Малой кровью (миди)

      Бездна не разверзается, а Селестия не падает. Но и помогать Кэйе архонты не торопятся. Его заваливает просто лавиной поручений. Каждое исполненное тянет за собой ещё несколько новых, как платочки из рукава фокусника. И все они одинаково мелкие, бессмысленные и ужасно раздражающие. Кажется, весь город сегодня что-то ломает и чинит, теряет и ищет, находит и не знает, что с этим сделать. Особенно чёртовых котов — Кэйа клятвенно уверен, что терять котов и ни в коем случае не искать их самостоятельно, это повседневное хобби каждого второго гражданина. Даже рутина. А у котов хобби залезть повыше и трагично орать о том, что они не могут оттуда слезть. На каком количестве деревьев, крыш и столбов Кэйа поперебывал за сегодня — сказать страшно.       Среди прочего Джинн ещё и вешает на него новобранцев, потому что Хоффман сломал ногу — а вот Кэйе утром её запретили ломать, между прочим — и не может проводить тренировки. И в любой другой день Кэйа был бы не против поучить молодняк и покрасоваться, но сегодня в перерывах между их обучением он лягушкой скачет между Вольфендомом и Спрингвейлом, и постоянная привязка к возвращению в город каждые два часа радости совершенно не прибавляет.       Да и красоваться не хочется. Хочется бросить это всё к чёртовой матери и найти уже Дилюка, потому что это единственное о чём он может думать, кроме того, как его все сегодня раздражают. Точнее, даже когда он думает, как его все раздражают, он всё равно думает о Дилюке — гадает, как тот вообще живёт с таким уровнем раздражительности на повседневке и искренне ему сочувствует.       Его мысли настолько плотно заняты Дилюком, что, в очередной раз проходя мимо Донны, он едва не садится рядом и не начинает вздыхать по нему вместе с ней. Но вовремя вспоминает, что ему, в отличие от некоторых, вздыхать не надо — Дилюк уже его, целиком и полностью. Приободряется. А потом вспоминает, что его-то его, но вон который день не дотянуться. И сникает обратно.       Правда, во всей его беготне по окрестностям есть и плюс — он трижды успевает заглянуть на винокурню в надежде поймать Дилюка и хотя бы договориться, где им сегодня встретиться. Из минусов — Дилюка там не оказывается ни раз, ни второй, ни третий. В таверне, кстати, тоже. Кэйа заглядывает всякий раз, когда пробегает мимо — а это раз двадцать за день. И заглядывает буквально: распахивает дверь, просовывает голову внутрь, видит за барной стойкой Чарльза, закрывает дверь и бежит дальше по делам. Под конец бедняга бармен уже сам выходит, догоняет его и нервно спрашивает, в чём дело. Кэйа, пользуясь возможностью, интересуется, не собирался ли господин Дилюк заходить сегодня на смену. Чарльз отвечает, что нет, и что он понятия не имеет, какие у господина на сегодня планы и где он. Легче не становится от слова совсем.       Ночь подкрадывается незаметно, что иронично, ведь Кэйа её еле дождался. Вот только облегчения она с собой не приносит. С десяти часов Кэйа сидит и заполняет чёртовы отчёты по той бесполезной раздражающей чуши, которой занимался весь день. И видят архонты — а они наверняка видят и злорадствуют — Кэйа бы лучше сейчас кромсал лагеря хиличурлов, чем писал эти ненавистные бумажки. Он бы с удовольствием отложил всё хотя бы на завтра, но, если он хочет, чтобы Джинн спала хотя бы каждую вторую ночь ближайшую неделю, сдать всё надо сегодня — на носу конец не только месяца, но и квартала. Ещё раз, привет, архонты. Так что Кэйа скрипит зубами и продирается сквозь эти отчёты с той же яростью и остервенением, с которой зачищал бы полчища монстров.       