Ятрофобная Галлюцинация

_ _ _

«Ведь ты и молод, и красив…»

現在時刻

      Гробовая обеденная тишь накрыла собою морг и поликлинику. На улице жарко. Окно в кабинете глав хирурга открыто нараспашку (хоть прыгай). Было слышно как пролетает коньячная муха, бьется умиротворенное сердце. Только по кабинету вдруг раздался противный звонок телефона, что нарушил эту лестную идиллию. «Yooooo! Yooooo!»       И звучал этот похожий на крик самурая рингтон так громко и погано, что Мори, до этого мирно дремлющий с медицинскими книжками в обнимку, подскочил в своем кожаном кресле, на свой грех также громогласно выругался и еще секунды три пытался понять местоположение назойливого мобильника.       Обнаружив источник беспокойства, на звонок ответить все же пришлось. Огай долго ждал этого разговора.        Из динамика послышался зрелый мужской голос, приятный и как-то по-домашнему уютный. Мори поддался странному волнению.        Беспокойный одинокий родитель, готовый ради прощения своего драгоценного чада сделать все на свете, сейчас виднелся в блеске фиолетовых глаз хирурга.

...

       Разговор длится уже долгую минуту. Мори ходит по диагонали из угла в угол, подобно шахматной фигурке, нервно покусывая внутреннюю сторону щеки. — Ты наша… моя последняя надежда. У него ясные проблемы с головой. И в таком случае я могу обращаться за помощью только к тебе. Ведь иным психологам я не особо доверяю… — Да… Да… Я обязательно поговорю с ним на эту тему, Мори-сан. Можете пожалуйста не называть меня единственной надеждой? Так вы сами закапываете его в землю. Я ценю ваше доверие. И давайте будем честны, что вы просто боитесь. Боитесь существования возможности засунуть Дадзая в психбольницу. Все творите подальше от его глаз и ушей… Не хотите, чтобы он знал. Я прав? — Ты не понимаешь всей трудности ситуации, Сакуноске. — Обращайтесь ко мне подобающе. Мы еще не стали друзьями.       Одасаку был необычайно зол и раздражен. Он прямо хамил Огаю за дерзость, что тот в свое время даже не заметил.       Телефонный разговор начался весьма спокойно. И только потом (буквально через пару вздохов) плавно перетек в что-то, что так выводит Сакуноске из себя. — Если я согласился, то поймите же, что я не готов работать и над очищением вашей совести. Чувство вины вас гложет.        Напряжение росло только с одной стороны провода. Мори же был счастлив и благодарен. — Вы отчитываете меня, будто бы я дитя какое-то, Ода. И вам тоже стоит принять одну не такую уж значительную вещь.        Пару секунд молчания. Именно в такие моменты кажется, что прервалась связь. На самом же деле Огай просто размышлял, легонько постукивая указательным пальцем по панели своего телефона, прижатого к уху на миг разговора. Он не мог прямо сейчас сознаться в истине своего беспокойства.       Мори не дали договорить, чем несомненно спасли от жуткой неловкости.       Подобно снегу в жаркий ноябрьский обеденный час, Осаму, пнув ногою дверь кабинета Ринтаро, крайне вдохновленный непонятно чем, ворвался в неприступный и скрытный мир своего «опекуна». Его лицо, хоть и синюшное, светилось неописуемым восторгом. Воротник рубашки был замят и чем-то испачкан. Волосы, торчащие по своему обыкновению во все стороны, сейчас казались какими-то особо встревоженными. Белый, но со временем ставший более молочного цвета, халат еле держался на нешироких плечах. От худощавого и длинного тела несло запахом сигарет. Раньше он не был ощутим столь резко, как сейчас. Может же быть, так только чудилось Огаю, или сам некрофил ранее пользовался духами.        Из докторских рук моментально пропал телефон, теперь уже спрятанный где-то между стопками медицинских книжек. Звонок прерван. Несколько гудков. А Дадзай вальяжно и с харизмой встал в уверенную позу, опустив руки себе на бока, да так и завопит на весь этаж своим волчьим воем. Мори больше не вздрагивал от таких резких порывов искусства в лице Осаму. Он наоборот надеялся на них, иногда даже настаивая на том, чтобы горластый некрофил напел ему какую-нибудь рекламу по радио или детскую песенку, что тому доводилось слышать ранее. — Как только вы умрёте, я спляшу На свежевырытых могилах вальс. Я этот вечер снова задушу, Я уничтожу все, что есть от вас.       Тут он припрыгнул и прокружился вокруг своей оси, мечтательно прикрывая глаза и весьма грациозно прогибаясь в спине. После же Осаму соизволил продолжить пение. — А после я добавлю крепких слов, Направлю их в ваш адрес под землёй, Я буду чужд и полон всех основ, Я буду безымянный и чужой!       Слова песни не так уж и интересовали Мори, зато Дадзаю они несомненно нравились. Да и выл он вовсе не для того, чтобы Ринтаро вдумывался в смысл этих предложений.       Бинтованный хотел бы пропеть этот второй куплет и раньше минуты на две. Да вот Огай был занят и пришлось выжидать своего звездного часа за дверью, невзначай подслушивая тайное, ставшее явным.       Как только представление кончилось, Осаму взял с полки стеллажа какую-то книгу и быстро удалился в свои низы. Огай лишь промолчал и провожал взглядом, что был полон жалости. Он знал о спрятанных в страницах этой книги сигаретах. Они лежали без упаковки. Каждая между отдельными листами.        