Ятрофобная Галлюцинация

. История эта посвящена моей… «Сжигаем сердце горькими слезами». «Мысль о смерти вводит нас в заблуждение, ибо она заставляет нас забывать жизнь». «Если мы совершенны — зачем умираем?» «Равенство существует только в гробу». «Твой приход и уход не имеет значенья». «И даже мягкий знак в конце не сделает падение смерти легче».       Дадзай Осаму жил одиноким, совершенно неинтригующим и выносимо скучным существованием. И все бы ничего, только сам он своего тотального одиночества не понимал или напрочь забывал о его понимании. Ведь знаете как бывает, человеку свойственно желать себе лучшей жизни, а вот Дадзай…       «Человек ли я?» - он приложил свою ладонь к груди и хотел было что-то почувствовать, ощутить, дождаться ответа. Много вопросов он задавал своему сердцу. То уже открыто слало его нахер. Так Осаму думал, строя из себя несчастного козла отпущения. Как и у каждого дышащего существа, его сердцебиение учащалось при волнении, замедлялось во время насильного сна. Единственное отличие от четырехкамерного насоса крови любого другого человека была исключительная тишина, так что в нормальном состоянии своей кровеносной системы приходилось периодически удостоверяться.       А вот Дадзай и человеком-то себя не считал, о какой лучшей, а уж тем более жизни может идти речь? Такому хорошо знакомому психологам типу личности, как Осаму, следовало бы отлучиться от мира сего, да спрятаться за собственной тенью, ища спасение в кривом отражении серебряной чайной ложки. Но почти мертвое сознание, таившееся где-то за янтарной радужкой глаз, за границами обыденного человеческого принятия, не видело всей ничтожности своего жизненного цикла. Он играл в игру, мечтавши сделать все приказанное ему в точности до наоборот. Подобно шелудивому псу. Опять же, это его личные размышления. Глупая привычка, и с этим Дадзай не спорил. Он вообще мало когда мог позволить себе опуститься на несколько ступеней эволюции вниз и вступить в перепалку с недалеким имбецилом. Уж поверьте, таковыми Осаму считал всех окружающих людей. Вы имеете право оскорбиться, только давайте вспомним, что Дадзай уже много лет одинок и живых недалеких имбецилов в его кругу общения попросту нет.       Он жил в своем кино, будучи своим же режиссером. И в рамках этой истории Осаму жертва, таившаяся под куполом своего величия. Он так решил.       Когда в Морг завозят новые тела, дабы сверкающие на тот момент глазки насладились изящными сдохнувшими, но все еще упругими грудями мертвецов, Осаму выходит покурить на балкон, что и балконом назвать трудно. Это обделанное со всех сторон металлическими листами помещение три на три с одной лишь лампой и дряхло гудящей вентиляцией. Там Дадзай был в том одиночестве, что люди не понимают с особой яростью. Добровольное одиночество все презирали больше всего. Так ему мутно думалось и казалось. Никто никогда (исключение, конечно, есть, но вам, как читателю, стоит чуть стерпеть) не глядел на Осаму с той нежностью, с какой он смотрел на себя же в размытом отзеркалье гладкой поверхности металла. Он достал из кармана строгих брюк скомканный листок бумаги и повертел его в свободной от папиросы руке. «Раздражает это состояние. Уже десять лет унижаюсь до обычного курения и все каждый раз обещаю себе кончить, да не могу. Чешется покурить, вот и курю. Медсестры жалуются на едкий дым. Купил им конфет в извинение, не понравились. Теперь терпите, пока не сдохнете. И без конфет терпите».       Вслух читалось с особой противностью. Якобы сам голос, который нарушал железную тишину, бесил не меньше, чем назойливые медсестры, что вероятно враждовали не с самим Дадзаем, а с его дурной привычкой. Но скучно было до дрожащего ужаса, потому Осаму и читал свою заметку, сделанную им же давним вечером этого года. Чернила уже поплыли по молочному листу. Было написано еще что-то, да пролитый на брюки виски окончательно лишил возможности то видеть. А сам Дадзай уж забыл, что именно писал. В бреду хоть интересно было, а сейчас и умереть скучно.       Сначала дым сбивался в густые тучи под самым потолком. Вентиляция работает совсем слабо, да и Дадзай курил столь много, что будь в холодном морге хоть десять вентиляций и пару распахнутых настежь окон в придачу, щиплющие остатки выкуренного крепкого табака все равно не успевали бы выветриваться, оставляя после себя лишь угасающее желание впитать весь «человечий» гнев в бледную забинтованную кожу. Но иногда даже от своеобразной ласки сигарет нужно отдыхать. И пускай Осаму выходил на улицу довольно редко, то и дело обходя диалоги и несчастные знакомства, обычное пребывание в продуктовом магазине было сущей пыткой. Этим объяснял он новому собеседнику свою нездоровую худобу и хрупкость, бледность кожи, грубость волос. Рассказ блистал социализацией, возбуждая льстивой бархатистостью. Несмотря на отвратность общения, человеку оно просто необходимо, даже если человек этот и не человек вовсе.             