Ятрофобная Галлюцинация

__.

«Индивид есть весь человек, а не то,

что остается после того, как его лишили всего

того, что имеют и другие».

«Инстинкт есть искусство без намерения».

      Когда дети просыпаются после обеденного сна, по их телу приятно бегает легкое тепло, которое несет окутывающее их ощущение спокойствия, вызванного легким непониманием окружающей их среды. Глаза тогда открываются очень медленно. Ты тянешься, приводя свое существо в норму, но на самом деле только оттягиваешь момент пробуждения.       С самого начала как таковая история не имела заглубинного смысла, фабулы, призыва или остроты замысла. Как бы человек ни любил ощущать себя душевным и чувственным, ему все равно слишком тяжко дочитывать подобные работы до конца. Эмоциональный фон всего сна выстроен так, что он или открывает людям все их скрытые позывы к свободе, или окончательно обрезает какие-либо надежды.       В комнате тепло и приятно пахнет елкой. Почему елкой? Да черт его знает, зачем Чуя приволок с садовой ярмарки маленькую елочку. Он сам назвал ее маленькой, хотя Осаму часто подмечал, что та меньше Чуи всего на десять сантиметров. Зато теперь в их непрокуренной и безмерно уютной квартирке есть своя частичка леса. Когда Накахара жил с матерью в Киото, подле школы росла высоченная ель. И хоть сам Чуя отказался от прошлого, поддерживая с Кое только редкие переписки, полностью отпустить воспоминание из детства он не смог.       Дадзай спал не всегда крепко. Ему удавалось заснуть то в позе неудавшейся балерины, то развалившись на более меньшем по объему теле. Он дергался и просыпался от малейшего дуновения утреннего сквознячка, лучика солнца, сочившегося сквозь занавески. Чуя не сразу привык к этому. Его долгое время напрягало то, что он не может спать с Осаму в одной постели только по той причине, что чересчур громко дышит, часто встает в туалет и иногда говорит во сне. Они живут вместе уже шесть лет и совсем недавно Накахара достиг того уровня контроля своего сна, чтобы позволить себе один раз заснуть с Дадзаем в обнимку. Обычно тот всегда сопел на диване, пока каштановая принцесса искал покой своих сновидений на двухместном футоне в спальне.       Рыжие волосы, необычно длинные и обхватившие всю подушку, сплелись с короткими русыми. На часах глубокая ночь, ни капли света не попадает в уютную комнатушку. Чуя лежал и смотрел на умиротворенное лицо Осаму, почти не дыша. Пожалуй, он никогда не признает, что так старался быть тихим только ради этого мига. Видеть, как твой возлюбленный спит в твоих теплых объятиях и не мучается от изнуряющей бессоницы – Накахара счастлив как никогда. Рука медленно проскальзывает по очертаниям худощавой фигуры, не касаясь, а чисто образно оглаживая каждый изгиб. Голубой взгляд изучает каждый миллиметр мирно вздымающейся груди. — Красив же… – произносит Чуя одними лишь засохшими от напряжения губами.       Дадзай задергался. Его тело неестественным образом задрожало от чужих слов. Долго еще Накахара будет себя винить. Бинтованная нога, замотанная от привычки, а не для необходимости, свелась в судороге. Будто бы по цепной реакции все существо Осаму заметалось из стороны в сторону: сначала пальцы ног, рук, затем конечности целиком, потом ресницы замельтишили как мелкие веера, и в конце концов дыхание, еще минуту назад благородно бившееся внутри груди, подкосилось и заиграло бешеную симфонию хрипов. — .. Эй? Да что с тобой.       Карие глаза распахнулись и заблестели при неизвестно откуда взявшемся тусклом свете. Кажется, уличные фонари на этот миг загорелись чуть сильнее обычного. Они смотрели друг на друга и молчали. Дадзай еле дышал, зато тело его боле так не колотилось. Чуя же виновато поджимал губы и все силился произнести хоть слово. Наконец напряжение спало, Накахара улыбнулся и, коснувшись ладонью чужого лба, тихо прошептал: — Все в порядке. Чего ты дергаешься как припадочный? — Я спал сейчас? – Еле слышно ответил вопросом на вопрос Осаму. Он тоже шептал –… Это хорошо.       