Спускаясь быстрым шагом по лестнице, будто бы Мори мог догнать и отнять пособие по гинекологии, Дадзай шутливо посмеивался. Ему казалось, якобы его выступление отвлекло хирурга от желаемой сердцем патологоанатома цели. Притворяясь всевидящим и невообразимо хитрым, Осаму споткнулся о собственные туфли и свалился на колени, чуть не выронив книгу. Понимая, что сейчас на шум упавшей плоти сбегутся все, кто желает помочь инвалиду, кое-как и ползком Дадзай все же сбежал с места крушения. Жаль, что на миг «пьянства» нельзя было запереться в своем кабинете, дабы никто не беспокоил.       Сначала бесцельно бросив книгу на заваленный хламьем стол, Осаму прошелся пару раз по всей площади своей прострации, периодически щелкая пальцами, будто бы что-то в уме измеряя. Брови сведены к переносице, взгляд потуплен и был явно на чем-то сосредоточен. Всплеск ярости каждый раз сопровождался и всплеском рук. Это было чем-то вроде привычки. Будучи взбудораженным своими собственными измерениями, Дадзай оставил попытки рассчитать количество выкуренных сигарет по своей дневной траектории ходьбы во время курения. Каждые семь шагов равнялись одной третей от одного бычка. Можно было бы поступить куда проще и посчитать окурки. Но Осаму никогда не оставлял их, тут же растирая между ладонями остатки табака.        Устало усевшись за стол и наконец открыв нужные страницы, Дадзай решил, что трапеза сию минуту должна начаться.       Раз сигарета. Вторая. Третья. В скором времени вся книга была прочитана от корки до корки.        Зной ноября проник и в леденящий душу морг. Прятаться было некуда. Теперь помимо вентиляции здесь тарахтит еще и эта гудящая, дующая штука с лопастями.        Чуя появился в дверном проеме. Его одежда была вся мятая. Будто бы кто-то специально выглаживал утюгом каждую складку. Он скрестил руки на груди и въедался взглядом в сидящего за своим столом мужчину. Кстати говоря, прошло уже пять лет, а Дадзай все не научился убираться, поэтому нередко выслушивал лекции со стороны рыжевласого, что был ярым приверженцем порядка.        Осаму докуривал последнюю сигарету, что нашел. Она лежала не в книге, а все время торчала за ушком у некрофила, подобно украшению. Бледные пальцы, что посинели не только от прилива никотина, но и от недавнего удара о металлические перила, с нежностью крутили потухший окурок, уже готовясь втереть его в кожу. — Ах, Чуя… Мой любимый… Мой ненаглядный Чуя..! – голос задрожал от очередной передозировки. Затем последовал кашель. Нет, не от сигарет. Дадзай просто подавился слюной, захлебываясь воздухом от переизбытка чувств. — Чего тебе, душнила несчастный? Нахер вентилятор спиздил у приемного отделения? У тебя тут и так холодильник! — Чуя, какой ты неправильный! Это называется не холодильник, а холодильная камера! В любом случае, это так неважно сейчас…       Осаму потянулся, на что по моргу пронеслось эхо хруста позвоночника. — Действительно. Ноябрь месяц, а ты морг продуваешь.        На пряном лице, что было таким и пять лет назад, нарисовалось саркастичное равнодушие, граничащее с отменным гневом. Дадзай же только посмеялся, наконец потягиваясь рукой и выключая шумящий вентилятор. Тот же стоял на столе и больше не сдувал потоками ледяного воздуха все белые листы, что принес Мори и назвал важными документами. — Если бы я знал, что сегодня ты такой зануда, Чуечка, то остался бы у Ринтаро в кабинете, дабы и дальше наблюдать за тем, как он ходит туда-сюда и беседует с Одасаку по телефону. Его старание сделать все втайне от меня такое жалкое, что мне становится от этого забавно… — Если знаешь все, так зачем же издеваешься над его заботой? Или ждешь момента, когда он тоже тебя сдаст? Ты ведь сам не сможешь ничего сделать. Да ты и к психологу по своей собственной воле ни разу не ходил…        Чуя углубился в раздумья, опустив взгляд и сменив голос на значительно печальный. Теперь его лицо не казалось таким равнодушным. Да и сам его силуэт принял более изящные ласковые формы.        За долгое время знакомства и Дадзай, и Чуя многое друг о друге узнали. Так думал исключительно Осаму.       На вопрос об эгоизме ответила привычная обоим немая тишина. Если прислушаться, где-то в глубине морга протекает кран. Любая капля, срываясь по силе притяжения, ударялась о металлическую раковину с бьющимся звоном. Самое удивительное, что именно такой звук это падение принимало исключительно благодаря эху, которое разносило по воздуху первые три дребезга битой воды. Затем вновь тишина. Прекрасный контраст.        Люди стали умирать столь редко, что зачастую Дадзаю оставалось лишь смотреть в потолок и пытаться нарисовать действительно живой портрет Чуи. Навык владения кистью и красками утопал в сплошной регрессии. Чуя все же был немного счастлив наблюдать за тем, как отбитый некрофил что-то старательно выводит карандашом на тех самых листах «важных документов». Это было заметно по взгляду того самого голубого льда, который зачастую говорил куда больше и честнее, чем бархатный винный голосок. Они вдвоем сидели друг напротив друга. И, будучи вместе, оба являлись совершенно одинокими.        