Собеседник слушал его внимательно, молча, словно мертвый, и будто бы боясь вздохнуть. Осаму разочаровался. Он думал услышать хоть что-то, но только его отвратный голос продолжал отзываться эхом в полупустой прострации. Может, дело в самой невозможности горе-социопата заинтересовать и подбить недавно доставленного трупа на разговор? Хотя сам Дадзай не был уверен, что стоит вот так вот удовлетворять свои потребности коммуникации, ведя светские беседы о существовании с каким-то мертвым мужчиной лет сорока с приятными светлыми волосами и красным обручем веревки на шее. Лежал тот смирно и даже глаза открыл перед смертью, словно специально для Осаму, чтобы тот мог заглянуть в их туманную глубину, уже переглядываясь с тамошним своим отражением.       Забинтованные пальцы проскользили по массивной мужской груди, сжимая ее якобы не по сексуальному влечению, а чисто для достоверности процесса постепенно уходящего тепла. Голос шепотом ударился о стены морга, с таким же дребезгом разбиваясь о нецельные, расчлененные по детской прихоти иные тела. Шучу. Телами тут будут названы сделанные Дадзаем из бумаги подделки в виде различных млекопитающих. — Ты еще теплый… Я все мечтаю, как приведут мне живого. Которого не жалко будет, – Осаму чуть прикрикнул и добавил контекста, чтобы не казаться себе же каким-нибудь маньяком. – Я вскрою ему брюхо, да он от боли так и завоет. А тебе-то что. Мертв есть мертв. Хоть режь, хоть целуй – не воскреснешь.       В том самом шепоте все еще слышалась мелодичная грусть. Но, как и все самое прекрасное, она быстро растворилась в воздухе вместе с выпущенным из покусанных уст табачным дымом. Своим острым существованием сигареты затапливали печаль, да так, что и не было ее в мыслях боле. Лампа пару раз моргнула. Теперь в морге царила тишина. Представить трудно, но дыхание одного единственного живого здесь было безумно тихим, больше похожим на мурлыканье. И правильно, ведь дворовым котам, что от безысходности ходят ночевать в места окончательной регистрации, положено и мурлыкать, и дышать. Дадзай не любил кошек. Они казались ему отвратительными, эгоистичными и, что самое удивительное, шумными. Его очередное самовнушение. Вопрос времени, когда же Осаму повстречает собаку, которая будет вилять хвостом и без умолку лаять, испепеляя чужую душу человечьим взглядом.       Так выкурилась еще одна пачка сигарет, так был изнасилован еще один труп и накормлен потрохами один черный кот. Вас успокоит тот факт, что Осаму сегодня совсем не ел, так что и сырая плоть вряд ли бы зашла ему также как и надоедливому представителю кошачьих. Кто бы что ни говорил, а день сменяется вечером, потом идет и темная ночь. Это самое чудесное в людской жизни. Можно наблюдать за скоротечностью времени и думать, будто бы тебя эта напасть обойдет сторонкой.       Удивительно, но о каком-то очередном трупе очевидного суицидника читатели знают куда больше, чем о главном герое всея действия. Сейчас внешность мало влияет на восприятие личности. Я в этом почти уверен. Взять, например, лягушку. Она вон какая уродливая, а удостоилась чести стать объектом исследования на уроках биологии. Несмотря на то, что и скальпель пачкать жаль, детям все равно весело играться с ее тельцем.       На столе, заваленном всем, что можно найти в морге, лежит досье и пару фотографий мужчины.       Высокий, чуть выше, чем вы могли бы себе представить в самом начале, загадочный и по-забавному взрослый. Его взгляд, пустой и лишь изредка заинтересованный в своей же некрофилии, смотрел на людей и котов с презрением, с большим не глядел и глядеть не хотел. Умелые тонкие руки с изощренными мастерством хирургии пальцами совсем не умели дрожать. Шея, хоть казалась сломанной и какой-то кривой, каждый раз гордо удерживала голову, удушаясь чересчур натянутым бинтом. Одет всегда строго даже тогда, когда приходилось ему почивать в своей комнате. Так он и заваливается в охровом пальто на не расправляемый с далекого дня заезда в город футон. Каштановые волосы, что будут также названы русыми, вовсе потускнели, лишившись мягкости и блеска. Пряди лежали на нешироких изрезанных плечах, прятавших всю физическую боль под молочного цвета рубашкой. Штаны всегда выглядели выглаженными, опрятными. На самом деле их владелец просто не желал каждое будничное утро включать утюг, вот и относился к всякой стрелочке с трепетом. Отрицая всей своей активности, Дадзай Осаму все же периодически менял потертые резиновые перчатки. Он носил их от некой паранойи, да и сама работа в морге принуждала к такой гигиене. Если подумать, голая кожа рук никогда не касалась мертвых тел. Это и являлось оправданием косвенной чистоты души. Пачки сигарет, хоть кончались быстро, но служили вечным предметом роскоши, носившимся исключительно в правом кармане медицинского халата и левом в брюках. Зажигалка все время терялась. Не было ей места ни на рабочем столе, где и без того все заставлено, ни в стоящем подле балкона буфете. В морге шкаф с красивой посудой и не только был необходим почти так же, как плеть. И то, и другое ласкало янтарный взгляд.       