Послышался тихий выдох. Изнуренный сном организм расслабился, плечи расправились, так еще и волосы, скрученные в видные, но слабые пружинки, ласково обложили красивое лицо со всех сторон, будто бы тоже выдыхая. Чуя цокнул и, ухватив Дадзая за майку, резким движением притянул торс морального инвалида к себе. Обняв руками и ногами, словно боясь потерять, он коснулся сухими губами чужого лба. Изначально в знак нежности и только потом Накахара исступленно раскрыл глаза и подскочил на кухню к аптечке, где лежит электронный градусник. Босые ноги смешно пошлепывали по паркету. — Доигрался? Тридцать восемь и три. — Ну разве не забавно? Я всегда знал, что из нас двоих я наиболее горячий.       Клянусь, Чуя щелкнул бы Осаму по носу за уже привычные юмористические порывы. Но тот слишком убит. И его тело и разум – все какое-то туманное. И Накахара понимал это пожалуй лучше чем сам Дадзай.       Голубой взгляд глядел сквозь ночную темноту на улыбающуюся физиономию совершенно спокойно и безэмоционально. Сев на край футона и еще раз проверив температуру возлюбленного тыльной стороной ладони, Чуя поджал губы. Ему стало совестно. — Иди умойся.       У Осаму было любимое занятие. Нет, не трахать гниль. Он обожал зеркала. Везде, где виднелось его отражение, тот обязательно останавливался хотя бы на миг и любовался своей красотой. А ведь есть чем: статный рост, приятные и здоровые черты лица, завораживающая улыбка, слегка кучерявые каштановые волосы. А Чуя только и мог, что стоять чуть поодаль да посмеиваться с пристрастия Дадзая. Все-таки павлин. Или попугай. В общем, птица какая-нибудь. И мозгов столько же… Особенно когда дело доходит до математики. — Иду-иду! Не ворчи ты.       Он потопал в ванную, но без характерного шлепанья. На ногах Осаму красовались шерстяные носочки. Их подарил ему в знак извинения пациент из России за то, что чересчур сильно ущипнул за нос. Дадзай проктолог. По крайней мере был им до побега. Его дядя, Мори Огай, работает в больнице уже много лет. Устроить наследника не составило труда, как и отучить его на врача. Радости не было предела. Начиная дорогим коньяком, заканчивая эпичной походкой по пустым кабинетам с развевающимся на ветру белом халате – все нравилось Осаму в этой работе. Одно только он не переносил – смерть. Операционные обходил за три километра, что уж говорить о прибольничном морге. Иногда во время перекура даже глаза закрывал, слыша, как подъезжает кряхтящая машина без мигалки к задним воротам.       Чуя работал там же пока что интерном. Стоит признать, он был одаренным в этой профессии юношей. Даже Огай позволял ему подержать в руках свой любимый скальпель. Хоть Накахара (в отличие от павлина Дадзая) эпичные походки избегал, красоваться должностью будущего хирурга и любимчика Мори крайне любил. Бывало, соберутся все после рабочего дня в баре, Чуя отхлебнет глоток, да как начнет мелить всем о своих успехах и достижениях. Лишь матери о них не говорил даже пьяным. Кое выпытывала из сына все, а тот молчал. Доверие и желание общаться исчезло, когда та обманом хотела перевести сынишку в другую больницу, где и платили больше и статус превозносил. Зная о ориентации родного дитя с тех пор, как тому исполнилось шестнадцать, Одзаки так и не перешла в стадию принятия, зациклившись на отторжении. Она сама психологию ненавидела и презирала. Являясь уважаемой писательницей исторических романов, основанных исключительно на фактах и химическом влечении, ей не было свойственно верить во всякие эмоции. Это Чуя в ней и не любил. Дадзай же внимательно слушал ее многочасовые рассказы о важности человека в истории, сидя в кабинете глав хирурга вечерком. Мори молчал и старался не колотить ложкой по стенкам кружки, мешая кофе, пока та не закончит свое громкое осуждающее молчание. И правильно, какое нахуй кофе в три часа ночи. — Чуя-чи, спасибо, что разбудил меня. — Снилось что-то? — Да… У нас с тобою был такой прекрасный страстный се- — Я понял. А дрожал почему? От оргазма?       