Ятрофобная Галлюцинация

__

«Не впадай ни в тоску, ни в азарт ты»

      Рыжие волосы завились еще сильнее и пушились подобно дешевому венику. Настроение обоих являлось удивительным смешением спокойствия и подступающей тревоги. Постоянно казалось, будто бы сейчас все слишком прекрасно. Будто бы данное умиротворение подобно затишью перед бурей. Чуя это понимал и внимал скорому беспокойству, Дадзай же наслаждался моментом. — Мы в одной тарелке… — Слава скальпелю, что не в гробу. — Ты так часто шутишь про смерть. — Я патологоанатом, мне по трудовым обязанностям положено. — Бред, – Накахара фыркнул и закатил глаза, после все же сосредотачиваясь на возвращении серьезности в разговор. — Почему именно эта судьба? — В смысле? — Почему ты стал таким? — На самом деле, я не могу точно сказать, в какой момент я сделал выбор. Но почему-то мне кажется, что в этом виновата моя память, – Чуя повел бровью, а Осаму продолжил, сосредоточившись на стенке. Якобы он испытывал подобие дискомфорта. — Я привык думать, что родители попросту отказались от меня из-за болезни. Я жил с мыслью, что никому не нужен из-за собственных недугов… Только потом Мори рассказал мне правду. — Правду? — Угу… Мать и отец были большими алкоголиками… А я ни разу не вспоминал моментов из своей жизни, когда от них несло спиртным. Но все равно отношусь к алкоголизму скептически. — Ты уверен? — В своей неприязни к алкоголю? Я споил своего психолога, и он умер утром следующего дня, так что… — Да нет же… Если ты ничего не помнишь, Мори мог влить тебе совершенно другую информацию. Нет? Просто, если рассуждать логически, странно, что он не рассказывал тебе этого раньше.       Дадзай задумался. Разговор, хоть и состоялся, но вышел каким-то кривым. Так сказать, слишком глубоким для обыденной дружеской беседы. Чуя все рассматривал свои косы в зеркало, Осаму сидел подле и, слабо усмехаясь чужой красоте, размышлял о довольно далеком для его понимания понятии правды.       Они отвлеклись на внезапно заглохший шум уведомлений. До этого телефоны буквально разрывались, а тут вмиг замолкли и даже треснули где-то внутри своего корпуса из-за перенапряжения. — М, мама твоя перестала настрачивать… Удивительно. — Чего? – Чуя потянулся всем своим сонным весом в сторону сидящего рядом на футоне Дадзая и, упав, выхватил из рук того боле не вибрирующий телефон. — И вправду… Может, случилось чего? — Твоя мать настоящая самка богомола. Единственное, что могло случиться плохого в ее жизни – Мори за ночь в холодильнике испортился.       На это Осаму получил легкий толчок в бок. Он игриво сощурился, якобы удар был смертелен, и плюхнулся рядом с Накахарой на подушку. На зеркало внимания никто боле не обращал.       Они смотрели друг на друга и молчали. Лица их не выражали и грамма безразличия к жизни. Чуя прервал тишину приятным шепотом: — Я тогда тоже богомол, получается?       Дадзай улыбнулся. Слышалось биение двух живых сердец. Стал ощутим легкий аромат утреннего кофе, что когда-то давно был пролит на этот самый футон. — Возможно. Но мне нечего тебя бояться. — Почему же? – рыжая бровь вопросительно вскинулась, вновь вызывая усмешку со стороны шатена. Любая реакция рыжевласого чудилась близкой и умиляющей. — Потому что богомолы-самки едят самцов только после полового акта.       Дадзай не мог точно сказать, откуда он это знал. Скорее всего, эти научные факты лживы и взяты из личных догадок. Однако голубоглазый собеседник тоже заулыбался и в некой неловкости перевел взгляд на потолок. — Хах… Значит, богомолом был ты. — Когда это? — Бедный Ода Сакуноске… — Фу! Какая гадость!       Осаму обиженно отвернулся и накрылся фиолетовым пледом с головою, пока Чуя покатывался со смеху. Кто знал, что факт смерти после секса и выпивки так его развеселит. — А разве не так было? – Накахара раскинул руки, как бы случайно задевая плечи патологоанатома. — Было, но не так! Во всем виноваты попугаи. — Ладно-ладно. Я верю.       Вновь воцарилась тишина. Лишь спустя пару минут Чуя в очередной раз потянулся к телефону, набирая номер матери. Каким бы сильным не казался ребенок, любить мать он обязан.       Само доверие, что встало между Осаму и Чуей, вызвано тотальным пониманием. Они являлись той самой парой индивидуумов, которые назывались одновременно и разными, и ужасно одинаковыми. Их притягивали не только различия меж друг другом, но и схожесть сознаний, что порождала однородную ментальную связь. Это чуть ли не волшебство.       Их знакомство произошло спонтанно. Будто бы сама судьба наконец сжалилась над их несчастным существованием, подарив друг другу в качестве опоры, вечной мотивации быть лучше. Или же просто так нужно было по сюжету не менее больного автора.       Когда Дадзай и Чуя ждали Огая (тот вызвался вмиг приехать на своей дорогой машине и забрать мальчиков обратно в родительские объятия), Осаму объяснял подрастающему врачу генетику на бинтованных пальцах. И пускай сам знал он ее чертовски плохо, одно слово «медицина» раздражало его, наблюдать за заинтересованностью светлого лица было занятно и весьма приятно. Огненновласый так пристально наблюдал за жестами старшего, столь внимательно внимал каждому его слову, что слишком уж сосредоточился. За что и получил напоминание о трезвости концентрации. — Хэй. Ты чего? – Накахара наморщился и отстранился от нависшей над его носом руки патологоанатома. — Куда ты лезешь? — Хотел тебя ущипнуть… Однажды к нам приезжал знакомый. Он был из России. Мне тогда было чуть больше девяти. Знаешь, как он любил мне делать?       