Дадзая могли бы уволить, но никто не смел лицезреть или тревожить его одиночество, что начиналось от порога кабинета, а кончалось где-то в самой глубине правого предсердия.       Осаму насилует трупы по собственной похоти. И до какого-то момента он отказывался это принимать. Никто его никогда не заставлял. А знание его тайного увлечения каралось сломанной психикой или сопаткой (в силу своего телосложения, Дадзай мог ударить, но слабо, так что в основном средством наказания служил первый вариант). Отказался от неведения его старый во всех смыслах знакомый. Разговоры с живыми привлекали мало, потому общался социопат с Огаем только письмами, что писал от руки. Специально для удачного обмена конвертами, Осаму выбил ночью ломом металлическую дверь, отделяющую его кабинет от общего коридора. Да так и оставил ту стоять рядом, выполнять декоративную функцию.       Эхом по всему моргу раздавались удары кожаной плетки о не менее кожаную плоть. Каждый шлепок доставлял удовольствие самому некрофилу, в то время как жертва не жаловалась. Ни кровоподтеков, ни синяков. Одно сплошное разочарование. Сказать откровенно, не об этом мечтал Дадзай, докуривая после побоев последнюю на сегодня пачку сигарет. Он сидел на ледяном металлическом стуле посередине дохлой комнаты-кабинета и смотрел на то, как тягуче тянется сероватый дымок. Тихо. Даже кошак куда-то делся. На часах, висевших над буфетом, стрелки показывали без минуты полночь. Раньше эти часы еще и тикали, но Осаму приложил огромное количество усилий, чтобы заткнуть раз и навсегда нарушителя тишины. Так что теперь для шатена что ни миг, так почти ноль-ноль. И в обед он поглядывал на циферблат, якобы узнать время (оно ему даром не сдалось), и утром, а все было ровно двадцать три пятьдесят девять. — Как-то совсем томно.       Осаму принялся настукивать костяшками пальцев какую-никакую реминисценцию. Правильнее сказать, он бесцельно долбил по металлической спинке стула, вовсе не стараясь поймать ритм мелодии. — Что скажешь, Чуя? У меня есть музыкальный талант? Мать всегда горела желанием повенчать меня с искусством.       Взгляд пал в пустоту. Заполненное лишь воздухом и чуть-чуть дымом пространство значило для Дадзая Осаму абсолютно все. Та мания любви, привязанности сама нарисовала себе образ, действующий подобно наркотику. Каждая первая сигарета служила проводником в закоулки фантазии, позволяя вновь и вновь влюбляться в прекрасно видные голубые глаза, рыжие волосы, нежность кожи, что сам несчастный некрофил не мог коснуться. 過去              Однажды, если быть точнее десять лет назад, одним пасмурным утром, когда сами птахи встречают восход не пением, а молитвой, с полноценным ничтожеством произошло чудо. Уже тогда знал Осаму свое одиночество. Уже тогда он был знаком со сладостью поцелуя трупа. Однако, отличие все же было. Дадзай улыбался. Он был до безумства счастлив и предпочитал сегодняшним сигаретам вчерашний МДМА. Он пробовал и героин, но быстро понял: единственное, что испытывает облегчение в его теле после, так это мочевой пузырь. Вены на руках взбухли. Тогда он стал терять себя и массу своего тела. Бинты носил уже давно, научившись профессионально их использовать. Осаму не умел спать, дышать, видеть, чувствовать, знать, понимать, проникаться, печалиться. И даже страшно предположить, что из этого употреблено в переносном значении.       Побитое, бездушное орудие самоубийства сидело на мягком бархатном диване в кабинете Мори и смотрело в глаза напротив. Разговора не было. Осаму не владел таким навыком, чтобы произнести хоть слово. Огай же, поправив испачканный в коньяке медицинский халат, кажется, тоже не был особо требователен к диалогу. В его голове еще кружились некоторые мысли, не дающие говорить. Несмотря на всю неловкость из уст верховного здесь хирурга полились бензиновою рекою вопросы. Точнее выразиться, один вопрос, но зато какой! — Ты ебал труп? – Ринтаро переминался с локтя на локоть, осознано говоря лютый бред. Говорил он четко, заранее продумав и вопрос, и возможный ответ.       Осаму только молча, крайне активно закивал головой, все улыбаясь, будто бы ему предложили сходить на свидание по окончании домашней расчленёнки.       Как бы дело ни шло, но уже через минуту Мори со скрытым негодованием на лице провожал Дадзая до его места работы. Вчера у юноши был первый рабочий день. Морг стоял новой пристройкой к основному зданию госпиталя. Многие шутили, мол, медицина тут столь ужасна, что стоит строить больше моргов, нежели раскошеливаться на зарплату врачам. Все эти факты не мешали Огаю пачкать белые халаты в дорогом коньяке.       Образование, получившееся еще под контролем матери, позволяло сразу же начать заваливать рабочий стол различными приятными и не очень мелочами. Тут лежали и молочные зубы, и пособия для хирургов, бинты, сигареты. Зажигалки там не было. Так Дадзай помечал территорию. Скажите спасибо, что не приссывал углы. Хотя под героином он мог сотворить и такое. Этим же днем здесь появился взятый с ближайшей помойки буфет, часы повесились над ним же, тогда еще тикая. Плеть Осаму не успел приобрести, но оставил ей вакантное место на одной из полок.       