Они разговаривали полушепотом, находясь в разных частях квартиры. Но слышали друг друга превосходно. Чуя уловил, как Осаму хихикнул, а тот в свою очередь услышал обреченный, но смиряющийся со своей участью вздох. Больной и довольный своей задумкой шатен выдержал театральную паузу и выключил на миг воду, давая сполна насладиться наигранным стоном. —… Ах~       Дадзай засмеялся, набирая в ладони воду и обмывая ею свое несильно опухшее лицо. Из спальни доносилось сначала презирающее молчание, потом яркий, но тихий смешок. Осаму точно не знал, но был почти уверен, что его любимый сейчас в темноте улыбается. — Как лечить тебя будем, м? — Народными методами! Сейчас подышу над зеленым чаем, намажу себе под нос смолу сакуры и попарюсь у батареи. Вот увидишь, как огурчик буду. — Дадзай…       Заглянув в зеркало, Осаму улыбнулся и провел ладонями себе от висков до макушки, зализывая водой торчащие пряди. Ему уже ничего не страшно. Почти. Уперевшись локтями в холодную раковину, он простоял так минуты две в полной тишине. Запах елки внезапно ударил в нос. — Чуя! Мне нос пробило! Фух, дня два ртом дышал!       Выскочив из ванны только на половину торса, Дадзай приложил руку к груди и демонстративно шумно вздохнул и выдохнул. Над зеркалом висела одна единственная синюшная лампочка. Сейчас именно она и светила. Где-то на кухне тикали часы. Осаму зацепился на них взглядом и, дождавшись пока секундная стрелка сдвинет минутную на одну единицу, довольно зашагал обратно в спальню. Циферблата видно не было, он ориентировался по звуку тиканья.       Чуя на все попытки Дадзая отвести разговор в иную сторону лишь еле слышно цыкнул.       Вскоре они вновь лягут на футон и заснут. Накахара от нахлынувшей вновь трепетности затаит дыхание, Осаму поворочается час и все же закроет глаза, умиротворенно выдыхая. Хоть тот и боялся, мол, сновидения не были для него чем-то приятным, а скорее наоборот, но все равно лег спать. Дадзай точно знал, что Чуя переживает по поводу его самочувствия.       А ведь сон и правда снился. Не воспоминания, нет. Это был кошмар.

…

      Когда Осаму только устраивался на работу, ему тяжко давалось общение с пациентами. Это потом он стал улыбаться и заверять всех вокруг, что в геморрое или глистных инвазиях нет ничего плохого. Мори часто говорил своему подопечному о субординации и нежелательных запугиваниях. А тот то поставит пациенту диагноз импотенции, то напугает подростка СПИДом. В общем, сам себе развлечение нашел. Но это Дадзай по неопытности так издевался, по тайной ненависти к врачебному делу.       Однажды ему привели мальчишку, Огай находился рядом, ибо случай действительно был тяжелый. Рак яичка у шестнадцатилетнего пацана, который знал о сексуальной жизни меньше чем айтишники, по идее легко должен был поддаться элементарному лечению. — Ну что? Будем резать.       В кабинете повисла тишина, а Осаму с характерным звуком стянул с руки белые перчатки и посмотрел в испуганные глаза напротив. Мори же обвел взглядом орган и сощурился. Нет, размер был достаточный, просто зрение глав хирурга было несносным и автоматически экономилось для трудных операций. Страдающий юноша сидел в специальном кресле и, кажется, начинал ментально звать маму, все это время сидевшую в коридоре и нервно кусающую ногти. — Резать..? — Да. Резать. Орхифуникулэктомия творит чудеса! И ходить сразу станет легче, и свежо будет, вот увидишь. — Дадзай, – Огай своим тихим, но слышным голосом подключился к разговору. – Может хватит? Он и груди то женской никогда не видел, а ты хочешь подвергнуть его риску бесплодия. — Во-первых, я же не глаза ему вырезать буду. А во-вторых репродуктивные функции этого юноши смогут выполняться и с наличием одного из двух, почти что исключая риск. Тем более, у нас перенаселение планеты! Кто-то же должен остановиться. Предлагаю запостить это в соц сети! Да, точно. Правое или левое, на какой стороне ты? Вспомни мои слова, скоро станет модным отрезать себе яйца. — Осаму, закрой рот, я тебя прошу по-человечески!       