Дадзай заулыбался, предвигаясь поближе к объекту своей горячей страсти. Чуя же склонил голову, вопросительно сощурился, получил щелбан по носу и рефлекторно фыркнул.       Я вас уверяю, Осаму умер бы в тот день. Однако Мори предотвратил кончину сына, бессовестно ворвавшись в комнату и застав двух парней в максимально неловком положении на футоне.       Ведь знаете, как бывает, вы деретесь, душите друг друга, может даже кидаете с лестницы и замечаете стояк. Именно в такие моменты всегда находятся лишние глаза. Накахара сидел на Дадзае и весьма агрессивно душил его подушкой. Бинтованный шатен уже задыхался и прощался с жизнью, но не из-за физического насилия, а рваного в силу ограниченного дыхания смеха. Осаму громко смеялся и не сразу обнаружил присутствие Ринтаро. Взгляды отца и сына пересеклись, их ждал серьезный разговор.       Сев в черную матовую от слоя пыли машину, все трое поддались молчанию. Никто ничего не смел говорить. Хотя по Мори было видно, что его сердце рвется меж сомнениями и жажды узнать все подробности мальчишечьей выходки. В салоне пахло страхом и мятной жвачкой.       За окнами мелькали пейзажи улиц. За все время побегов и вечного желания скрыться ни Чуя, ни Дадзай не могли забыть всей серости Йокогамы. Хоть оба помнили пустоту этого города исключительно из рассказов матери или своих ветреных воспоминаний, в данный миг дома склонялись перед героями своего времени и смиренно молчали, не неся в себе осуждения как раньше, не пугая своим холодом. Небосвод налился ясным цветом глаз Накахары.       Они сидели в метре друг от друга и заворожено ловили взглядами мелькающие вывески магазинов. И страх куда-то ушел, и только Дадзай все еще млел пред истинностью и правдой.       Кое ждала мужчин с серьезным и даже грозным лицом. Она так неистово злилась, что холод ее взгляда поразил даже Осаму. Он плелся своими почему-то вялыми ногами впереди остальных, якобы спеша навстречу разъяренной женщине и смиряясь перед ее яростью. Так тянуло «воскреснувшего» труповскрывателя ко всему неадекватному.       Мори и Чуя же, до этого неловко отмалчиваясь, завели тихий диалог. Они оба шли позади и не очень-то торопились. — О чем вы с ним говорили? — А какая разница? – Накахара хмыкнул, видя в любом родителе чрезмерного опекуна. — Я не хочу обсуждать Дадзая за его спиной. — Его память… Она туманна и фантомна.       Огай наконец смог обратить на себя юношеское любопытство. Он продолжил некоторый, так сказать, очередной монолог, придержав Чую за рукав и сбавив ход: — Он не помнит львиной доли своего существования, вот выдумывает многое, забывая о том, что это ложь. Его родители считали себя недостойными, неполноценными. Ребенок попал в руки мне, по какой-то причине переняв образ своих отца и матери. Я пытался помешать этому процессу сумасхождения, но якобы сам Осаму был запрограммирован стать чем-то безобразным с самого рождения. — Дадзай говорил, что... – чисто машинально от отвратимости к таким долгим и философским речам, Накахара перебил сухой голос Мори, — ...что у него есть знакомые из России, которые щипали его за нос.       Секундное смятение. Уже сам Чуя не знал, нужно ли было рассказывать именно эту забаву. Однако через миг обработки информации, словно что-то вспомнив, Огай улыбнулся. — Ко мне приезжал пациент из России. Тогда Осаму был мал и очень надоедал глупыми вопросами… Он поинтересовался, почему в России такая дешевая водка, на что его тогдашний собеседник щелкнул его по носу. Я не думал, что это запомнится…       Они бы продолжали беседовать и дальше, в полголоса называя Дадзая по имени, находя милыми детские шалости бывшего некрофила. Их теперь уже диалог прервала Одзаки, а точнее внезапное и громкое негодование пострадавшего от ее нежных рук. Осаму молил о пощаде, то ли смеясь, то ли плача, пока Кое крепко сжимала его за ухо и натягивала кверху. — А ну быстро в кабинет! – она прикрикнула и поволокла неудавшегося патологоанатома за собою. Со стороны это смотрелось так, словно это была нора гадюки, а не больница; и надежды спастись из лап убийцы попросту не существовало. Дадзай не особо сопротивлялся.       Мори и Чуя ринулись в двери морга. Дальше все было как в тумане. Подниматься по лестнице пришлось в атмосфере эшафота, смиренно и якобы дрожа. Знакомые коридоры топили в своей меланхоличности. Вешалки для одежды напоминали сгорбившихся, но по-прежнему высоких посторонних. Все люди оглядывались на проходящих мимо героев. И ранее молчаливое сердце отвечало на риторические вопросы, на рассуждения с сигаретой. Медсестры по своим обычаям хлопотали и побуждали в патологоанатоме неприличное сравнение с курицами. Вспомнились купленные попугаи. Где они сейчас? Спросить язык не поворачивался, да и не то настроение было. Будто бы вся история подходила к концу, вот сейчас должен главный злодей получить наказание. Но разве Дадзай злодей? Разве он тот человек, который нуждается именно в наказании? И страшно и скучно было наблюдать за меняющейся картинкой в глазах. Дверь захлопнулась.       