Красивый блокнот с кремовой бумагой, купленный по дороге к ближайшему магазину, соблазнительно лежал на самом краю стола и как-то сильно выделялся на фоне всего остального здешнего беспорядка. Прицепленная к карману халата дорогая ручка несколько раз щелкнула, будто бы от безделья. Корявым подчерком на листе вывелось пару предложений. «Рабочий день прошел всего с тремя изнасилованиями. Уже ночь. Надо выпить какао, а то голова болит».       Даты он не подписывал никогда.       Мори наблюдал, подобно немой матери. Он навсегда запомнит Дадзая таким, даже если тот опомнится или наоборот сойдет с ума окончательно. Подмешанное в кружку с принесенным какао снотворное действовало отменно. Бинтованные руки не дрожали, обжигаясь и удерживая горячую простую кружку. Заядлый некрофил был неглуп и знаком с Огаем достаточно хорошо, чтобы знать его возможности и беспокойство. Решение, сделанное более чем спонтанно, выразилось в добровольном глотке. Осаму действительно нужно поспать. Только сегодня он даст слабину. Не стоит называть Дадзая самовнушителем или параноиком. Это всего лишь детское обещание. Ведь ему было только двадцать два года в ту ночь. Беспокойная голова мягко опустилась на кучу неразобранных документов. Взъерошенные волосы, кажется, не расчесанные с самого утра, закрыли собою умиротворенное лицо. Снотворное вот-вот должно было одержать верх. Наконец можно бесшумно выдохнуть. Ручка с глухим звуком упала из рук.       Под галлюциногенами может присниться всякое. От недоделанной железной дороги до синего гриба. Дадзай не произносил ни слова даже в сновидениях, только наблюдая за полетом своих грез. Заболела голова. Адски заболела. Осаму поклялся себе, что боле никогда не воспользуется снотворным. Во всем виновато оно, а не разноцветные таблеточки в виде зверушек у него в кармане. Именно под таким видом Дадзай употреблял МДМА, набивая этой сладостью все свои щели. Боль не утихала, но и сон не прекращался. На мгновение почудилось, будто бы воюет реальность с воображением. Выбора не было. Поманила за собою эта боль, что ощущается человеком нашего времени крайне редко. Заставила забыть и утопила в своем спектакле.       Осаму шел по мокрому от проливного дождя асфальту. В его ладонях крепко сжималось множество разноцветных таблеток. Каждая из них почему-то весила неимоверно много, падая, разбиваясь об тротуар, разлетаясь на стеклянные осколки. Дадзай остановился, для чистого любопытства и зрелищности превращая все оставшиеся МДМА в отпечаток битого стекла. Настоящая радуга распласталась на сером холодном асфальте. В небо он не глядел, не до этого было. Детская забава заставляла как-то ненормально и ядовито улыбаться. Осаму плел из осколков бусы. Своими руками плел, при этом очень стараясь. Он сам не заметил, а через минуту на его шее туго затянулась веревка, по-прежнему кажущаяся очень яркой на общем фоне тусклости. В груди сжалось. Руки все никак не могли дрожать, они и стягивали петлю сильнее. Дадзай сам себя душил. Рот раскрылся в немом крике, в неширокой груди забилось сердце, глаза бешено забегали по черно-голубому небу, уже ничего не видя. Руки, будто чужие, не отпускали. Сам злился на себя же несчастный некрофил. Сон никак не кончался. Стоило Осаму умереть, как все повторялось вновь. Он и не помнил теперь какой раз его детские разноцветные бусики до хруста въедались в шею. Тогда головная боль меркла. Когда что-то начинает до такой степени ныть и разрывать тебя на части, что ты способен этого вовсе не заметить, тогда то тебя убивает не ересь что. А ты понять не можешь, не можешь и все. Так поменялся Дадзай с галлюциногеном ролями. Химическая развлекуха пожирала его тело, становясь от этого веселей и наглей. В то время как сам Осаму чувствовал себя закрученной в банке одинокой таблеткой, пахнущей фенилэтиламином. Замечательный сон. Да какой запоминающийся. Проснись Дадзай тогда в фазе медленного сна, все равно вжался бы в стул, хватаясь за горло, да хлопая без конца ресницами на свое отражение в зеркале. Оно стояло сбоку стола.       С того то дня Осаму и не спал больше под наркотиками. Физически… Он все еще человек. Сердце забилось, стучась пульсом в нутро черепа. Его вовсе не напугал этот гнусный театр, скорее раззадорил. Так он себя утешал, в глубине мысли понимая свой страх. Карие глаза распахнулись. Нет, не в ужасе, в диком исступлении. Как правдоподобна была боль! Казалось, словно до сей поры кружилась и трещала голова, словно все еще душит тонкую шею веревка. — Проснулся-таки… Я все ждал, когда ты проснешься. Наблюдать за тобой спящим вовсе не интересно.       В кабинете никого, кроме Дадзая, не было. Только голос один на самое ушко шептался, странно воздействуя на восприятие мира. Второй сон? Наверно. В этот раз Мори перестарался с дозировкой. Осаму размахнулся и с силой упал головою обратно на стол, стараясь проснуться. — Что ж ты творишь, идиот? Останется синяк. Как звезда во лбу гореть будет. Тебе оно надо?       