Стоит ли говорить, что мальчик правда испугался? В общем, Дадзая это больше несильно волновало. Бедного ребенка в тот же вечер перенаправили к другому врачу.       Первый год на работе обошелся без видимых Осаму смертей. Он изначально не подозревал о своем врожденном страхе. Веселый и с песней в голове он ходил по больнице, работая там не от желания делать мир лучше, не из-за денег, а просто, чтобы называть себя «доктор», тая внутри баснословную ненависть к одному только этому слову. Встреча с Чуей тоже не была чем-то сбивающем с ног. Они встретились в больничной столовой. Обычно ни один, ни другой туда не ходили, противное смешение запахов медикаментов и лапши раздражал. Тогда Накахара носил высокий хвостик и очки на веревочке, которые надевал крайне редко и придавал им значимость статного аксессуара. Дадзай же как назло приперся в свет с взъерошенными волосами и огромным эго. От него чересчур пахло парфюмом, которым тот перебивал аромат дорогого табака. Они сидели за одним общим столом, где в общем насчитывалось человек так пятнадцать. Сначала Накахара ел и игнорировал какие-либо разговоры, уходя глубоко в мысли. Он думал о карьере. Осаму же бесяче высасывал из пачки сока последние капли и игрался с палочками. Пару косых взглядов, Дадзай все не успокаивался. Мори рядом не было – можно творить что угодно. Образ главного раздражителя очень нравился кареглазому проктологу. Общий враг объединяет, а общий дебил дает всему остальному коллективу неплохую возможность покрысячничать в зоне для курения. Сам Осаму туда не ходил и курил исключительно на рабочем месте. —… Простите, Дадзай-сан, – Чуя пытался быть вежливым, все-таки разница в возрасте велика и сразу посылать нахуй на глазах у всех было некрасиво. – Я хотел спросить Вас. Вы какой университет закончили?       План был великолепен. Отвлечь идиота от детских забав серьезным разговором. Даже остальные врачи и доктора, болтающие о чем-то своем, замолкли и посмотрели сначала на Чую, что явно отличился собственной смелостью, потом на Дадзая, который от неожиданности прямого внимания подавился хлюпающим соком. Все поддержали вопрос, соглашаясь, мол, это давно всех интересовало, якобы не выживут они и секунды без этого знания. — Я не учился в университете, – спустя еще один хлюп сказал Осаму и наврал. – Меня взяли за мой талант и умение работать с людьми. — Вот как? А какой талант? Смотреть на члены?       Тишина. Чуя поставил локоть на стол и подпер щеку ладонью, устремляя полный вопросительной серьезности взгляд в сторону опешившего Дадзая. Миг, другой – сухие губы проктолога растянулись в улыбке, затем послышался смех. — Хах… А ты где учился, мальчик? — Я учился в медицинском вузе Киото, дядя.       Чуя всегда любил поэзию и на самом деле еще в детстве мечтал поступить в университет Рицумэйкан, находящийся в Киото, куда Кое переехала по рабочему долгу и прихватила за собою свою беременность. Однако жизнь обернулась так, что юному поэту пришлось направить всю творческую мысль и энтузиазм на поступление в третий по качеству образования медицинский институт. — Будущий хирург? Неплохо. – Осаму отставил упаковку и сложил руки замком на столе, переводя взгляд с Чуи на потолок. – Недавно я назначил одному мальчонке орхифуникулэктомию. Как ты думаешь, из нас двоих его член больше облапаю я или тот, кто будет проводить операцию?       