Карандаш, что был совсем изрезан до одного лишь четырехсантиметрового грифеля, сломался, точить его больше не было смысла. Разочарованный вздох и детское негодование как-то вперемешку пронеслись от стола и до самой двери, стоящей у стены. Пришлось отрываться от уже нагретого стула и рыскать по буфету, ведь Дадзай не терпел незавершенных портретов. Письменных принадлежностей совсем не наблюдалось, что вызвало еще большее возмущение и всплеск конечностями. Тихий мат, и наконец утерянная шариковая ручка нашлась далеко под коробкой резиновых перчаток. Она была словно из меди или бронзы. Тяжело держалась в руке. Осаму сразу предположил, что будь он онкологом, то выписывал бы смертные приговоры именно этой ручкой. Сам ее вид был весьма грозен и справедлив на фоне ничтожности его пальцев, почти полностью заклеенных пластырями.       Ближайшие сорок три минуты станут называться лучшими за сегодняшний день. Чуя аккуратно взберется на столешницу, перед этим попытавшись все же до конца выключить кран. Не удастся. Его руки стянут с себя и со всей тонкой фигуры всю измятую одежду. Он начнет позировать во всей своей юношеской красе. Волосы невообразимо мягко будут лежать на голых плечах. Кран, пускай и продолжит капать, совсем не помешает необъемлемой сексуальности молодого мужчины. Никому не нужное белье совсем упадет с бедер и спрячется от янтарного взгляда где-то на полу, куда сейчас смотреть нет никакого смысла и желания. Капли пота, медленно стекающие от висков и к подбородку, заставят трепетать, и Дадзай совсем забудет о том, что он должен успеть запечатлеть это произведение человеческого разума на бездушном листе бумаги до того, как пройдет действие никотинового кайфа. Голубые глаза будут чуть ли не светиться в темени кабинета, где сейчас совсем не горит свет (за исключением теплой лампы, висящей в самой глубине курилки).        Но это чуть позже. Пока они все еще смотрят друг на друга и сожалеют о невозможности истощения столь жирного одиночества.

…

— Ты одеваешься? А не слишком ли спешишь, Любовь Моя, м?        Его наглая, но до безумства довольная рожа сейчас высказывала шуточное негодование. Портрет так и не был закончен. Только Дадзай все продолжал любоваться то и дело всплывающей в его памяти картиной, подтирая специально выпущенные слюнки в доказательство своего восторга. — Гадость какая… Сопли подбери, дерьма кусок! У меня есть дела. — Уже уходишь?        Мимика синюшного, ранее счастливого лица менялась с прогрессивной быстротой. Никто уж и не мог точно сказать, когда всплывающая на этой роже маска была настоящей, а когда действительно несла в себе подлинность эмоций. Чуя торопливо обувался, на одной ноге допрыгивая до выхода из кабинета. Он не успел попрощаться, как его сладостный силуэт растворился в воздухе где-то между входом в кабинет и началом коридора. На последок рыжеволосое Чудо только махнуло рукой, льстиво обещая забрать рисунок позже. Этого Осаму уже не видел, как-то в голове додумывая эти действия.       Существование вмиг потеряло какую-либо ценность. И кабинет также резко стал чем-то душным и невыносимым.        Дадзай встал со стула и потянулся, боле не произнося ни звука, ни хруста, ни вздоха. Без особых стараний и аккуратностей, бледные бинтованные руки собрали листы и нарисованные на них эскизы в одну довольно-таки объемную стопку, после же убрав ее на самую верхнюю полку буфета. Там лежала и вторая плеть. Она отличалась от первой только длиной. Если ту можно было бы засунуть в рот и протянуть до самого конца гортанной части, то первая едва ли коснулась ротоглотки.        Пребывать и дальше в этой духоте, не наблюдая за сексуальностью мужского пота, было столь же бессмысленно, как говорить о листах и эскизах в отдельности.        Достав из кармана брюк пару купюр и убедившись, что сигареты и вправду кончились, Осаму хотел было выйти за пределы морга в поисках ближайшего автомата. Жажда постепенно съедала, а по опыту Дадзай знал, что здешняя вода из-под крана не слишком уж и пригодна для питья.        Руки и внимание были заняты тем, что застегивали пуговицы рубашки. От жары пришлось чуть оголиться. Так что врезаться в удивительно тихое тело, уже минуту стоящее в дверном проеме, но так и оставшееся без внимания, не составило особо труда. То самое тело было очень горячим. Дадзай не помнил когда последний раз ощущал такое тепло. Хотя нет, что-то знакомое в этом было. В какой-то степени и именно сейчас, в период невероятной жары, это даже отталкивало и казалось неприятным. Чуть выше, чем сам Осаму, определенно массивнее и увереннее. Легкая улыбка на лице, которой обычно встречают тех, кого стоит замаслить или подбить на сделку. Ласковый взгляд, что по секундной догадке шизофреника был только иллюзией.       Некрофил сделал пару шагов назад и возжелал извиниться за свою невнимательность, но его перебили, капая слишком уж старательно сделанным приветливым голосом. — Здравствуй. Мое имя Ода Сакуноске. С этого дня я буду тем, кого ты сможешь называть другом или товарищем. Я сознаюсь честно, что в мои обязанности входит вправить тебе мозги. Между нами должно быть доверие, так что я рассчитываю на твое понимание.        