Боль была настоящей, даже не такой, как во сне. Осаму знал это потому, что не раз встречался с ней лицом к лицу. Потому, что смотрел на нее с наглой ухмылкой. Резко вскочил Дадзай с места, разворачиваясь и гремя заполненными под завязку карманами. Никого, пусто. Он все судорожно ходил по комнате, заглядывая то туда, то сюда. Резко стала ощутима незаметная ранее тяжесть таблеток, оттягивающая карманы к полу. Наклонившись под стол, дабы убедиться в полном отсутствии людей и там, растерял Осаму все свои веселые препараты, будто бы посеяв их по кабинету. А шепот приятный, отличавшийся от голоса Дадзая, все продолжал, специально подначивая. Разум терялся, да все слушал. — Я только пришел к тебе, а ты сразу в прятки играть? Успокойся. Я рядом. Увидишь ты меня позже, если захочешь увидеть. А ты уже как ошарашенный меня все сыскать желаешь. Я прав?       Дадзая осенило. Он взял свой блокнот, поднял с пола ручку и огромными пускай тощими буквами вывел свой вердикт, при этом слегка посмеиваясь. «Я сошел с ума. 17.11.2012».        Неизвестно откуда Осаму резко вспомнил сегодняшнюю дату, но ведь и гарантии в ее подлинности нет. Смех отразился. Не эхом, словно кто-то передразнивал Дадзая. Он подскочил к зеркалу, сел перед ним на колени и взмолился, подобно птахе сегодня с утра. Мелодией лился нежный шепот. Если Мори приходилось беседовать с социопатом бензином, то неведомое чудо с Осаму шепталось винным ручейком.       В «серебряном» зеркале увидел конченный псих не только свою безумную морду с глазами шесть на девять, но и прекрасное создание, которому будет посвящен не один стих, написанный бинтованной рукой. Мальчишка сидел на отраженном стуле, стоящим по обыденности в середине кабинета, вальяжно свесив ножку с края, вторую же подобрав под себя. Он улыбался так легко и пряно, что свело у Дадзая и ногу, и руку, и мозги в кучу сбились, и даже глаз задергался. — Я проиграл, получается? Да уж, в прятки я еще ни разу не проигрывал. Ты чокнутый псих! В курсе, да? Надеюсь это не заразно.       Осаму молчал точно так же, как и делал это ранее. Но если с Огаем ему попросту не хотелось разговаривать, то тут у него онемел язык. Есть что-то вроде поверья. Если хотите стать бессмертной музой для наркомана, заставьте его вас увидеть. Этого будет достаточно. Правда, само поверье про художника и разбитое сердце, но сейчас это неважно. Осаму не умеет рисовать, да и как можно разбить полый фиброзно-мышечный орган?       Прелестный юноша зашагал по комнате, двигаясь плавно, будто бы завораживая. Дадзай не мог оторвать взгляда от зеркала. Он боялся отвлечься хоть на секундочку, не хотел потерять то, что приобрел посредством годовых мук и употребления наркоты. Невысокий мальчишка подошел к хлипкому телу, забинтованному по всей своей худой площади. Руки невообразимо ласково опустились на узкие плечи, совсем не касаясь оголенной местами кожи. Прикосновение было невесомым, так что Осаму чувствовал лишь странное тепло, которое сам он себе и выдумал. Шепот в очередной раз прошелся табуном мурашек по изрезанной канцелярским ножом белизне. — Осаму, Осаму, Осаму… Как долго ты меня ждал. Посмотри на меня. Я здесь, Осаму, - говорилось все это легким приказом и сказочной лестью, - я ведь тоже хочу насладиться красотой твоих глаз.       Дадзай поплыл. Стоило ему послушно развернуться и в надежде утонуть, как в комнате повис пустой воздух, ничем не отличавшийся от того, что видел Осаму и вчера и всю свою жизнь. Пропало, растворилось, въелось в память, поманило, запечатлелось. Впади он в обморок с высоты своего роста, очнулся бы под надзором Огая, стоило бы тому заглянуть к горе-некрофилу через часок. Спасение крылось в том, что стоял Дадзай на коленях перед зеркалом, да все тряс его из стороны в сторону. Пока оно не упало и не разбилось, как все последующее существование янтарного покоя. Так станет известно вам, что это было первое самовнушение, уже далекое от обычного обещания. В висках предательски било. Осколки зеркала самую малость напоминали те дребезги таблеток. Это был единственный раз, когда руки его задрожали. Так был дан обет вечной непоколебимости конечностей, последнее обещание. Порезы от чрезмерной остроты зеркала кровоточили, но сейчас не до них. В голову влезла мысль, что все от таблеток и, мол, выпьет еще, и вернется к нему дар любования! Наглотался, молодец. Вот и валяйся теперь с пустыми карманами у осколков зеркала до самого утра. Мори все же зашел в ту ночь. Таблетки отобрал и, подобно строгой матери, отругал. Осаму не слушал. Он рисовал свое живое видение, что сидело сейчас перед ним на подоконнике и попивало прямо из горла вино. Глупая улыбка никак не сходила с бледного, чуть ли не зеленого лица. А он все выводил изящные линии, потом показывал их Мори и дальше рисовал. Позже Ринтаро скажет ему, что Дадзай всю ночь просто чертил круги и демонстрировал их главному хирургу с таким восхищением, будто бы на листке бумаги был написан чей-то великолепный портрет.        