Накахара цыкнул и смирился с немым проигрышем. Как бы он ни боялся, что этот инцидент навсегда оклеймит его как высокомерного выскочку, все вокруг быстро забыли об этой стычке. Даже сам Чуя вспоминал о ней только тогда, когда после секса Дадзай спрашивал об их первой встрече. Романтично же.       Больше все равно запоминалась не первый скандал, не первый поцелуй, а первый секс. Осаму с ярым удовольствием проматывал в голове моменты горячей ночи, в мельчайших подробностях описывая все, что ощутил и что помнил. Бывало, сядут они после рабочего дня на диван, голоса из телевизора станут белым шумом, и Дадзай начнет: — … Я помню, как ты втащил меня в мой собственный кабинет за шкирку… Мне казалось, мы будем драться. Твое мужественное лицо выглядело так устрашающе, я в тот момент даже возбудился. — Я тоже помню, как у тебя встал хуй на мои угрозы. — Не перебивай!.. Твои пальцы с легкостью расстегивали мою рубашку, хотя ты мог в любой момент ее разорвать в клочья! Швырнуть меня на стол и отыметь подобно самому бессовестному любовнику! — Ага. А потом покупать новую рубашку, чинить стол и… – Чуя посмотрел на осуждающее лицо Дадзая, сидящего в фиолетовом пледе на другом конце дивана. – Извини. Продолжай. —… Ты ведь почти так и сделал… Ты прижал меня к стенке, стал целовать шею, стягивать одежду. Я говорил, что нет, не надо, мы же на работе! Но ты был так напорист! Но в итоге все же послушал меня и поклялся взять меня вечером в отеле, куда мы вместе пошли по окончанию рабочего дня..! Ну разве не чудо? — Мг... Полностью согласен. Иди таблетки пей и спать, романтик. — Но Чуя-чи! — Таблеток не наглотался – без секса остался. Бегом.       Такие уютные вечера стали традицией. Накахара после работы, что давалась ему тяжело не только физически, но и морально, плюхался лицом в худые, но почему-то мягкие бедра Осаму и тихо посапывал. Дадзай и сам был не против лишний раз поиздеваться над чужой прической, которая так была беззащитна в его распоряжении. Чуя просыпался и с косичками, и с хвостами, и с привязанными к рыжим прядям ленточками. Причем он много раз говорил своему мучителю, что терпеть не может косы. А тот все плел и плел, делая то назло, то от великого удовольствия.       Разница между Чуей и Осаму, равная десяти годам, нередко сказывалась на их общении. Особенно юмор. Если Накахара чаще шутил про что-то действительно смешное, Дадзай постоянно тупил. Его шутки заканчивались глупыми историями, а начинались той самой высокой ноткой «кстати» в начале предложения, ведь далее скорее всего прозвучит анекдот или забавный факт. — Кстати! — … — Чуя, ты знал, что у креветок сердце находится в голове? Вот что значит любить головой! — Сомневаюсь, что креветки в принципе могут любить… — Но у них же есть дети! А как креветята родятся без любви? — … Закрой рот и ешь.       Накахара любил Дадзая. В его глазах он и шутил смешно, и выглядел потрясающе, и голос… Боже, что у Осаму был за голос. Чуя боготворил его в первый же месяц знакомства, когда громко послал проктолога в бордель, а в ответ получил русскую поговорку про отжатие какого-то хлеба. Стоит признать, фигура шатена была кривоватой. Шея не исключение. Однако сама речь, построенная грамотно с долей постоянного сарказма и харизматичности, и тембр голоса, спокойный и льющийся, не мог оставить равнодушным даже самого Дадзая. Подобно соловью он шепотом пел песни, читал стихотворения и много болтал, доставляя и себе и окружающим невероятное удовольствие. И Чуя его все слушал и слушал. — М, Осаму. Прочитай-ка вслух.       Сборник японской поэзии, подаренный Одзаки в знак извинения за испорченное детство, по праву был признан общим имуществом Накахары и его подростковых мечтаний о творчестве.