Когда он наконец распахивает дверь в таверну, время уже близится к полуночи. Шансов, что Дилюк окажется тут, мало, но Кэйа решил сегодня вообще ничего не предполагать, а просто проверять все доступные варианты.       За барной стойкой пусто — нет даже Чарльза. Кэйа быстро окидывает хмурым взглядом остальное, уже совсем пустое, помещение — и цепляется взглядом за высокий алый хвост. Он замирает, испытав такое колоссальное облегчение, что даже становится немножечко стыдно. Дилюк здесь. Убирает пустые кружки с одного из больших столов на втором этаже. Да неужели архонты наконец смилостивились!       — Хэй! — окликает его Кэйа, поднимая ладонь.       Дилюк смотрит вниз, на первый этаж, и сталкивается с ним взглядом. Судя по мимолётной паузе и посветлевшему взору, он тоже исключительно рад его видеть. Он чуть поджимает губы — в его случае это почти приветственная улыбка — и Кэйа едва держится чтобы не рухнуть на колени.       — Ты… — начинает было он, но Дилюк косится в сторону, указывая ему взглядом на дальний столик у окна.       Там всё ещё кто-то сидит. Один чёртов посетитель. Которого Кэйа вообще-то должен был и сам заметить — он капитан, в конце концов, или что. Хотя, в принципе понятно, кто тут виноват в его потере бдительности.       Дилюк берёт в руки тряпку и кивает Кэйе в сторону бара, мол иди, садись, я сейчас закончу и подойду. Кэйа послушно плетётся к стойке и устало опускается на высокий стул. Вытолкать бы этого засидевшегося мужика взашей, чтобы не мешался. Но Дилюку это явно не понравится. Придётся покорно ждать. Дневное раздражение и неприязнь ко всему живому кроме одного конкретного человека всё ещё гудит где-то в затылке. Но тот факт, что этот человек наконец нашёлся, а таверна так или иначе закрывается через десять минут — успокаивает. Тем более, Дилюк вскоре приходит с подносом, встаёт по другую сторону барной стойки и начинает разбирать грязную посуду.       — Доброго вечера, многоуважаемый господин Дилюк, — тональностью полностью выражающей, что он думает по поводу наличия кого-то ещё кроме них в таверне, приветствует его Кэйа.       — Ну не до такой же степени, — отзывается тот, на секунду встретившись с ним взглядом. — Просто говори потише.       — И исключительно о погоде, — беззлобно фыркает Кэйа. Дилюк одаривает его хмурым, но также беззлобным взглядом. Он выглядит немного уставшим, вероятно у него тоже был долгий день. Кэйа недовольно трёт переносицу: — Да просто сил уже нет. Мы когда не пытались видеться, и то встречались чаще.       Судя по вздоху Дилюка, он с этим утверждением согласен.       — Собственно, я почти не надеялся тебя тут встретить, на всякий случай заглянул, — продолжает мысль Кэйа. — Чарльз сказал, не твоя смена.       — Не моя, — кивает Дилюк, убирая пустые бутылки под стойку. — Но я пришёл пару часов назад и отпустил его пораньше — всё равно хотел остаться в городе, а он неважно себя чувствует… Я собирался поискать тебя в штабе, как только закрою таверну. Чарльз мне рассказал про твои двести визитов, — он почти лукаво косится на Кэйю.       Кэйа мечется между желанием отчаянно покраснеть и желанием перемахнуть через стойку и расцеловать его прямо сейчас. Но кое-как берёт себя в руки и лишь бубнит смущённое:       — Ну не двести. Двадцать максимум.       