Это было слишком неожиданное и откровенное знакомство. Дадзай смутился и сконфузился, делая при всем при этом совершенно равнодушнее лицо. Будто бы все это его совсем не интересует. И ведь такова была правда. Он повидал чересчур много таких «друзей», чтобы удивляться в свои тридцать два года.        Так они простояли еще секунду и только потом до Осаму дошли его слова, пробившиеся сквозь коварные воспоминания прошлых лет. Имя. Это имя он знал и оно было ему любимо слишком хорошо, чтобы не обрадоваться вновь (как при первом упоминании этого имени Мори в его кабинете).        Молниеносное утешение пробежалось мурашками по спине. Глаза расширились, но по-прежнему не сияли. — Одасаку! Я тебя не сразу признал! Ну и вымахал же ты!        Тут уж сам Ода улыбнулся своей настоящей улыбкой, касаясь ладонью каштановых волос и играючи их взъерошивая. Оба были несомненно рады встрече. Только радость эта прятала разные причины и следствия.        Уже через пару минут Дадзай все же вытащил Сакуноске на улицу, заверив во всей необходимости свежего воздуха. Сумерки. Уже не так жарко. Оба мужчин шли весьма неохотно, хотя Осаму ковылял своими двумя быстрее, по-детски, но относительно сдержанно подскакивая.        Ода как всегда одет строго. Все верно, он же на работе. Уложенные волосы, прямая бордовая рубашка, пальто, которое очень похоже на то, что носит в холода некрофил. — Смотрю на тебя и все не могу додуматься… Любопытство так и грызет! Как ты там не сварился еще, Одасаку?        Это кричал Осаму, взобравшись на бордюр и, сам того не понимая, идя в сторону своего дома. Смех залился, подобно сахарному меду, в уши прохожих. Все оборачивались. Некрофилу безусловно плевать, но вот его нянь смущался, прося быть чуть тише.       Машины ездили и шумели, что не очень нравилось любителям тишины. Ода так и не ответил на детский лепет. Он просто провожал Осаму до его комнатушки, дабы быть уверенным, что сегодня тот будет спать как положено. Ему заплатит Огай, будучи точно благодарным. Самому Сакуноске это не нужно. Лишь незначительная часть мозга, что отвечала за воспоминания, тайно жалела Дадзая Осаму. Во взгляде читалась жалость. Как и любой другой здравый взрослый человек, Одасаку считает этого шизофреника безнадежным. — Хей! Смотри! Это магазин, в котором продают живые души! Столько раз здесь ходил, а только заметил! Ода, ну посмотри же!       Перейдя дорогу чуть ли не за руку с Сакуноске, Осаму моментально подлетел к витрине какого-то магазина. Одасаку медленно перевел взгляд с бледности кожи Дадзая, на свое отражение в стекле. — Это зоомагазин. Хочешь зайти? — Что за бред, Одасаку? Зачем мне хотеть туда зайти? Я могу сделать это и без желания.        Послышался тяжкий отцовский выдох. Без особого энтузиазма, как и сам Ода, Осаму прошел в стеклянные двери, про себя удивляясь отсутствию неприятных запахов. Стояла странная тишина. На всю эту незначительную площадь приходился всего один продавец, сейчас читающий что-то в смартфоне и сидящий на единственном во всем магазине стуле. Дадзай посмотрел на него с некой завистью, почти моментально решая больше не тратить время на это бессмысленное занятие. Сакуноске не пошел дальше порога, оставшись ждать своего сегодняшнего подопечного у входа. Он запретил тому баловаться.        Над полупрозрачной дверью висел колокольчик. Осаму захотел выйти и зайти еще разок, чисто по желанию вновь услышать хрустальный звон, но эта идея лишилась какого-либо интереса, сразу после того, как на звонкий звук послышался отклик птичьих голосов.       Гречишные глаза налились действительно воркующим любопытством. Если раньше оно и присутствовало, то не вызывало настоящей страсти и тяги к чему-то шумящему. Пускай Дадзай хотел уже уйти, и вообще все это казалось ему ненужным хламьем, но… — Сои…Сои мало! Мало сои!        И вновь молчание. Все попугаи одинаковые. Сидят на палке и смотрят на Осаму с тем же непониманием, как и он на них. Трудно было догадаться и разглядеть в одной паре птичьих глаз издевку. Стоило только отвернуть и снова возжелать удалиться, как тот же скрежет сквозь клюв ударялся по самому затылку Дадзая. — Много сахара… А сахара много! Слипнется! Ой, слипнется!        Тут Осаму не выдержал и в голос принялся хохотать. И делал это столь искренне, что у наблюдавшего за этой забавной перепалкой Одасаку само собою поднялось настроение, губы тихо усмехнулись, а дыхание пришло в норму.        Развернувшись и одним шагом подскочив к одной из клеток (откуда по его мнению доносились вопли), Дадзай с азартом всматривался в каждую сидящую там душу. Он улыбался. — Кто ж тут такой разговорчивый? Покажись! Иначе слипнется и все!        Казалось, будто бы сейчас в этом маленьком зоомагазине осталось только двое потерянных существ. Одно путалось в себе и не знало смысла бытия, другое же сидело в тени десятка таких же попугаев, инкогнито выкрикивая напоминания о собственном существовании.        