…

      Смерть всегда настигает незаметно. Даже когда ты точно знаешь о смертельной болезни, ты не можешь с точностью до секунды предсказать последний стук своего сердца.       Дадзай шел по улице после учебного дня. Чуя тогда еще огрызался и носил школьную форму. Тихо. Дождя нет, но лужи остались. Кошки не сидят на заборах. Дома все в цветных светящихся вывесках. — Дадзай?       Это послышалась приятная уютная атмосфера доброжелательности и воспитанности. Ода Сакуноске пил кофе и стоял в проулке, упираясь спиною о выложенные декоративным кирпичом стены. В его руке, помимо бумажного стакана, дымилась сигаретка. Одет (что удивительно) мято и не по погоде: красный шарф, свисающий до самых колен, и телесного цвета свитер. Они с Осаму ровесники, вместе учились. Октябрь. Завтра Одасаку исполнится двадцать три. —Хах, тоже прогуливаешь вечернее дежурство? — Я на психологическом факультете. Мы бережем психику наших студентов. — Эх, везунчик!       Дадзай подошел и встал рядом, стараясь вдохнуть носом остатки табачного дыма. Они поболтали о жизни, о будущей работе. Сакуноске сказал, что хочет устроиться работать при школе. Осаму сначала громко посмеялся, после полностью поддерживая друга в решении. Ведь если подумать, Ода способен спасти многим студентам жизни. Дадзай верил, что именно его друг сможет сотворить нечто по-настоящему геройское, компенсировав его собственную никчемность. Встав напротив, он потрепал Одасаку за плечо и заглянул в глаза, видно готовясь произнести воодушевляющую речь. — Можешь не стараться. Я уже все в глазах прочитал. Ладно, я должен идти.       Они виделись часто, но явно недостаточно для того, чтобы сейчас так скоро разойтись. — Может, я угощу тебя еще кофе, Ода? М? — Даже не упрашивай. Это пятая кружка.       Сакуноске потушил сигарету о стену и сунул окурок себе в карман брюк. Отвернувшись, помахал Дадзаю тыльной стороной руки и скрылся за углом кофейни. Осаму так и остался стоять в проулке, смотря своему кумиру вслед. Он всегда подражал Оде. Тот был и добр, и ласков, и мил. Его успеваемость в учебе всех поражала, девушки любили Одасаку за серьезную молчаливость и невообразимую человечность. Дадзай никогда таким не был.       Учебный год, как и все самое прекрасное, заканчивался крайне скоро. И хоть Осаму с радостью бегал полуголый по улицам и обливал всех остальных студентов водой, в глубине души он искренне скорбил о прошедшей юности. Ведь он, мать вашу, ушел из четвертого курса университета девственником! И это было самое обидное! Ведь даже Одасаку, вроде бы примерный джентльмен, покидал эти гранитные стены на лето с наличием сексуального опыта.              После церемонии они вдвоем сидели под деревом и ели приготовленные некой девчушкой из начальной школы онигири. Было невкусно и слишком сухо, но зато сытно. — Ну расскажи! — Нет. — Расскажи. Я же рассказывал тебе, как выбросил в окно подгорелый омлет! — Это немного иная степень важности, Дадзай.       И как бы тот ни выпытывал подробности страстей, Сакуноске был непреклонен. Много лет они служили прекрасным дополнением друг друга. Осаму приходил к Оде, когда у того умер пес. Он помогал другу лечить алкоголизм. Читал тому свои интересные метафоры, что приходили на ум и по какой-то причине всегда интересовали Сакуноске. Тот же усмирял бушующее сознание шатена и заставлял спать.       