Кабинет казался душнее, чем обычно. И хоть красота, привнесенная в лице Накахары, слегка облегчала страдания, находиться в этом помещении было чем-то невозможным. Шторы тяжелели и впитывали весь проникающий сквозь стекло свет. Осаму только заметил, что окна в кабинете ужасно грязные. Оглядев уже знакомый ему стеллаж и вспомнив все, что он бедокурил не выходя из этих дверей, Дадзай замялся в неловкости. Якобы сама совесть постучалась в его сознание и напомнила о своем существовании. Подобно подсудимому в зале суда он стоял посередине под взглядами всех, кто имел отношение к его нездоровой страсти. И Мори смотрел с глубокой обидой, и Кое все больше зверела, и даже тот черный кот, которого как оказалось приласкал у себя на столе Огай, глядел на виновника с особым презрением (именно он был главным свидетелем). Только Чуя не мог понять, что происходит. Точнее, он понимал, но не был готов жестоко швырять в и без того несуразное еблище Осаму свое осуждение.       Одзаки стояла у штор и, скрестив руки на груди, около минуты смотрела на пыль, юлившуюся под батареей. Взгляд ее был ужасно злобен и будто бы истощал запах скорой расправы. Все замерли, ожидая вердикта. — С этого дня Дадзай Осаму официально считается ненормальным психбольным. За его лечение взялись мои коллеги и по доброте душевной не сдали тебя в тюрьму. Ты будешь принужден к физическому труду, лечению медикаментами и изолированию. Как бы Мори тебя не выгораживал, твое место в психлечебнице. Это то, к чему рано или поздно должно было прийти происходящее. Так что протесты не принимаются.       Удивительно. Да вот Дадзай нисколько не был поражен. Он мог лишь смириться с грозностью Кое и, затаив дыхание, перевести взгляд с ее розовой макушки, опущенной в пол, на стоящего у стола Огая. Тот был убит. В его лице читалось невероятное разочарование и родительская боль. Губы дрожали в приступе слабости, а в голове роились мысли. «Я не справился», - мог он только думать. И чувство вины перед Осаму, перед невинным ребенком, что навсегда запечатлелся в его памяти таким, все больше разъедало душу. Сделав в беспомощности шаг назад, сжав кулаки, поддерживая зрительный испепеляющий контакт, он понимал, что вел сына на публичную казнь. Огай сам привез его сюда, позволил ему пропасть и потеряться во всех канонах недозволенного (хоть до этого и говорил, что во всем виновата генетика). Хотелось попросить прощения, подойти и обнять. Дадзай улыбнулся ему, так нежно и благодарно. Глаза его сверкнули смирением и довольством. Голос хриплый и слишком уж радостный для преступника зазвенел грубоватой мелодией в ушах Ринтаро. — Спасибо тебе за все эти тридцать два года. Возможно, я был не самым лучшим сыном. Относился к тебе без должного уважения, не ценил заботу и принимал все как помехи для достижения душевного созревания. Все боялся, что ты спрячешь меня за своею спиной и совсем не дашь раскрыться… А по итогу добровольно скрывался за твоей любовью от последствий своего цветения. И… — Довольно. Сейчас сопли ни к чему…       Кое его перебила и отмахнулась рукою, видно самую малость расчувствавшись по отношению к цветам жизни. Выпрямившись, она тяжело вздохнула. Мори дрожал. Столько лет он хотел услышать это признание. Больше отцу и не нужно для счастья, лишь знать, что дитя ему благодарно и внимает понятию родительской любви. Сначала протянув руку, потом одернувшись, Огай закрыл лицо ладонями и уперся боком в стол. Потрясение сбило его с ног, он плюхнулся в кресло.       Чуя на время всего разговора стоял в дверном косяке и, кажется, закипал не меньше, чем его мать. Глаза его расширились и наполнились бешенством. Но не тем, каким обычно глядела Одзаки (то был садизм). Накахара был подобен псу. Дай волю – загрызет. И взгляд был таков, дерзок и кровожаден (жалостлив и полон обиды за несправедливость). Пасть порвет, а гортань выгрызет. — Он адекватный! Саму блять к психологу сводить нужно!       Он резкими тремя шагами подскочил к Дадзаю и встал перед ним, угрожающе нависнув над образом матери. Рыжие волосы взлохматились и встали дыбом, оскал блестел при тусклом свете от грязных окон, движения были точными и грубыми. Чуя не выгораживал Осаму, а лишь противостоял матери. Конфликт поколений, вызванный не самой разницей в возрасте (ибо Одзаки весьма молода для мамы), а глобальной предвзятостью раздражал их обоих. И если Кое винила во всем то, что мальчик рос без отца и генетически наследовал мужскую ветренность, Чуя же презирал саму мать. За ее желание подчинить, быть главным человеком во всем. Он ненавидел в ней эту страсть к манипуляциям. И ведь они работали. Сколько еще лет Накахара должен прожить в ее плену, чтобы наконец обрести свободу? Вот он уже взрослый юноша, а все не смеет оторваться от материнской груди. И сколько бы ножниц он ни ломал, пытаясь перерезать пуповину, все держат его на этом ментальном поводке. Ну точно собака.       Пожалуй, в этом и различие Чуи и Осаму. Один слишком волен, другой же раб. Стоит сказать, ощущения одинаковые. Будь ты свободным человеком, отрекающимся от всего близкого и родного, или же наоборот чересчур привязанным к чему-то. Тебя будет преследовать одно и то же чувство несправедливости, подвоха. Захочется что-то изменить. Каждому человеку не сидится в своей тарелке. Каждый думает, что чужой кол в заднице удобнее.