Сакуноске потянулся к Осаму рукой, дабы вывести отсюда. Он увидел не слишком одобрительный взгляд продавца. Парнишка лет двадцати. Ничем не примечательный. Он, громко и демонстративно выдохнув, отложил телефон. Будто бы эта жертва была для него чем-то страшным и мучительным.        В магазин зашел кто-то еще. Об этом свидетельствует звон колокольчика. Дадзай не стал оборачиваться на звук и анализировать еще одну человеческую фигуру. Тем более через мгновение звон повторился. Этот человек поспешно скрылся. Даже продавец не перевел на него взгляда. Лишь Одасаку, что теперь загораживал своей спиною вход, мог бы увидеть ту торопливую особу. — Этот попугай… - решился наконец начать свой рассказ парнишка, вставший в позу настоящего оратора и гения, с крайне серьезным лицом. — Вон тот, который в самом центре. Бело-желтого цвета… Он обучен речи. Потому и стоит дороже. Брать будете?        Как и говорил продавец, в самой середине пернатой кучи сидел желтоватый попугай с прекрасными обтекающими формами. Вы не подумайте, Осаму не зоофил. Перья, кажущиеся мраморными, поражали своей мягкостью и гладкостью даже на взгляд.        У Осаму зачесались оставленные на сигареты деньги. Там бы хватило на целых 1512 шагов. Это около шести пачек табака. — Одасак- — Просто возьми его уже… И пойдем. Мы так только к полночи домой явимся.       Видно только этого Дадзай и добивался, доставая скомканные деньги не только из кармана брюк, но и из пальто. Косо поглядев на другой вольер побольше, что почему-то стоял отдельно, он заулыбался с еще большей хитростью. — Давайте сразу двух! Вон того еще хочу!        Он затыкал пальцем на самого яркого из всех, что сидели во второй клетке. Тот попугай, будучи более серьезным и воспитанным, чем все остальные, завораживал своим оперением. Алая голова, крылья смешали в себе и бледно-зеленый, и голубой, и желтый. Да только хвост чего стоит! Удивительные переливы лазури и морской волны. Сакуноске пришлось отдать пару своих бумажных теперь уже на две клетки. Осаму немного не хватило, да и самого психолога успокаивала мысль о такой терапии.        Будь они вдвоем в других обстоятельствах, более честных, Ода бы не стал протягивать эти купюры с такой боязнью. Мори хоть и заключал договор с полным возвратом всех потраченных средств на Дадзая, но все равно так и остался для Сакуноске подозрительной личностью.        Прошло уже около получаса с того момента, как они зашли в стеклянные двери. Выход же их сопровождался звоном колокольчика и скрипом порога, что Осаму до этого почему-то не заметил.        В его бинтованных руках крепко сжималось две клетки. Дадзай наотрез отказался от помощи Одасаку, решивши, что раз попугаи его, то и нести он их будет сам.        Сумерки уже успели смениться на вечернюю темень. Только уличные фонари, стоящие не очень-то часто, еле могли бы осветить своим тусклым светом узкую дорожку. Эта тропа вела через городскую аллею. Вдоль стояли лавочки и мусорные баки. Был слышен громкий гул машин, все трудоголики спешили по домам.        Ода Сакуноске и его подопечный Дадзай Осаму неторопливо шли мимо скамеек, клумб и культурных деревьев. Шизофреник что-то напевал, при этом совсем не открывая рта и как бы помыкивая. Одасаку же шел в гробовом молчании, думая, что он, как человек, возомнил себя слишком уж правильным существом. Попугаи в клетках, что были накрыты бархатной тканью (ее тоже купил именно Ода), сидели довольно-таки тихо. Лишь изредка тот горластый желтенький мог высказать свое мнение по поводу погоды, резко ставшей ужасно холодной. Потом вновь наступало немое затишье. И лишь мычание Дадзая было слышно с достаточной ясностью.        Вот весь обшарпанный и вовсе не новый дом всего в два этажа. Ржавая лестница, ведущая с улицы сразу в нужную комнату, находилась чуть сбоку. На нужной двери красками были нарисованы разные каракули, но по вине дождя они уже почти смылись. — Хей! Одасаку! Вот мы и пришли! Заходи давай! Ты просто обязан остаться выпить!       Подобно ошарашенному, Осаму проскочил в свою небольшую комнатушку, с отсутствием аккуратности размещая клетки подле футона. Он быстро разулся и, чуть не упав, рванул к маленькому холодильничку, стоящему в самом углу рядом с деревянными ящиками, что заменяли стол.       Сакуноске очень устал. У него за несколько секунд появились мешки под глазами, и он совсем зазевался. Откровенно замучавшийся взгляд пронаблюдал за тем, как Дадзай достает с десяток банок пива. Тяжкий вздох, и, поддавшись некому соблазну, Ода все же разулся следом за хозяином комнаты и плюхнулся на пол, задев случайно клетки. Птицы чуть взволновались, пропищав ровно секунду. Сам некрофил не любил алкоголь, но зачем-то каждый раз покупал одну пару банок по акции.        Свет включать не стали. Лунные лучи и без того с легкостью проникали в помещение сквозь прозрачные шторы, освещая его почти полностью. Послышался звук тихого чириканья. Дадзай уже и забыл о своих питомцах, вставая с коленей, отодвигая клетки подальше за ящики (дабы не мешали) и возвращаясь потом обратно на футон. Там они и выпивали, словно для того чтобы потом спьяну сразу вырубиться на мягкой постели. Правда, в план Одасаку это не входило.