Дилюк усмехается. Кэйа тает от этого совсем лёгкого изгиба губ и испытывает ещё более нестерпимое желание поскорее выдворить засидевшегося посетителя ко всем чертям. Пинками, желательно. Со второго этажа как раз начинает доноситься какое-то пьяное копошение и бубнёж. Кэйа даже думает, не знак ли это свыше. Но не успевает ничего предпринять, потому что Дилюк спрашивает:       — Вина?       Кэйа удивляется, теряется, умиляется, а затем качает головой:       — Не надо. — Дилюк удивлённо изгибает бровь, и он поясняет: — Не хочу, чтобы ты потом от меня воротился. Соку можно. Дурацкого твоего.       Дилюк хмыкает и, пожав плечами, послушно достаёт чистый бокал и наполняет его рубиновой жидкостью до середины. Кэйа забирает напиток, легонько скользнув по даже не затянутым в перчатки пальцам в благодарность. Но едва подносит его к губам, понимает, что пахнет тот вовсе не соком.       — Я же… — произносит он растеряно, так и не отпив.       — Обещаю не сторониться, — снова усмехается Дилюк. — К тому же, тут всего полбокала. Тебе это как слону дробина.       Кэйа усмехается в ответ и наконец делает глоток. Вино растекается по языку непривычным букетом. Это что-то утончённое и сладкое. Такое, что в теории могло бы понравиться и самому Дилюку. В груди теплеет. И совсем не от вина.       — Как служба? — интересуется Дилюк, глядя на его реакцию с улыбкой.       — О, кстати, — вздыхает Кэйя, мгновенно скисая. — Отличный вопрос! Джинн меня снова шлёт в командировку, — он тоскливо перекатывает вино по стенкам бокала.       Дилюк отрывается от перекладывания посуды и поднимает на него практически возмущённый взгляд:       — Опять? Им что, дома дел мало? — недовольно бубнит он. Кэйа пожимает плечами и делает ещё глоток вина, чтобы смыть с языка закипающую тираду о потерянных котах. — Куда на этот раз?       — В Инадзуму, — Кэйа оставляет бокал, устало растекается по барной стойке и укладывает голову на руки.       — Что рыцари Мондштадта забыли в Инадзуме?       — Да Альбедо едет какие-то свои исследования химичить, — он выводит круги по дереву столешницы. — Нас с Эмбер назначили сопровождающими.       — Когда выезжаете? — голос звучит всё более серо.       — На следующей неделе. Может, чуть позже.       — И… надолго? — после небольшой паузы произносит Дилюк. Он уже знает, что ответ ему не понравится.       Но ответить Кэйа не успевает. Потому что со второго этажа слышится звон бьющегося стекла. Они дружно оборачиваются на звук, но отсюда, само собой ничего не видно. Дилюк тут же направляется вон из-за стойки, но Кэйа спрыгивает со стула и жестом указывая ему, мол не надо, я схожу, направляется к посетителю. Видимо, архонты сжалились и решили-таки подарить ему очевидный повод освободить наконец таверну — грех его упускать.       Он взлетает по ступеням, перескакивая через три за раз, вихрем пересекает зал и останавливается прямо перед растёкшимся по столу, пьяным в совершеннейший дрызг мужчиной. Нависает. Но не грозно — это прерогатива Дилюка — наоборот, участливо, сердобольно сдвинув брови. С той самой кривой ухмылкой, которой он обезоруживает всех направо и налево. Укоризненно цыкает и медово тянет:       — Ай-ай-ай. Нарушаем общественный порядок, гражданин?       Тот поворачивает к нему своё румяное от хмеля лицо, поднимает плохо слушающуюся руку и, с трудом фокусируясь где-то на плече Кэйи, тычет в него пальцем:       — Рыцарь, — с трудом заключает он.       — Именно, — ещё сердобольней, ещё медовей мурлычет Кэйа. — Вы тут такое устроили, что бармену пришлось обращаться за помощью ордена, — с наигранным ужасом прикладывает руку к груди Кэйа. — Посуду поколотили, на столе танцевали, подрались!       — Я… н… я… я… — пытается оправдаться мужчина, потеряно тыча в осколки всего одного разбитого бокала под своими ногами. Но Кэйа прекрасно знает, что в таком состоянии можно поверить и что с магами Бездны в карты играл, даже если доказательств ноль.       — Вот, вот, а я о чём, — продолжает охать он. — Вам так повезло, что господина Дилюка ещё нет в таверне, но он вот-вот придёт. Знаете, что господин Дилюк делает с теми, кто так дебоширит?       — Нет, — испуганно и с большим трудом качает головой пьяница.       — Лучше не знать, — напускно ласково произносит Кэйа. — Давайте, скорее уходите, пока ещё есть возможность!       Он глядит на то, как мужчина силится подняться на ноги, и раздражённо кривится, на секунду теряя свою дежурную ухмылку. Но затем тут же натягивает её обратно и мурлычет:       — Я помогу.       После чего крепко хватает посетителя за шкирку, сминая в кулаке его рубашку, и одним рывком поднимает его на ноги. Тащит за собой к лестнице, как нашкодившего котёнка. А по лестнице так и вовсе почти волочёт, не заботясь о том, успевает ли тот перебирать ногами.       Дилюк стоит посреди зала и, сложив руки на груди смотрит, как Кэйа с посетителем вываливаются на первый этаж. Эмоции на его лице отражаются самые разные — от удивления и неодобрения, до смущения и небольшой доли веселья. Но в итоге он быстро берёт себя в руки и останавливается на привычном напускном недовольстве. По иронии судьбы именно в этот момент мужчина сталкивается с ним взглядом — очень сильно бледнеет и пытается сбежать обратно. Но Кэйа держит крепко и, многозначительно встряхнув его, заставляет продолжить путь. Пьяница испуганно сглатывает и, пока они идут мимо Дилюка, усиленно закрывается от него рукой, словно это может его как-то спрятать. Кэйа довольно усмехается и снова напоминает ему:       — Торопитесь, торопитесь. Пока господин Дилюк не пришёл!       Посетитель теряется. Косится на винодела сквозь разведённые пальцы, асинхронно хлопает ресницами и, еле ворочая языком, бормочет:       — Не пришёл?..       — Конечно, — выдыхает Кэйа, обводя рукой зал и совершенно очевидно стоящего посреди него Дилюка. — Вы разве сами не видите? Таверна пуста.       — Но… — потеряно тычет пальцем в сторону винодела пьяница. — Вот же он.       Кэйа снова показательно оглядывает таверну, а затем глядит на мужчину, словно тот сморозил несусветную глупость:       — О, мил человек, — драматично тянет он. — Вы бы поменьше налегали на алкоголь. Раз уже всякое мерещится…       Глядя на это, Дилюк не может сдержать усмешки, и спешно прячет нос в кулак. Кэйа довольно подмигивает ему. И тащит мужчину дальше, пока тот, кажется, переосмысляет всю свою жизнь. Дотащив, распахивает входную дверь и разве что не пинком выставляет за порог.       — Попутного ветра во все места, — напутственно мурлычет он с улыбкой и, не дав пьянице даже моргнуть в ответ, закрывает за ним дверь с громким хлопком.       Дилюк качает головой, видимо, собираясь как-то прокомментировать увиденное, но не успевает даже рта раскрыть. Потому что Кэйа тут же сбрасывает все свои маски, в два широких шага пересекает расстояние между ними и, едва не сбив его с ног, грабастает в объятия, впиваясь в губы до невозможности жадным поцелуем. Наконец-то.       Но Дилюк удивлённо выдыхает и пытается отстраниться.       — Кэй… — говорит он, разорвав поцелуй. Кэйа лишь ныряет пальцами в его волосы и притягивает обратно к себе. — Кэй… — уже не произносит, а скорее мычит в чужие губы Дилюк, опять пытаясь отстраниться. Но тот держит крепко и тянется следом, не собираясь допускать такого самоуправства. Тогда Дилюк упирается ладонью ему в грудь и красноречиво напоминает, что Кэйа влюблён не в фарфоровую барышню, а чёртового воина, владеющего двуручником — отталкивает посильнее и выпаливает уже почти возмущённое: — Кэйа!       Тот обречённо хнычет. Посылает ему обиженный взгляд, но из рук не выпускает:       — Люк, ты прекрасно знал, зачем я пришёл, — выдыхает он, облизывая губы. — Мог бы сразу выгнать.       — Да кто ж тебя прогоняет-то, — цокает тот. — Дай мне дверь запереть.       Кэйа облегчённо закатывает глаза и начинает беспардонно шарить по карманам его брюк:       — Ключ давай.       — Он в сюртуке! — Дилюк хлопает его по рукам и оборачивается через плечо на вешалку за стойкой.       Кэйа наконец отпускает его, живо перемахивает через стойку, спешно ощупывает карманы, выуживает ключ и кидает его Дилюку.       Дилюк легко ловит чёрный кусок металла и посылает Кэйе странный, слегка укоризненный взгляд. Затем спокойно идёт к выходу и вставляет ключ в замочную скважину. Но запирается не сразу — сперва приоткрывает дверь и выглядывает наружу. Видимо, хочет убедиться, что посетитель не схлопнулся где-нибудь прямо на пороге.       Кэйа, глядя на это, закатывает глаза. Его буквально трясёт от нетерпения, а Дилюк, как назло, именно сегодня спокоен как удав. Где тот Дилюк, который так жарко прижимал его к двери в кабинете? Кэйа решает добавить ему мотивации. Перемахивает обратно через стойку, облокачивается — практически садится — на неё, чуть откидывается, опираясь на руки, и ставит одну ногу на барный стул справа от себя.       Дилюк наконец посильнее дёргает дверь и проворачивает ключ. Откладывает его на стол у двери и оборачивается. Кэйа смотрит прямо на него, убеждается, что его позу заметили и оценили — чуть склоняет голову набок и призывно отводит колено в сторону. И с полнейшим восторгом наблюдает, как от этого взгляд Дилюка темнеет, а щёки едва заметно подёргиваются краской.       Кэйа с удовольствием рассматривает этот лёгкий румянец, пока Дилюк идёт к нему, чтобы уже самостоятельно запустить руку в синие волосы и поцеловать. Но целует он тоже медленно, тягуче. Почти лениво. Кэйа выгибается к нему навстречу, пытаясь намекнуть, что ему больше по душе тот темп, что задал он сам. Тянет его за галстук, ослабляя узел и слегка прикусывает нижнюю губу. Дилюк недовольно мычит, но не отстраняется. Кэйа окончательно стаскивает с него галстук и щёлкает застёжкой своей накидки, позволяя той соскользнуть на пол, за стойку. Но Дилюк то ли не понимает намёков, то ли не хочет понимать. Кэйа начинает раздражаться. Он почти сгорает от нетерпения — хочется всего, сразу, и побольше. Раздеть Дилюка, разложить его на этой чёртовой стойке, как в первую ночь, только жарче. А тот как будто и не соскучился вовсе.       Кэйа вцепляется в его плечи, пытаясь снова перехватить инициативу. В конце концов, хочешь сделать хорошо — делай сам. Но ему не дают, прижимая бёдрами обратно к барной стойке. И тут до Кэий доходит, что, прежде чем они зайдут дальше, надо бы вообще-то уточнить один момент. На этот раз поцелуй разрывается по его инициативе. В ответ на немой вопрос в рубиновых глазах он улыбается своей самой соблазнительной улыбкой и, закусив губу, ведёт коленом по бедру Дилюка.       — Господин Дилюк, — тянет он своей медовой интонацией с томным придыханием. — А как именно вы видите нашу… расстановку сил на вечер?       