...

      Наоравшись, оба сидели на крыльце морга и слушали треск ветвей сакуры, что ломались и звучали на ветру. Здесь же раньше и Чудо любовался каплями дождя. Вообще все моменты принятия важных решений происходили именно здесь, на этих побитых ступеньках. То ли символика, то ли просто совпадение. — Чуя-чи, ты боишься меня?       Повисла немного неловкая тишина, что сопровождалась невозмутимым помыкиванием какой-то песни со стороны Накахары. — Нет. Никогда не боялся, – он заговорил только на тринадцатой секунде, с придыханием переводя взгляд на очертания словно сушенного синего лица. — Я просто не понял тебя в самом начале, вот и все. — У, какой смелый мальчик.       Чуя не обратил внимания, все это время думая о своем. После же, вскрикнув, он даже дернулся со злости: — Нет, это явная херня какая-то. Ты, конечно, ебанутый, но неужели нет другого варианта, кроме как в психушку..! — Милый мой Чуя... Не беспокойся. Я туда не попаду.       Прерасная погода. Светило теплое почти зимнее солнце. Осаму развалился на лестнице и облокотился спиною на перила, галантно закинув ногу на ногу. Ему нравилась эта поза уверенностью, которую она истощала. Чуя же ничем таким грациозным сейчас не блистал и расселся куда удобнее, оперевшись локтями на расставленные колени.       Молчание длилось недолго. Стоит признать, Накахару грызло любопытство. Все-таки Дадзай возбуждал в нем этот адреналин и чувство настоящей свободы, которой он ранее искренне не знал. Но почему-то расспрашивать того о конкретном способе избежания лечения не посчиталось нужным. Мало ли ответ будет чересчур отвратительным или мерзким для восприятия только глотнувшего свежего воздуха Чуи. —М? Ты какой-то задумчивый... Я знаю, что у тебя много вопросов ко мне.       Даже добрая и такая привычная ухмылка Осаму не успокаивала разум Накахары, ему вправду было страшно, но не от увлечения Дадзая, а последствий, которые оно несли. Так всегда и бывает. Страшно не прыгнуть со здания, а разбиться у самой земли. Это только послужило спуском курка.