…

       В большинстве своем Осаму только наблюдал за тем, как Сакуноске заглатывал алкоголь. Он над чем-то размышлял, забалтывая солидного мужчину и подставляя ему все новые банки. Уже открытые. Выпивка кончилась довольно скоро. Но за окном успело потемнеть так, что и лунного света было недостаточно. Атмосфера азарта и подвоха повисла в воздухе. Мори еще ни разу не звонил, видно думает, что они вдвоем еще гуляют. — Сакуноске… Как тебе пиво? Это не самое лучшее, но говорят, на вкус ничуть не хуже того, что на разлив…        Дадзай подсел поближе, потягиваясь лицом к открытой банке в руках Оды. Он сделал пару кратких вдохов и посмотрел в голубые глаза. После же зашептал, дабы его голос не распространялся дальше слуха Одасаку: — Не такие… Совсем другие… Твои глаза не похожи на мой голубой лед.        Сакуноске сглотнул, отставляя банку и пьяно держа зрительный контакт. — Опять про свои наркотики… - он икнул. — Опять про наркотики думаешь?        На янтарной радужке появилась нотка любопытства. Где-то с крыши упало три капли. Кажется, начинался дождь. — Давай проведем эксперимент, Одасаку. Ты живой же, да? Меня съедает одна вещь, что я не могу понять… Ты должен мне помочь разобраться. Ведь ты всю дорогу думал о том, как бы, будучи моим психологом, не лишиться вместе со мною рассудка... - Ода не мог предположить ранее, что его мысли так быстро прочтут. — Для тебя я тоже безнадежен, Одасаку?        В ту секунду, когда Осаму произносил это имя своими налитыми кровью, покусанными губами, у любого мужчины забился бы алкоголь в сердце. Ода уперся руками чуть позади себя, дабы не упасть. Его взгляд, все еще туманный, смотрел за движением чужой мимики. — Ты весь красный… Пьяный? Вот почему я не люблю пить. Это опьянение нельзя контролировать, и сейчас ты вовсе не Одасаку. Ты мужчина. Мужчина, на котором сейчас сидит другой представитель этого же пола. Тебе нравится так?        Капли забарабанили по окну и крыше, самую малость оглушая. Дадзай влез поверх теплой плоти, обхватывая того за шею и ласково касаясь губами горячего от алкоголя лба. — Теплый и живой… Дышишь так громко, что даже сквозь дождь слышно.        В трезвом виде Сакуноске испугался бы. Нет, половая близость не является для него чем-то страшным. Он бы стал бояться последствий. Мало ли для каких целей Осаму столь старательно вымотал его, а потом привел к себе домой, напоивши ядреным пивом с малюсенькой дозой виагры?        Продолжать удерживаться в сидячем положении под весом другого тела не могло быть возможным и дальше. Упав спиною на футон, Ода убрал руки на хрупкую талию. Да, несмотря на то, что Дадзай мужчина, он все равно оставался хрустальным и до ужаса худым. Возбуждение пробежало по коже табуном мурашек. —… Нельзя.       Ода еле как сопротивлялся первый миг, отводя глаза и пробуя убрать руки. Но Осаму крепко поймал его и прижал к перине, так что пьяный разум не мог точно быть уверенным в своем физическом превосходстве. — Что говоришь? Нельзя? Ах.. Точно… Мори тебя поругает. Мы ему совсем ничего не скажем.        Руки Осаму поплыли по массивной груди, сжимая ее уже по привычке. Сакуноске дышал глубоко, и его грудная полость вздымалась слишком сильно. Было неудобно. — Ха. Постарайся не делать такие глубокие вздохи. Одасаку, не дыши!        С некого разочарования, а точнее с полного отсутствия возбуждения, Дадзай перекрыл его жертве путь к дыханию рукой. Сначала нетрезвый ум ничего не понял, почему-то продолжая возбуждаться от легких касаний к своей груди и выпитого пива. Потом же, когда кислорода стало не хватать, и без того туманное сознание попросту отключилось.       Осаму заметил это не сразу, убедив себя в том, что Ода все же послушался его и действительно перестал дышать по собственной воле. Убрав ладонь уже на вставший пах, Дадзай выпрямился и вгляделся исключительно в рельеф сильного зрелого тела. Почти труп, ничего не сказать. Только, засранец, все равно принялся дышать будто трактор. Поцелуи пришлись на шею и ключицы. Сакуноске стал приходить в себя от ласк, хрипло произнося подобие стонов.        Своенравный некрофил выпрямился, начиная раздеваться. Ода наблюдал, будто бы являясь третьим лицом. Бинтованный торс совсем обнажился. Вот-вот одурманенный мужчина сможет дотянуться и коснуться малиновых губ. Они были таковыми по той причине, что обветрились на ноябрьских ветрах. Взяв инициативу на себя и все же не обуздав свое пьяное возбуждение, Одасаку опрокинул Дадзая на бок, навис грозным зверем сверху и посмотрел исключительно на лицо. Осаму лишь закатил глаза, сводя на нет привычную ухмылку. Его это все совсем не возбуждало. И засосы на бледной шее, с которой еле удалось стянуть бинт, и вылизывание сосков, и нежный шепот. Все это было пустым местом. — Отвратительно.        