После смерти Оды в своей день рождения, на следующий день после их последней встречи у кофейной, мир Дадзая пошатнулся. Ранее смерть приносила лишь отдаленные предупреждения и в принципе раздражала Осаму только тем, что все постоянно о ней вспоминают. Теперь, когда он своими глазами видел измученные легкие своего друга, лежащего с закрытыми глазами на столе в морге, он пообещал себе, что перестанет курить. Ода Сакуноске умер в свои двадцать три года от туберкулеза. В Дадзае проснулась невыносимая ненависть к трем вещам: к сигаретам, к смерти и к врачам. Он прекрасно знал, что Одасаку в последний месяц своей жизни посещал врачей с жалобами на кашель и тяготу дыхания. «Во всем виноваты сигареты. Бросайте курить и все тут» - эту фразу надо высечь на лбах всех белохалатников. Оду похоронили в парке под деревом.       Год за годом начинались все большие проблемы. Осаму поступил на работу, но по-настоящему ненавидел в ней все, включая себя самого. Все тело сводило, начинало тошнить при виде докторов. И даже новоприбывший интерн Накахара, что всегда был самым симпатичным среди всех, одетый в белый халат, вызывал неприятное головокружение и оскал. Панические атаки на рабочем месте стали обычным делом. Через шесть лет Дазай уволился. Вообще его уволили. Это сделал Мори после того, как Осаму облил медсестру коньяком и старался поджечь.

…

      Стоны, крики, слезы – нет, это не описание мертвым Одой его первого секса. Это жизнь Дадзая в том голимом одиночестве, в котором он был заточен на долгие два года. Огай настоял на лечении, но Осаму и думать не хотел о такой профессии, как психологи. За это время сам Мори выучился на специалиста по психическим расстройствам и официально выписал Дадзаю курс лекарств. Он не был шизофреником или имбецилом. Ему не хватало того самого противовеса, человека, что мог бы заполнить недостающую и несвойственную Осаму рассудительность. Он стал плохо спать.       Чуя разбил дорогие немецкие колбы и молил простить его, но Огай все равно возжелал наказать новичка медицинского дела исправительными работами. — Отнесешь Дадзаю вот эту бутылку с водой. Там глицин. — Он жив еще? — Естественно. Если начнет помирать, ты будешь первым, кто поставит ему супер укол.       Так они и встретились второй раз. Убитый Осаму сначала послал неизвестного стучащего обратно в маму, потом все же открыл дверь и, встретив на себе гневный взгляд кое-как держащегося на нервах Накахары, даже пискнул.       В тот день Чуя насильно впихнул в чужой рот все лекарства, если честно больше напоминающие витаминки для самоуверенности, и уложил психованного павлина спать. Он сам его так обозвал. Лег рядом. Почему? В комнате без остановки хуярил кондиционер. Как бы человек, с высшим образованием хирурга и стипендией, ни старался найти пульт или дотянуться до чуда техники, холод все не прекращался. Да и ситуация позволяла. Сам Дадзай попросил Чую лечь рядом. А тот в свою очередь не стал напоминать впервые за трое суток заснувшему мужчине о своей принадлежности к отвратимой тому профессии. Так и провалялись они до рассвета. А кондиционер все хуярил.       Утром Накахара приготовил завтрак и заставил Осаму поесть. После они стали встречаться так довольно часто. Будто бы Чуя приходил к Дадзаю, чтобы приготовить еды и в очередной раз пожаловаться на кондиционер. Все было хорошо, и в один день стало еще лучше. — Я хочу вернуться на работу.       Дадзай лежал на спине на полу и смотрел в потолок. Чуя сидел рядом и листал в телефоне идеи для десерта. Как выяснилось, Осаму обожает сладкое. Переведя взгляд на страдающего, он улыбнулся. — Это очень хорошо. Мне написать Мори-донно, что ты готов выйти завтра? — Нет. Пойдем прямо сейчас. Он злится на тебя за то, что ты разбил все колбы в лаборатории, так что даже трубку не возьмет.       