...

— Страх сидит внутри головного мозга, если быть точнее, в миндалевидном теле. И это бесит больше всего. Какой-то кусок нервов, названный в честь ореха, мешает людям наслаждаться гранью между жизнью и смертью, каждый раз все обрывая безусловными рефлексами. Так что... Чуя набросился на Осаму по собственной воле? —...Он его испугался! — Испугался?! — Испугался! — Трус.. Трус..! Трус! Трус!       Голоса шептались друг с другом. Их был десяток или даже сотня, множество тихих и смазливых голосов. Дадзай опечалено стоял у того склеенного зеркала (где впервые увидел любовь и ласку) и смотрел на свое искривленное отображение. Он точно знал, что глаза его боле не столь пусты, они до безумства гениальны; что волосы его, как и много лет назад, налиты ярким каштановым цветом и здоровым блеском; он прекрасно осознавал страсть Мори подсыпать ему всякие витамины и субутекс. Он выглядел здоровым человеком. Только бледность кожи и худоба никуда не исчезали, словно не являлись чем-то временным, а априори обосновались в разуме и теле этого человека с самого начала. Однако зеркало так не считало. В отражении Осаму был отвратителен и поган так же, как и его грубый, осиплый голос. Кривота костей, сухое лицо, скулы, синяки под стеклянными глазами и бледно-бледно-персиковые губы, что-то бормочущие про относительность добра и зла. Приведенный на смерть преступник знал, что зеркало врет, но гордо молчал об этом.       Инородний шепот его якобы растекался на все пространство черепной коробки и затихал. Эха не было; стояло одно лишь зеркало. Дадзай тоже замолк на минуту, будто бы понимая всю сущность своей жизни в очередной раз. Он воодушевился и улыбнулся. Невинно так, без усмешки. — Но мне ли судить о подлинности зеркального отражения? Клеветы я не внимаю.       И тут голова затрещала по всей своей большой площади. Обычно мозги кипели и боль фонтаном рвала башку изнутри, но сейчас Осаму будто бы огрели кулаком по носу или дали сильную пощечину. Он упал. Да, прошел от крыльца три метра и упал в обморок в самые руки к подбежавшему Чуе. Он же беспощадно хреначил своей нежной рукою уже охуевшее и слегка красноватое лицо патологоанатома, вызывая галлюцинации в галлюцинациях.       В его глазах читалась злость к чужой слабости, ужасная жалость и невероятное беспокойство. Дай Бог каждому человеку испытать на себе такой взгляд со стороны кого-либо кроме матери. Склонившись вместе с павшим телом, Накахара не был готов заплакать. Хотя до боли в скулах хотелось. Он просто не понимал этого внезапного падения. По этой причине и винил себя, привыквши. Чуя спохватился, не дал Дадзаю разбиться головою об асфальт. Уже совсем холодно. Бледноватые руки потянулись к испуганному лицу и, чисто символично притянув, отпустили. — Переспи со мной, Чуя.

