Золотой миф

Знаю — когда-нибудь в полном спокойствии, В позднем покое когда-нибудь, может быть, С дальнего берега давнего прошлого Ветер весенний ночной принесет тебе вздох от меня!

Р. Тагор

В детстве нам говорили, что в начале был лёд и пламень. Сознание стягивает лоскуты прошлого, словно лекарь кости, сращивает обрывки памяти в бытие, далекое по ощущениям и законам физики и не столь отдаленное по законам времени — божественного, но не людского. Стоит закрыть глаза, под ними вспыхивает магия — немного осталось способов потешить оголодавшую душу, усмирить опустошенное тело. В иниестой темноте под веками рождаются предметы, память о которых иногда сбоит, греша на ночные кошмары. Предметный ряд выходит намеренно коротким, чтобы не сорвать с ожогов бинты. Кинжал, снег, ключ и изумрудная лента. Сознание выбирает те осколки, о которые наверняка поранится; воспоминания из детства, сочные картины юности, балы и охота, редкие семейные ужины — ничего из этого разуму не нужно, оно не питает, не заставляет энергию закоротить в пальцах. Я уже хорошо выучила, что значит «закоротить». Земные слова были новыми, но простыми, порой обезличенными, обезглавленными — то есть, не имели ни головного убора, ни смысла. Висели в воздухе, и я их оттуда хватала. Раскусывала, зубами легко, как карамель (очередное чудо человеческой выдумки), раскалывала оболочку и вытаскивала то, что подразумевалось. Люди слишком много выдумывали, нагнетали, нагоняли туману и недомолвок туда, где смысл сам по себе был едва уловим. Это сначала очаровало, а потом набило оскомину — время, которое текло по моим венам иначе, заставило устать и от этого. На Земле всё ещё верят, что в начале было слово, но при этом так бестолково с ним обращаются. Мнимая власть над словами — как детская игра, за которой кроется бесконечное бессилие и одуревшая попытка ухватить слабыми пальцами контроль. Люди верят, что мир ограничивается доступным взгляду космосом, что они одни во вселенной, что у них есть власть, что они боги. Смешно, когда-то люди мне нравились. Наверное, потому что меня не оскорбляли жертвоприношениями, вычеркнув из мифологии за скудностью и ненадобностью второстепенного персонажа. Мифологию они бессовестно переврали. Меня же почти выскребли, забыли, обезличили, оставили пылиться короткими, незначащими заметками — родство, происхождение, место жительства и способности. Шпарили вокруг моего имени фактическими ошибками, но я перестала обижаться, стоило почитать про Локи — анекдот, достойный бога обмана. Словно это он сам решил перевернуть свой миф для забавы и посмотреть, насколько в это поверят. Верили безоговорочно. Я прочитала столько книг, что могла бы защитить завтра докторскую по скандинавской мифологии (докторская — это такой сложный текст, который должен доказать, что ты достоин титула доктора). Написала бы своё исследование, но его бы научное общество не приняло за вопиющим пренебрежением фактами. Если бы они знали, что главный факт — я. Факт выбирался ночами на крышу, запрокидывал голову и додумывал то, что глаза не могли увидеть сквозь бесконечность космоса. Вспоминая об Асгарде, я никогда не думала о себе в отрыве от наследных принцев, тронной колоннады, царственных трапез и покоев младшего сына Одина. Никогда не вспоминала о родителях, наших редких встречах с отцом — почему-то родственные связи мнились мне сном, навеянным красноглазыми ночами, проведёнными за чтением мифов. Родство иного толка, душевного, интеллектуального, каторжного, но добровольного, было незыблемым, неподдельным, как единственно верный момент существования в настоящей точке бытия, времени и пространства. Наверное, объяснение этому было проще: с отцом я кое-как проститься успела. С остальными — нет. В детстве нам говорили, что в начале были лёд и пламень. На Земле люди писали книги о Большом взрыве, о том, что в начале была маленькая