Больница совсем не изменилась, даже грустно. Пока они шли по улице, Накахара все время поглядывал на слегка побледневшее лицо Дадзая и периодически хмыкал. Он побаивался, что тот передумает и в принципе вышел из дома просто для послеобеденной прогулки. Пока все врачи белыми пятками мелькали перед карими глазами, Чуя выглядел ярким красным акцентом. При встречах с Осаму он снимал халат и оставался в алеющей рубашке. — Все в порядке? — Да… Но чтобы начать работать, мне нужна мотивация! Поцелуй меня, Чуя. Быстро-быстро!       Рыжая бровь сама собою повелась и вздернулась, пока губы изгибались в усмешке. Да, Дадзай часто так шутил. Чуя всегда поддерживал подобные шутки. Они были единственными из всех, что действительно отличались смехотворностью. — Если отработаешь за последние четыре часа рабочего дня всю норму, то поцелуем не ограничимся. Иди давай.              Улыбнувшись в ответ, Дадзай скрылся в дверях кабинета, а Накахара поднялся наверх, дабы доложить Мори о содеянном и очистить свое светлое имя от ужасных напоминаниях о разбитых колбах.       В тот же день они потрахались. Оказывается, Дадзай не шутил. Из его рассказов, упомянутых в самом начале повествования, правдой было только то, что у него эрекция на угрозы. После секса в туалетной кабинке в момент официального закрытия больницы на ночь, Чуе надо было встретиться с матерью, но хоть он предложил Осаму забрать его с собой на вызванном такси, видно соскучавшийся по аромату хлорки любовник остался на рабочем месте, обещавши прийти домой попозже.       Дадзай обошел все этажи, все кабинеты. Он прокручивал в памяти ужасные моменты, и столкновение со своим страхом никак не помогало его побороть. Шумные люди то и дело мельтешили перед глазами в своих отвратительных белых халатах. Осаму спустился в морг. На металлическом столе лежал труп русой девочки. Кажется, она была самой живой из всех трупов. Дадзай их редко видел, так что и судил исключительно личностно. — Прости меня… Передай ему, что я прошу прощения.       Он взобрался на стол и лег рядом с телом, обнимая его ногами и руками. Легкий градус алкоголя и доступ ко всем ключам в больнице делали свое дело. Приемник глав хирурга заснул. А проснулся уже во сне. В том самом сне.

…

      Темно. — Куда нажать? А, сюда? Все? Запись идет? Отлично! – Голос хриповатый и пиксельный, это диктофон. – Я, Дадзай Осаму, тридцать восемь лет, официально хочу поблагодарить Накахару Чую, скажешь что-нибудь? — Не, я кушаю. — Пхах, поблагодарить моего любимого и единственного парня за то, что он такой красивый у меня есть! Спасибо тебе большое, мой Чуя-чи! — Да-да, всегда пожалуйста. Как бы ты без меня жил, не понимаю. — Ага, смотри не подавись. – ухмылка. Запись обрывается.       Они ехали в путешествие к берегу моря, чтобы отдохнуть. Машина разбилась, смялась почти пополам. Где-то в квартире остались забытые картонные коробки, та елочка, общая расческа, рассказ и электронный дневник, последняя запись которого приходилась на середину мая.       Да, упаковывать остатки вещей для переезда сложно со сломанными руками. И елка стояла в углу спальни, и расческа все валялась на раковине, и диктофон вдребезги разлетелся по асфальту. У обоих переломы лучевых костей. У Дадзая сломана нога, у Накахары травма головы. Но они живы, они в одной палате вместе смеются над тем, как Осаму проглядел целый забор, отделяющий дорогу от набережной. Накахара на это не сердился. — Чуя, давай, когда вылечимся, купим попугаев? — Мне тебя хватает... - он прокряхтел и повернул голову на лежащего в одной палате с ним Осаму. Их койки стояли рядом. — Ну пожалуйста, Чуя-чи! — ... Только если срать они будут исключительно тебе на кровать. — Но мы же спим в одной кровати. — Заведем попугаев и будем в разных. — Чуя!       Их ждет новая жизнь, где нет нужды видеть ужасные сны.