Он ожидает чего угодно: что Дилюк окончательно покраснеет, замнётся или вообще молча продолжит его целовать, мол, догадайся сам. Но никак не того, что тот вдруг угрюмо сдвинет брови и отступит на шаг:       — Серьёзно?       — А что не так? — теряется Кэйа.       — Этим. чёртовым. тоном? — недовольно цедит Дилюк.       Кэйа выпадает. Да что это вообще такое?! Сначала он какого-то чёрта не выгоняет последнего посетителя, хотя против того же Кэйи не раз использовал своё грозное «таверна закрывается» даже посреди бела дня. Потом отталкивает его и неспеша идёт закрывать дверь, как будто Кэйа не ждёт его тут, полыхая ярче его чёртового феникса. Потом целует так, словно делает одолжение. А теперь отходит, потому что ему не понравилась интонация?! Кэйа тоже впивается в него недовольным взглядом и почти агрессивно цедит:       — А что. Не так.       — Он отвратительный и мерзкий, — прилетает словно пощёчина.       — К твоему сведению, — шипит оскорблённый Кэйа, — весь Мондштадт бы душу продал, чтобы я с ними говорил таким тоном.       — Невероятно, — огрызается в ответ Дилюк. — Прямо как будто я — не весь Мондштадт.       Кайа шокировано расширяет глаз. Его раздражение, накопившееся за день, вдруг стекается в одну точку, концентрируется до предела и наконец взрывается совершенно неожиданным образом. Он вдыхает поглубже и назло всем архонтам и, главное, стоящему напротив хмурому Дилюку противным-противным передразнивающим голосом, совсем как в детстве рявкает:       — А кАК иМенНО вЫ вИДитЕ нАшУ рАСстАноВКу сиЛ На вЕЧеР, гОСпоДиН ДилЮК?! ТАК ЛУЧШЕ?!       Это происходит настолько неожиданно и звучит так по-детсадовски нелепо, что на секунду повисает звенящая тишина. Они шокировано глядят друг другу в глаза. А потом Дилюк складывается пополам от смеха. И в тот же момент Кэйю отпускает. Он прячет лицо в ладони от стыда и тоже смеётся над совершеннейшим абсурдом ситуации.       Дилюк трясёт головой, пытаясь успокоиться и снова поднимает на него взгляд:       — Что это было? — кое-как пыхтит сквозь смех он.       Кэйа только мотает головой, так и не убирая руки от лица, и обречённо бормочет:       — Я понятия не имею.       И это чистая правда. Что вообще за чушь сейчас произошла? И к чему была эта перепалка? Архонты, они, вроде как, не воевать сюда пришли.       Словно в подтверждение его мыслей Дилюк снова подходит к нему вплотную, отнимает его руки от лица и, всё ещё усмехаясь, целует в ладошку. Глядит прямо в глаза. Примирительно гладит по колену. Успокаивает. Кэйа чувствует, что щёки всё ещё печёт, но прятаться совершенно не хочется. Зато очень хочется поделиться одним наблюдением. Он чуть склоняет голову на бок и говорит:       — Знаешь, а твой смех теперь совсем другой…       Дилюк едва ощутимо вздрагивает. Они ведь ещё не говорили о прошлом. Совсем. Разве что, он в ночь примирения попросил Кэйю снять повязку, уже почти проваливаясь в сон. Но разве это считается. Кэйя ласково сжимает его пальцы, глядит на него с лёгкой грустью в улыбке и добавляет:       — Но мне нравится. Я бы ещё послушал.       — Продолжай вытворять не пойми что и обязательно услышишь, — облегчённо закатывает глаза Дилюк. По лицу Кэйи начинает расползаться улыбка чеширского кота, и до Дилюка доходит, что он только что сказал. — Не-не-не, подожди, — панически исправляется он. — Я не то имел в виду. Не надо вытворять не пойми что.       Теперь очередь Кэйи хохотать:       — А всё, а поздно, — показывает он кончик языка Дилюку. И тот тоже снова смеётся. Искренне, беззаботно. Кэйа смотрит на это и у него непозволительно сильно щемит сердце.       