Мужские руки потянулись к остальной одежде, что в порыве страсти должна была обязательно отсутствовать. Дадзай не сопротивлялся, давая более сильному телу распоряжаться собой. Как только лишнего веса брюк и боксеров не ощущалось, Осаму решил прекратить. Не хотелось ему продолжать дальше. Эксперимент завершился ужасающим и разочаровывающим провалом.        Взяв в руки единственную лежащую совсем рядом на футоне стеклянную бутылку (все остальные являлись обычными металлическими банками), шизофреник взглянул в голубые глаза с жалостью и ярым негодованием, после же подавив в этом взгляде нотку садизма.       Первый удар, бутылка не возжелала разбиться. У Оды зазвенело в ушах и адски заболели виски, хотя получил он стеклянной тарой в макушку, что было для Дадзая удобнее всего. Только на второй раз по комнате разлетелись темно-зеленые осколки. Руки подкосились, и сам Сакуноске свалился в очередной обморок, упав поверх Осаму и пробивая тому губу своим лбом. — Вот ж… Мне не нравится вкус моей крови. Он слишком отдает ржавчиной, так зачем же?       Спихнув с себя тяжелую ношу, некрофил все еще не мог понять большинства своих страстей, что вставали только на его галлюцинацию и на пару весьма сексуальных трупов. Одасаку был жив. Об этом свидетельствует его невыносимо громкое и тяжкое дыхание. Дадзай смотрел на него равнодушными янтарными глазами. Будто бы вся сущность человека сейчас пьяная в стельку лежала у него на футоне и сопела, заставляя всю комнату трещать от храпа. Инстинкт размножения, что внезапно настиг горе-психолога, принял облик чего-то жалкого и отвратного.        Одежда валялась кучей где-то с краю. Попугаи не смели издавать и звука, скорее всего тоже погружаясь в положенный им ночной сон. Уже поздний час, совсем темный. И если отличить штаны от рубашки еще кое-как получалось, то распознать отличия между двумя одинаковыми пальто было просто невозможно. Пришлось внюхиваться в духи. Они резали нюх, хоть и не являлись слишком пестрыми. Это предвзятость.       Если не цепляться за детали той ночи и говорить относительно кратко, то финал и выводы не оправдали ожидания Осаму. Некрофил оделся в уже мятое одеяние, чисто по привычке прокручиваясь у зеркала. Ничего не было видно, а включаться свет сейчас могло бы посчитаться крайне грубым по отношению к спящему Сакуноске. Надев пару резиновых и новых перчаток, теперь уже убежденный некрофил вышел из комнаты, перед этим кое-как обувшись и тихонько прикрыв дверь.       Сквозь прозрачный свет фонарей проплывала одинокая высокая, но худощавая фигура. В желанной тишине лишь изредка слышались гудки и гул машин. Почти весь город спал. И только пара влюбленных могла позволить себе быстро прошмыгнуть мимо ковыляющего обратно в морг Дадзая, между собою перешептываясь о возможности встречи маньяка-убийцы. Делать ему больше нечего, как ночью идти по той аллее на свою любимую всем сердцем работу и с шуточной злобой стараясь разглядеть при тусклых лучах лица людей. Надо уметь шептаться тихо, дабы сам маньяк не услышал, что его встречают с распростертыми объятиями. Все это, конечно, детская забава. Хотя та пара почему-то ускорила шаг, удаляясь все дальше и быстрее от еле стоящей на ногах субстанции с бинтованными ручками.        По дороге в тиши раздался звук глухой вибрации телефона. Осаму не любил громкие рингтоны, но каждый раз подшучивал над Мори, используя смешные, а самое главное, громкие мелодии, которые устанавливал на мобильник главхирургу. Пароль он знал. 240216. Это была дата смерти. Так объяснил сам Огай, воздержавшись от подробностей. Трубку взять пришлось. Из окна своего кабинета Ринтаро смотрел на подходящего к поликлинике шизофреника. Тот же радостно помахал ему, стоя у самого входа. Вид несчастного родителя, кажется, застыл в стекле. — Как все прошло?        Огай спрашивал сухо, но даже так он все равно был чересчур обеспокоенным. — Да так! – Дадзай заулыбался шире, будто бы для того, чтобы Мори мог увидеть его улыбку с самого верха. — Сходили, прогулялись. Я оставил тебе подарочек в твоей комнате. Ключи сейчас занести или завтра? — Так значит, вы были у меня в арендованной комнате? Не помню, чтобы давал тебе ключи от своей комнаты…       Осаму прошел в здание, больше не горя желанием держать зрительный контакт с Ринтаро. В поликлинике тихо. Почти так же, как и в морге каждый раз, когда часы показывают без минуты полночь. — А ты почаще их оставляй в своем столе в ящичке с подозрительным кодовым замком.       