«Чудесный юноша, ты всем меня пленил: душою гордою и пылкой и незлобной и первой младости красой женоподобной».

      После же оба молчали. Голубые глаза Накахары несколько раз изумленно моргнули. На это Дадзай нехитро растянулся в улыбке.       В ту же минуту они поцеловались. Контраст нежных розовых губ и сухих, целовавших трупы, вышел баснословным. Пальцы сплетались с ломанными волосами. Поддавшись торсом вперед, Чуя впивался в чужие мысли весьма механически. Два столь различных тела все же свалились на уличную плитку пред моргом и плевать им было на ноябрьский мороз. Что может быть романтичней? Вжав Осаму в землю, молодой медик навис сверху и оторвался от губ распластавшегося под ним Дадзая, словно опомнившись. А тот все самодовольничал и ехидничал: — Да раз начал… Продолжай. — Я начал? — А ты хочешь, чтобы верх достался мне? — Тц… Давай уйдем из-под окон. Мать увидит. — Скажем, что ты делал мне искусственное дыхание, ища способы скорого психологического выздоровления.       Шутка прозвучала с привычной манерой русской иронии. Мимика обоих была столь непринужденной, что, даже увидев их шалость, Кое все равно не помешала бы вербально-невербальному наслаждению. Да и она была занята, успокаивая совсем померкнувшего в темноте кабинета Огая.       Дверь по-домашнему прихлопнула. Сквозняк совсем не свистел, хотя и присутствовал в кабинете патологоанатома. Кран по-прежнему капал, вентиляция гудела. Дым сигарет, несмотря на долгое отсутствие курильщика, никак не выветривался. Так как сына глав хирурга долго не было на рабочем месте, да и отец его давал отгул, кабинет ни живые, ни мертвые не посещали. На пол с глухим шепотом упали рубахи, штаны, пальто, последняя возможность быть примерными сыновьями. Пожалуй, быть обладателем двери не так уж плохо. Ее металлический холод приятно обжигал спину Дадзая, пока Чуя лишь способствовал давлению и страсти.       Они много целовались. Осаму не мог даже предположить, что ему может быть столь приятен поцелуй теплых и отвечающих взаимной похотью губ. Хоть порыв власти и подбивал душевное умиротворение на сущий грех, и Чуя и Дадзай не истощали ни капли безрассудства, они трезвы на ум. Якобы оба уже давно определились кто, где и когда будет полностью отлюблен в подобных обстоятельствах. — Ты пахнешь лекарствами.       От неудавшегося патологоанатома и вправду исходил уже знакомый и не столь резкий аромат медикаментов. Вся больница, весь морг – все слилось в единый букет гнили, хлорки, железа, таблеток и впиталось в кожу шатена, которую сейчас так бессовестно целовал Накахара. Ему это было позволено. Его мимика выглядела настолько наглой и победоносной, что казалось, будто бы самому Чуе больше нравилось делать вид, словно он всю жизнь этого и добивался. Эти поцелуи высасывали из худого и млеющего тела всю дрянь. Осаму был заинтересован. — М… Впервые смертный посмел меня вкушать.       Чудилось, грязные разговоры выводили из себя неприемлемым юмором и побуждали к воспоминаниям, что, откровенно говоря, обоим парням неприятны. Но только Дадзай относился к подобному чересчур легко, в то время как Чуя злобно сглотнул. — Теперь я чувствую себя некрофилом.       Полный сексуальной заботы взгляд оглядел выпирающие ребра и тощие ключицы. — Выгляжу хуже трупа? Разве такие комплименты делают в постели? — Закрой рот. — Ах… Как грубо, Чуя-чи. Ты такой грубиян… И почему я плыву только от одних твоих прикосновений? «Да и трупы не такие сговорчивые… Уж я-то знаю», – хотел бы добавить Осаму, захлебываясь неожиданным приливом кислорода в легкие.        Наглейше усмехался, как бы от желания не быть униженным властью младшего, лепетал приглушенным шепотом на самое левое ушко. Накахару сорвало. Поддавшись такой невинной провокации, он на миг вспомнил все плюсы и минусы гейства. В его голове составилась чуть ли не таблица, залетали схемы, даже математические вычисления. Голова кругом не пошла, хотя математика и вырывала из реальности. Сжав пальцами щеки Дадзая и впечатав того затылком в слегка дрожащую от натиска дверь, Чуя не мог бы найти большего удовольствия, чем наблюдать за забегавшим взглядом иступленного Осаму. Как бы банально ни звучало, он рефлекторно подогнулся в коленях, вздрогнул и охватил худющими ладонями запястья нависающего сверху юноши. Какая дерзость. — Талон номер четыре. —.. Что? — «Талон номер четыре»… Стоп-слово.