Он вдруг тянет Дилюка к себе и просто обнимает. Без намёка на пошлость. За плечи. Щека к щеке. И крепко-крепко, словно он спасательный круг посреди шторма.       — Архонты, как же я по тебе скучал, — выдыхает он с бесконечной тоской в голосе.       Оба знают, что речь не об этих неделях. Совсем не о них. И Дилюк обнимает в ответ так же крепко, почти отчаянно:       — Я тоже.       И мир замирает вместе с ними. Это я скучал забирается под кожу, просачивается в самую душу. Рушит последний барьер и убирает ту дистанцию, что ещё так остро ощущалась между ними. Поцелуи — это хорошо. Романтика — очень даже здорово. Но это всё ново и на поверхности. А там, в глубине бьётся что-то куда более сильное. Крепкое, нерушимое. То, что так сильно тянуло их обратно друг к другу, то, без чего им было так тяжело. И стоит вспомнить об этом, как всё остальное вдруг становится такой мишурой.       — Я всё же не пойму, — говорит Кэйа, ослабляя объятия и умиротворённо укладывая голову Дилюку на плечо, — чем тебе так не угодил мой тон? — спокойно, доверительно, без претензий. Как человек, который знает, что ему не нужно обороняться. Что его поймут и услышат — как когда-то давно, когда можно было, не боясь, говорить о чём угодно.       — Я правда не хотел так резко, — отвечает Дилюк, поглаживая его по спине. И его голос тоже спокойный и искренний. — Просто этот тон… такой фальшивый. Не говори со мной так, пожалуйста. Мне неприятно.       И без язвительных интонаций и уязвлённых чувств Кэйа вдруг слышит только что случившуюся перепалку совсем иначе. Слышит многие их перепалки иначе. И вдруг наконец понимает, почему никакие его чары никогда не действовали на Дилюка. Понимает каждое как же бесит эта твоя ухмылочка и как же тошнит от твоих приторных речей, которые миллион раз слышал от него в таверне. Дилюк пытался сказать, что его буквально оскорбляет, что Кэйа пытается применить на нём те же дешёвые трюки, что срабатывают на остальных. На тех, кто совсем его не знает. Кажется, ему признавались в любви, а он, дурачок, плохо слушал.       — Понял, — мягко усмехается Кэйа. Поднимает голову с плеча Дилюка и чуть отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза. — Тогда больше не буду… — обещает он. Дилюк благодарно хмыкает и глядит так тепло, что сердце снова щемит. Кэйа понимает, что нужно срочно разряжать обстановку, а то они тут ещё, чего доброго, расплачутся. Он заговорщицки щурится и, склонившись поближе, шепчет: — Буду использовать исключительно второй вариант, — хихикает он.       Дилюк цокает и бьёт его кулаком по плечу, правда, с улыбкой. Кэйа довольно усмехается, берёт его лицо в ладони и целует, уже не напирая и не торопясь. Мягко и влюблённо. И Дилюк возвращает ему точно такую же спокойную теплоту и уютные объятия.       — Так, ну с интонациями разобрались, — хмыкает Кэйа, отстранившись, и мимоходом смахивает пальцем выбившуюся прядку со щеки Дилюка. — Но сам вопрос всё ещё в силе. Как ты хочешь продолжить этот вечер, хм? Ты или я…? — он теребит пуговичку на его жилете, с лёгким прищуром глядя в алые глаза. — Меня устраивают оба варианта.       Дилюк чуть поджимает губы и говорит:       — Может, пока ни ты, ни я?       На секунду Кэйе кажется, что надо было всё же использовать более прямые выражения, потому что Дилюк видимо не так его понял. Но тот поясняет:       — Полно вещей, которые можно сделать, не определяясь ни с какими ролями. Успеем ещё.       