Эхом по пустым коридорам разнесся краткий смех, застывший где-то под носоглоткой. — Я сейчас собираюсь уйти. Зайду в комнату, где вы отдыхали, и уберу весь беспорядок, в наличии которого я уверен, а потом поеду домой. У меня выходной завтра до обеда. Ты опять остаешься? — Эх, Мори-доно! Вы же знаете, что я не был у себя дома уже… больше месяца! Я точно не считал. Даже пиво вам таскал в тот симпатичный маленький холодильник.       Скорее всего некрофил имел в виду, что, периодически вытесняя хозяина и располагаясь в комнате Ринтаро, которую тот арендовал поближе к рабочему месту, сам Дадзай откупается дешевым алкоголем, оставляя баночки в излюбленным холодильничке.        С той стороны провода послышался глубокий обреченный вздох. Разговор завершился.       Осаму прошел в свою каморку, скидывая с плеч пальто, теперь почему-то пахнувшее духами Оды. Взяв в руки папиросу, которую уже начинал курить сегодня утром, да по какой-то причине так и не завершил, откинулся на стуле и закрыл опухшие глаза. Сейчас на его теле не было бинтов. Выступающие синие вены никчемно и назойливо бесили своим существованием Дадзая.       Чуя сидел рядом на столе, по своему обыкновению свесив ногу, а вторую подобрав под себя. Он будто бы ловил тяжкий табачный дым, вдыхая его с некой тайной жадностью. Осаму смотрел на него. Восхищался способностью этой сущности дать ему столь много, просто по-бунтарски высиживая сейчас на заваленном столе. — От тебя ужасно несет духами... Так и губу где-то умудрился разбить. — Ты лишь делаешь вид, что заметил это, верно?       Большим они не обмолвились. Дадзай захотел пить, а Чуя и вовсе вымотался, укладываясь на столешницу и отворачиваясь от шумящего кружкой шизофреника. Осаму ничего не сказал, исключительно улыбнувшись и вернувшись за стол. Из буфета досталась колода карт, покручиваясь в руках и раздаваясь на пару игроков. Трофеем был активированный уголь, добавленный в воду и там же размешанный. Якобы так лучше усваивается.        Карты не затягивали, да и сама игра была интересна первые девять секунд. Лекарство все равно уже выпито, и весь азарт пропал. На столе, где-то под книжкой про прелести гинекологии, обнаружилось докторское письмо Ринтаро, написанное корявым не менее докторским почерком. Только спустя битое время удалось прочесть сказку о любви юноши и дочери рыбака. Неужели Мори на старости лет стал так ценить юность?       Телефонный звонок. Чуя проснулся, покрывая вибрирующий телефон матом и опять укладываясь как тому удобнее. Дадзай же только хихикнул и ласково извинился, откладывая врачебную писанину и отвечая на звонок. Он догадывался, что Огай позвонит ему сейчас. — Дадзай… Ты совсем конченный? Нет уж! Подожди! Когда ты говорил, что в комнате меня ждет подарок, что именно ты имел в виду? Пьяного и голого Оду Сакуноске или пару попугаев, от чириканья которых я чуть инфаркт не словил?! Это исключительно интерес!       Дослушивать Осаму не стал. Он отодвинул телефон от уха и в динамик спокойным радостным голоском пожелал Мори самого лучшего. Сбросил.       Через минуту звонок повторился вновь. Чуя не выдержал и вышел из кабинета, теперь уже виня в этом Дадзая. Тот же обиженно пропищал, моливши Чудо остаться и демонстративно сводя брови к переносице. Правда, этого уже никто не слышал. От одной неполной сигареты слишком короткий эффект радости. — Почему каждый раз, когда ты творишь какую-то неведомую дичь, я должен звонить тебе и делать выговоры, подобно няньке? Дадзай, ты взрослый человек! Подожди… Это осколки? – наверное Ринтаро только сейчас заметил куски темного стекла по всей площади комнаты. — Забудь, что я сказал. К черту. Бесполезно сейчас что-либо говорить…       Секундная тишина. Осаму кое-что резко вспомнил, провожая взглядом потоки воздуха, что еще миг назад были его любовью и страстью. Его лицо было пустым, подобно этой ничего не значившей прострации. — Принеси мне завтра в обед моих попугаев…        Снова пару гудков сброшенного вызова. Телефон полетел на стол, прячась в дебрях документов. Дадзай же упал на пол на живот, раскидывая ноги и руки в разные стороны. Холодный кафель, приятный сквозняк.       Сейчас самое время, дабы подумать над всем произошедшим и признаться себе же в невозврате к нормальной социализации.       За окном все шел тот мелкий дождь, что Осаму не замечал, возвращаясь в родные стены. Капли барабанили по стеклу. Как хорошо, что в морге нет окон.