…

      Распластавшись на столе, на том самом, где лежало все, что могло бы понадобиться в морге, Осаму вжимался грудью в его твердость и все боялся сломать себе что-нибудь об грубость дерева. Губы его соприкасались со сложенными в беспорядке документами, влажно пачкая листы бумаги слюной. Пальцы выгибались и судорожно цеплялись за витающий табачный дым. Часы по-прежнему показывали ноль-ноль, однако Дадзай точно знал, что прошло именно шесть минут с их появления в пустоватом кабинете. — А ты остер на язык не только в разговоре... — Мф.       Будь у Накахары свободен рот, он сказал бы, что не давал Дадзаю право голоса. Сжимая чужие бедра до некой боли, отзывающейся где-то в районе паха, Чуя беспощадно вылизывал пропитанное наркотиками и маразмом тело. Дыхание сбивалось, подобно тому самому дыму от украденных папирос. Рваные вздохи сливались со стонами в прелестнейшую симфонию. Дадзай нашел свою красоту голоса, ведь сейчас он звучал более чем прекрасно, почти что обворожительно. Все тело его наполнялось теплом и чувствительностью. Волосы пушились и липли к вспотевшей коже.       Стол ритмично постукивал своим углом о стену, карябая штукатурку. Мельком проскочила мысль о замене уже старой и побитой мебели. Чуя касался языком там, где казалось немыслимым и грязным. Он нежно целовал каждый сантиметр приобретающей здоровый молочный оттенок кожи. Бинты полетели на пол. —... Это татуировки? — Я бы сказал, радикальный способ протеста. — Они все на латыни. Ты че, библия? — Такой же необъяснимый, пользуюсь популярностью и выгляжу так, словно меня много раз трогали пальцы батюшки? — Ши нэ..       На столе лежала кости плюсны и пясти. У Дадзая была привычка таскать все самое будоражущее к себе на стол (даже Чую притащил). Сами по себе они были небольшие. В конце концов, какая разница, растягивать анал живыми пальцами или мертвыми...       Тело Осаму под бинтами прятало главную тайну врачебной мудрости. Если быть точнее, латинскими буквами, разбросанными по предплечью и бедру, были написаны побочки от снотворного. Так тогда еще подросток хотел продемонстрировать Огаю весь вред и непоправимый ущерб от отцовской заботы. Можете ли вы представить исступление родителя, обнаружевшего пятнадцатилетнего сына верхом на скорой помощи и с татуировками? Причем верхом буквально. Дадзай зачем-то залез на крышу машины и долго еще хвастался звездам красотой своего изрисованного тела. Ему нравилось. Словно это добавляло в его мир ярых ограничений чуточку свободы.       Глазам Чуи предстало совсем иное лицо. Под бинтами кожа выглядела белоснежнее. Возможно, дело в контрасте, ибо ярко-багровые полосы будто бы искрились пламенем и горели. Царапин было немного. Ожоги украшали все запястья, спину, щиколотки и талию, якобы соревнуясь с выведенными латинскими письминами по красоте. От каждого покраснения пахло по-особенному. Тогда Накахара и понял, что этот запах, вечно обволакивающий Осаму, был не от медикаментов. Так изрядно благоухал воск, что обжигал кожу и оставался размазанным по ней. Все бинты провоняли этим ароматом, все стены, все плети и все документы. Почему никому ранее не стало ясно, что лекарства здесь не причем. Все видели в Дадзае психанутого патологоанатома. Ну разве могло от такого человека пахнуть чем-то приятным? — Ах!       И голос его не был противен. Никогда не был. Людям так нравилось издеваться над правдой. Осаму не был козлом отпущения, не был капризным ребенком, не был чем-то отвратительным. Он всегда оставался Дадзаем Осаму, медиком с образованием патологоанатома, тридцатидвулетним высоким мужчиной с тату. Только вот раб одного образа, что когда-то защищал его от общества. Но он забыл это. В памяти стерся тот момент, когда десятилетний взрослый согласился играть отвратную всем роль, дабы избежать социализации (она всегда была для него ужасной; он не видел другой ее стороны). Потеряв призвание актера, Дадзай стал заложником вымышленного персонажа.       Сейчас Чуя вбивался в его нутро довольно глубоко, чтобы хотя бы кончиком члена достать до настоящего, уже давно забытого Осаму.