Побитый юноша все не мог отойти от того, что видел ясно и четко. Попробуй докажи ему асуществование манящего дышащего тела. Осаму впадал в депрессию и в ту же минуту выходил из нее, расщепляя свой кожный покров щелочью, что должна была бы служить исключительно для экспериментов. Бледные руки покрылись химическими ожогами и даже бинты не могли бы скрыть их все, предательски натирая больные места. Чувство боли стало называться противным, но уже поздно что-либо менять. Все тело жгло, отказываясь принимать свою реальность за побочный эффект наркотиков.       Дадзай лежал на диване в принимающем кабинете Мори Огая и смотрел в потолок, куда приклеил на скотч свои рисунки. Рост позволял дотянуться, да и Ринтаро, зайдя во время обеда в кабинет, жалоб не высказал, сразу же удалившись за дверь и боле не тревожа. Осаму медленно сходил с ума, будучи уверенным в уже полной завершенности этого процесса. Он хотел бы принять в себя еще, вновь заглотнуть пару доз разом, чтобы снова прозреть. Так страстно и считал, и любил. Рассматривал он свои рисунки то ли от боязни забыть прекрасный образ, то ли от обычной балды. Вспомнилось ему как Мори с яростью вырывал у него изо рта и из рук оставшиеся таблетки, как бил по лицу, стараясь привести в чувства, как тащил на своей спине до кабинета. Осаму давился. Его рвало. Огай пытался напоить того водой, да шатен все нос воротил и блевал без остановки…       Делом Осаму Дадзая уже несколько раз интересовались психбольницы. Только вот Мори никому его не отдавал, каждый раз выдумывая странные отговорки и неловко посмеиваясь. Теперь все считают Дадзая не просто психом, а еще пьяницей, осеменителем, шлюхой, так и клеймо «девочки главхирурга» прицепилось. Не думайте, что Осаму не пытался лечиться. Он пил прописанные ему успокоительные, снотворное, и даже чай с малиновым вареньем. Ходил на какие-то встречи с психологами, только вот ничего не помогало. Каждый взрослый человек видел в тогда еще молодом Дадзае некий сгусток всего человеческого дерьма. Он казался безнадежным, неспособным жить. Возможно, так и было бы. У Ринтаро нутро чесалось помочь. На то были причины. Он и подбодрял, и сказки черкал в письмах специальным врачебным подчерком, дабы Осаму вместо нарушений дозировки разгадывал написанное. А ведь помогало. Но не сейчас, когда обычные геометрические круги казались намного увлекательнее, чем сто таких докторских писанин. Не сейчас, когда начиналась ломка.       Некрофил гонялся по кабинету подобно психу (по-другому ему несвойственно). На пол с удивительно тихим грохотом летели книги, что стояли в стеллаже за столом Огая. Белесые страницы рвались. Статуэтки в виде странных животных, каких Осаму никогда не знал, разбивались о пушистый ковер. Бились они будто бы по привычке, ведь приземление их было более чем аккуратным. Нечеловеческие глаза искали по кабинету надежду лицезрения. Страшно было медсестрам проходить мимо таблички «Главхирург Мори Огай», слыша там звуки сокрушения. Имени божественного юноши Дадзай не успел спросить, потому и звал его Чудом. Руки не дрожали, хоть им и хотелось. В дрожь впало все тело, кроме них. Даже зрачки на медовой радужке колебались. МДМА нигде не было. Зато на подоконнике оставленные кем-то сигареты пахли очень недурно. Осталось только найти зажигалку. Секунда поиска посчиталась бессмысленной. Осаму сел за стол, что стоял посередине кабинета, в самом эпицентре созданного хаоса. Взял ножницы, которые Огай по своей настороженности хотел забрать, да увидев занятность Дадзая в другом виде деятельности, решил не беспокоить. Содержимое хорошей дорогой папиросы высыпалось мелкой стружкой на белый лист бумаги, не успевший ночью попасть под горячую руку художника. Цианистый водород, стеариновая кислота, никотин и кадмий. Осаму знал наизусть весь состав обычной сигареты. Воспользовавшись тяжелым пособием, Дадзай растолкал каждую щепочку, после чего жадно вдохнул. Сигарет в пачке было много, так что в тот час, если быть точнее ровно в три дня шестнадцать минут, еще совсем молодой хирург с пустыми карманами мог бы задохнуться. Взгляд ограничивала темная виньетка. И только повернув голову в сторону от желания посмотреть в окно, пускай даже туманными глазами, Осаму в очередной раз удивился не такому уж внезапному появлению его рыжевласого спасения. Будто бы у новорожденного соловья, наконец, прорезался рваный голос. — Имя. Скажи мне свое имя. Сейчас же.       Он молил, словно не прося пощады, а наоборот ища смерти. По бледным щекам потекли слезы, капая по сие притяжению ( по земному, если быть точнее) с подбородка и впитываясь в расчлененные сигары. На все это лживо очаровательный мальчишка лишь улыбнулся, повторяя свое приторное выражение лица. Тонкие ноги, всего то на чуть-чуть короче чем у самого Осаму, вышагивали по направлению к столу, проводя изящными пальцами по самому краю, задевая раскиданные документы. Те не шелохнулись, но Дадзай видел, будто бы взаправду двинулись нарицательные листы. Стоящий рядом юноша не касался чокнутого психа, хоть тот и пытался протянуть к нему свои бинтованные руки. Теплый шепот успокаивал, и плакать более желания не было. — А мы разве не встречались раньше? Ты забыл мое имя? Мне следует разочаров- — Нет! – Осаму перебил, приподнимаясь на руках и смотря в самое дно голубых глаз, что виделись ему чудесней всех. — Прошу простить меня. Я сожалею! Сам не пойму как вышло все вот так, я стою пред вами на коленях, пощады нет. Я конченый мудак.       