Кэйе вроде и хочется сказать, что он сюда не за ручки держаться пришёл, но кого он обманывает, даже если бы Дилюк сказал, что именно так они проведут сегодняшний вечер, он бы, пожалуй, согласился и даже не пикнул. Да и в целом Дилюк прав, в постели полно интересных вещей, которыми можно заняться, не доходя до такого. И Кэйа не слишком удивлён, что он не спешит в этом плане. Скорее наоборот, Дилюк ожидаемо консервативен в таком деликатном вопросе. Ситуация с барной стойкой была исключением, а сейчас они снова в стадии правил. Поэтому Кэйа лишь согласно прикрывает глаза и чуть склоняет голову:       — Как пожелаете, господин Дилюк.       — А без господина? — недовольно морщится тот.       — А без господина, — ласково усмехается Кэйа, — я же сказал, что меня устраивает любой расклад… — в конце концов, при желании он может потом сказать, что сегодняшняя ночь не совсем считается, и утром растормошить его на что-нибудь поинтереснее. — Так что сегодня балом правишь ты.       Дилюк кивает и снова легонько поджимает губы:       — Тогда идём…       Кэйа идёт за ним по лестнице, смотрит на их сплетённые пальцы, на его огненные волосы — и ему словно снова семнадцать. И он нашёл в себе силы признаться, и ему ответили взаимностью. И не было всей той боли и разлуки.       Потом за ними закрывается дверь спальни. Дилюк сажает Кэйю на кровать, опускается перед ним на колени. Снимает с него сапоги. Расстёгивает пуговицы на его рубашке. Снимает свою. Целует так, что темнеет в глазах. И сердце колотится так сильно. И торопиться уже не просто не хочется. Торопиться кажется кощунством.       Кэйа плывёт от того, сколько в Дилюке нежности. Он захлёбывается ею. И собственными стонами. И думает, что если это не считается, то всё что было в его жизни до этого, не считается тем более. Кто бы ему сказал, что его могут доводить до такого исступления невесомые прикосновения, тихий шёпот и взгляды. Чёрт возьми, взгляды. Эти рубины, полыхающие в полумраке, выжигают ему душу. И возрождают её из пепла. Снова и снова.       Кэйа всё так же горит, всё так же плавится. Но в этот раз острее, безвозвратней. Ему кажется, что на всём его теле не осталось места, которого бы не коснулись губы Дилюка. Он и сам целует всё до чего может дотянуться. Зарывается в эти божественные огненные волосы. Блуждает руками по бледной коже. Гладит, сжимает. Впивается пальцами. И тоже слышит стоны. Прекрасные, волшебные, умопомрачительные стоны в ответ.       Кэйе не верится, что его проклятой душе дозволено испытывать такое безграничное счастье.       И вот они уже снова лежат вдвоём в кровати бесконечно вымотанные и уставшие. Но в этот раз так упоительно и сладко уставшие. Простыни безбожно смяты, губы искусаны. В тесных объятиях жарко, но отпустить друг друга нет сил.       — Ты так и не сказал, надолго ли ты в Инадзуму, — наконец нарушает тишину хрипловатый шёпот Дилюка.       Кэйа вздыхает, щекоча дыханием его шею.       — Альбедо рассчитывает на полтора месяца, — нехотя отзывается он. — Но это только там. Ещё пару недель на дорогу туда-обратно. И куда же без погрешностей, — фыркает он. — Так что…       — В Мондштадте тебя не будет месяца два-три, — заканчивает за него Дилюк.       Кэйа чувствует непреодолимый порыв наплевать на всё то, что сам же наговорил Джинн, и позвать Дилюка с собой. Потому что, когда, как не сейчас. Но сил не хватает, слова застревают в горле.       — Месяца два-три… — лишь тяжело вздыхает он.       Дилюк хмыкает и тоже вздыхает, чуть сжимая его плечо. А потом спокойно произносит:       — Значит, я еду с вами.