遠い過去 

      Сидя в ванной комнате, ребенок зажимал себе рот ладонью и старался не плакать слишком уж громко. Отец затащил его в темную ванну и, заперев дверь, поджог. Рядом стояло полное воды ведро. Метод воспитания хоть и был жесток, но предполагал развить у дитя инстинкт самомохранения. Утром этого же дня отец нашел у сына первые следы от добровольных царапин. Мальчику всего лет семь на вид. — Туши огонь, Атсуму! Туши! Если ты там умрешь, то ничем не будешь отличаться от мусора, что горит и превращается в пепел во имя очищения планеты!       Противный и сиплый мужской голос называл сына не его именем. Но не это сейчас беспокоило ребенка. Повалил дым, глаза защипали. В тот злополучный день мальчик был спасен не водой. Его тело пролезло в маленькое окошко под самым потолком, которое до этого загораживало висящее зеркало. Полетев с высоты второго этажа, на землю он упал, будучи обоженным и самую малость изрезанным.

現在時刻

      И шел он строго, будто бы вымеряя каждый свой шаг линейкой. Охровое пальто, рубашка (на удивление выглаженная), брюки, аккуратно расчесанные волосы - все сегодня (да и всегда) прекрасно в нем. Особенно голос. И взгляд его. И еще походка. Он второй раз за жизнь шел так прямо, не шатаясь. Первый был сегодня утром, когда вели на эшафот. Мелькали фонари, велосипедисты, дети, коты и даже запахи. Сфокусироваться на картинке не удавалось, все плыло. Вдали, где начинался небосвод, показалось, что земля начинала развеиваться и улетать куда-то в высь.       Он пошел повыше, дабы оглянуться. Медленно так шагал по ступенькам на крышу больницы. И внутри никто не обернулся на него. Все уже привыкли. Открыв дверь, он подошел к краю. Звонкий голос запел тихую песенку про каких-то детей и березовый сок.       Чуя украл у Дадзая пальто и вышел подышать свежим воздухом после секса.       Взгляд Осаму, лежащего на столе для трупов, полон огня, возможно, того самого огня, что сегодня просочился сквозь воспоминания и сейчас душил дымом. Даже сигары не вынуждали так часто кашлять. Он не спал и смотрел то на потолок, то на часы, то на буфет, то на свою одежду, которая валялась у самой двери. Кабинет расплывался, будто бы по пикселям испаряясь. Бледноватые пальцы сжали шприц.       Голоса в унисон происводили обратный отсчет: — Раз. — Раз. — Два. — Два.. — Три. — ...       Мир тот окончательно рыссыпался в прах. Последнее, что застали и Чуя и Осаму - полет с крыши и потемнение в глазах от принятия яда.       Причем смерть Дадзая была тяжелее, ибо яд он вколол за несколько секунд до начала отсчета и точно не знал, удастся ли ему умереть вместе с Чуей в один миг. Все-таки у каждого человека организм индивидуален, и скорость активации яда для всех разная.       Причина смерти, а точнее ее повод, заключалась в отсутствии той реальности. Вам пока не ясно, я сам не до конца понимаю, зачем надо умирать во снах для пробуждения, но сюжет истории таков, что проснуться они еще успеют. И не раз, поверьте.