Дадзай вздрогнул. Он сам не ожидал от себя такого, но ведь есть люди, что пишут шедевры, будучи в хлам пьяными. Осаму станет относить себя к таковым через некоторое время, только перед этим вычеркнет из записи слово «люди». В момент, когда социопат и его прелестный самообман (что схож боле с надеждой) впали в шоковую прострацию, Дадзай все рылся на полочках у себя в голове. Он был поражен личной тупости, раз мог когда-то так опрометчиво забыть столь дивное личико и наверняка не менее дивное имя. Ясный мальчишка засмеялся, звонко и хрустально, что даже битые осколки статуэток, кажется, задрожали от тонкости смеха. Он весьма интеллигентно прикрыл расплывшиеся в улыбке малиновые губы, уже через минуту трепетно вещая Дадзаю своим привычным шепотом. — Чуя. Это мое имя. Ты, конечно, то еще дерьмо человечье, но вот так вот шарахаться от каждого моего вздоха… Это уже перебор.       Такой нежный голос говорил столь забавные вещи. Осаму улыбнулся. Карие глаза смотрели в голубые, не отрываясь уже очень давно. Часы замедлили ход, до такой степени, что стрелки с шестнадцати минут ушли всего на семнадцать. Молчание это долго тянулось. Пока легкое опьянение не ударило в голову, пока не высохли слезы, и пока вновь не потянуло в обморок.       Днем Дадзай проспал часа три, спросонья получив оплеуху от Ринтаро, что нашел его отключенным за своим разгромленным столом с раскрошенными сигарами. Первую встречу Осаму забыть не мог. «Его глаза цветом похожи на те голубые таблетки. Названия не помню. Какой-то лед». 遠い過去 — Не плачь, очнись, ты дома на тахте. Я больше не хочу тебя пугать Рассказами об опытах в телах. Я мог бы ещё много рассказать Про абажуры с родинками вдоль- Вчера я подарил тебе такой… Когда они сказали мне «постой!» Я промолчал махнув на всё рукой…       У импровизированной сцены, в строгом тиранском одеянии, затянутом на юном теле с ужасным старанием, стоял мальчишка, читая первый куплет песни с листа бумаги, насквозь пропитанном слезами. — Хей! Это было так отвратительно. У тебя ужасный голос! Ни капли не стараешься! В какого ты такой…       Совсем молодая девушка, которая явно не достигла того осознания мира, когда можно начать воспитывать ребенка, волокла за собою с занятий хора того маленького мальчишку лет пяти. Тот еле успевал перебирать худощавыми ногами. Мать крепко сжимала его за запястье, а он и не сопротивлялся, привыкши с самого рождения помалкивать о своей боли и неприязни. Противный девчачий голосок все трещал и трещал, правда вот, его уже не слушали, за что получили по шее и лицу. Так в монологической борьбе дошла парочка до одинокой комнаты под самой ветхой крышей дома из двух этажей, где-то на окраине уездного кольца. — Столько сил убивала, чтобы ты хоть чего-то добился в жизни! Мог бы поблагодарить меня за то, что я тебя родила! Неблагодарное ничтожество… Повис на мне своей ничтожностью!       Шлепок по бледной, совсем детской коже раздался дребезгом по ничем не заставленной комнатушке. Мальчик не плакал. Он только сидел в углу, куда его швырнула мать, и считал трещины штукатурки. 前の過去       Знаете, у Осаму были проблемы с памятью и своего детства он почти не помнил. Так что грубые оскорбления матери наверняка чересчур приукрашены. И в тот день все обошлось одним лишь негодованием, одним единственным ударом.       Вот почему Огай отдаленно напоминал Дадзаю его маму. Он часто видел ее в глазах Мори, иногда даже посмеиваясь с этого забавного совпадения. Вот сейчас, попивая горячий шоколад и посиживая на холодном подоконнике госпиталя, бинтованный шатен все думал и думал, оставаясь в полном, как казалось мимо проходящим интернам, одиночестве. Мало кто мог бы предположить, что совсем подле хлипкой социопатической фигуры может находится еще кое-кто, ласковый и такой необходимый. После очередной лекции от глав хирурга по поводу «наглого и неописуемого поведения!», Дадзая не пустили в его кабинет к новоприбывшим трупам. Якобы таково было наказание. Потому и пришлось просиживать часы в общих коридорах, потратив последнюю мелочь на стакан сладкого какао. Как назло, сигарет и наркотиков под рукой не было. Он мог бы легко достать и то и другое из проверенных источников, но... — Прекращай! Лучше купи мне попить, тут прохладно.        Чуя подошел совсем близко, приподнимаясь на носочки и щелкая перед глазами Осаму пальцами. – Иначе я уйду и вернусь только завтра. Тебе ведь будет плохо без меня. Опять наколишься херни всякой. Мори-сан будет горевать.       Рыжевласый замолк, делая пару шагов на месте и яростно сжимая ладонь в кулак. Он был зол и отчитывал Дадзая почти так же, как и Ринтаро. Только вот делал это с некой нежностью в своем беспокойстве и огромным сарказмом. Осаму терпеть не мог, когда о нем пекутся, однако сейчас он даже засмеялся, вскидывая руки над головою и игриво сдаваясь. — Ты такой эгоист, Осаму.       За большим трехкамерным окном поздний полдень сменялся светлыми сумерками. Чуя сидел рядом. От стекла шел вечерний холод. Горячий шоколад давно кончился. Там, на улице, бушевал ветер, срывая с деревьев бледные листья. Сейчас ноябрь и Дадзаю ничего не останется, кроме как скинуть свое тело с крыши морга. Ведь он обязался перед своим Чудом не нюхать и не глотать наркоты, а другого смысла бытия попросту нет.       Недоделанный некрофил предполагал реакцию, какой одарит его Чуя, узнавши о всех скрытых замыслах суицидника. Он усмехался своим представленным картинкам в сознании, иногда по привычке вскидывая бровью. Заметок еще не делал. — Я все знаю. Не надо делать такое тупое задумчивое лицо. Это раздражает.       Никто никогда не мог заставить Осаму так часто смеяться. Несмотря на это, сейчас он безудержно хохотал от напыщенности своей собственной фантазии.       Дадзай хотел опробовать другой метод пьянства. Принимать МДМА было уже не так интересно. А алкоголь вреден для здоровья. Ну надо же. Прямо перед ним сейчас сидит великолепный мужчина, пускай и ниже него самого, но вы только гляньте! По сравнению с Осаму, Чуя действительно смотрелся куда массивнее и сильнее. Это сам кареглазый для себя вывел, так скажем, сделав выводы, рассматривая себя и Чую в туалетном зеркале. Как оказалось, в общих коридорах без стакана какао очень скучно, потому ненавязчиво они перебрались в туалет. Тот был никому не нужен, так как сейчас уже вечерок и все, кто мог бы им помешать, разошлись по домам. Только Мори остался в кабинете, убирая после рабочего дня оставленный Осаму срач.       Совсем одни в пустом ледяном помещении. Босые ноги обжигались о кафель. Он был местами треснувший, но это сейчас неважно. Дадзай не верил своим глазам, кажется, погружаясь в неведомую прострацию и жадно пожирая Чую своим взглядом. Рыжеволосый же сидел на прикрытом крышкой унитазе совсем голый и, разведя в сторону слегка розоватые колени, дрочил. Его ладонь, что пропорционально была больше, чем надо было бы, оглаживала немаленький член, проходясь пальцами по всей длине. Заострив свое внимание на телосложении Чуи, станет непонятно откуда у него взялся столь милый рост. Широкие плечи, накаченные руки и торс, спортивные хоть и худые ноги, двадцатисантиметровый пенис, острые скулы, забавно смотревшиеся в дуэте с довольно детскими щеками. Глазки, по цвету напоминающие «голубой лед». Рыжие волосы, которым даже ассоциации не придумать, длинноватые для парня, но все же красивые и мягкие (не такие как у Осаму). Чуя, в этом прошлом, был одного с Дадзаем возраста, может чуть младше. Манящие изгибы, тихие вздохи и приятный аромат недавнего горячего шоколада, что остался на коже. Шатен еле контролировал свое дыхание, сам нехило возбуждаясь от этой картины маслом. Он знал как ему будет тяжко не мастурбировать на рыжевласое чудо хотя бы в течение этой секунды, потому и пустил руки себе в штаны, уже готовясь закатить от наслаждения глаза и пасть на холодную стену кабинки. — Куда? Стой смирно и смотри. Я не давал разрешения колебаться.       Так рявкнул ясный мальчишка, все не останавливаясь. — Смилуйся…       Дадзай говорил на издыхании, не в силах замереть по приказу. Не такой смерти он желал. — Я сказал, остановись и не смей себя трогать, Дадзай Осаму.       Останется неизвестно как в таком положении Чуя мог столь уверенно оглушать некрофила своим голосом. Сам Осаму не понимал такого, он возбудился, будто бы при виде мертвого трупа. Но Чуя был жив. Он двигал своей рукою сам, дышал так громко, разбивая своим дыханием кафельное молчание, говорил лестным приказом, отдавая громогласные повиновения и безумно этим завораживая. Дадзай обессилено упал на колени, упираясь руками в ледяной пол, выложенный плиткой. На лице Чуда рисовалась протяжная ухмылка. А Осаму все не мог коснуться ни себя, ни Чуи.       Чуть позже ситуация примет менее романтический и страстный характер. — Он там обкончался! – с яростным возмущением и громким воплем орала в самое ухо Мори уборщица, в обязанности которой входило убирать поздно вечером больничные комнаты гигиены. — У мальчика переходный возраст.       Огай нелепо выгораживал Дадзая, уже зная некие подробности, демонстративно, будто бы все это не будит в нем интерес, читая газету трехдневной давности и сидя за своим идеально убранным дубовым столом. — Ему тридцать два года! Мори-доно!       В конце концов не выдержав показного игнорирования, женщина в крайне зрелом возрасте покинула кабинет, продолжая возмущаться. Огай перевернул страницу газеты, громко выдыхая. — Дадзай… У меня к тебе есть несколько вопросов… Он беседовал сам с собою, заранее выдумывая предположительные ответы трудного ребенка.