точка, вместившая всё, а потом она, переспев, лопнула, и родился мир. Сингулярность — это бесконечное отторжение. По логике людей получилось, что каждая минута отдаляла меня от дома сильнее. Я смотрела на небо, видя лишь Млечный Путь — наискось проходя по синему небу, он забрасывал свет на Землю, но, кажется, люди воспринимали это как само собой разумеющееся. Ветер и время проходили сквозь меня, а я чувствовала бесконечное бессилие: словесное, из-за того, что растеряла все смыслы за то время, что жила бок о бок с мидгардцами; физическое — потому что из меня выскребли магию, как на этой планете удаляли нежеланный плод. Пустота была физической и тянула в районе солнечного сплетения, иногда рвала мне внутренности по линии соединения рёбер и ниже, и тогда я заговаривала с пустотой. Вспоминала уроки, со времён которых минула тысяча лет, убеждала, что воспоминание ничем не хуже реальности, и если представить на кончиках пальцев холодное голубое свечение, то его не отличишь от настоящего. Так в медитации начинаешь чувствовать то, чего нет. Магия, запертая где-то внутри, существующая в пустоте и сама этой пустотой обернувшаяся, кривила губы и шлепала меня по щекам: обманы воображения пустоту не заполняли, лишь злили, и та таила обиду, ночами кромсая мне живот и вспарывая хребет болью не то метафорической, не то всамделишной — не отличишь. Люди врали себе постоянно, а ещё не могли понять, что врут: противоречий было достаточно, но они закрывали глаза, руководствуясь детским правилом — если не вижу, значит, этого нет. Говорили, что в начале было слово, а потом напридумывали себе Большой взрыв. Провозгласили, что был Бог; потом решили, что всё случилось из-за обезьян. Бежали от смерти, скрываясь от жизни, запирали себя в страхе будущего, подвешенные между двумя бесконечными безднами — преджизненной и посмертной. Я снова выбралась на крышу. Ночи пока стояли тёплые; звёзд посреди Нью-Йорка видно не было, но так даже легче: за темнотой проще нарисовать умом родные созвездия, которые мы по юности считали, загибая пальцы, а потом всей пятерней тыкали в определенные точки высокого и искренне бесконечного неба над Асгардом. Тогда мне казалось, что передо мной лежат все девять миров — так, в общем-то, и было, но я будто не отдавала себе отчета в том, что лишь один из миров носит имя «дома». Лишь один дворец знаком до каждого закоулка. Лишь один ас близок настолько, что сейчас мне бы стало страшно от такой связи. Игра с созвездиями наскучила на второе столетие, но я терзала память, не позволяя забывать ни секунды той жизни — у меня отняли родителей, дом, магию, но прошлое было моим безраздельно. Я потёрла глаза. С ресниц осыпалась бессонница и усталость. Было душно. Кружка, в которую я налила вино, сиротливо стояла у моих ног, нетронутая. Хотела просто воздухом подышать, а теперь сижу, освежеванная воспоминаниями, и вино стало поминальным. К психотерапевту, что ли, записаться? Великолепный выйдет сеанс, после него только в психушку ложиться. Поселят в палату где-то между Тором и Наполеоном. В детстве нам говорили, что в начале был лёд и пламень. Ему эта сентенция нравилась чрезвычайно. Трикстер, любитель хаоса, он вгрызался в идею гармонии противоположностей как в священную доктрину. На Земле это уложили в простенький лаконичный круг и назвали инь и ян. Я даже подивилась мудрости людей и внезапной простоте. Потом поняла, что простой символ оброс бесконечным шлейфом смыслов и трактовок, в которых не нуждался, и вновь убедилась в том, что люди всё чересчур усложняют. Лёд и пламень. Когда мы познакомились, он не был богом коварства, обмана и озорства. Обычный бог огня, зажигающей свечи и поджигающий соломинки от скуки, младший наследный принц, мальчик, росший в тени Всеотца и строгости двора, а потому любивший мать больше. И я, рождённая среди вечной мерзлоты и глыб льда, которые обречены не на вечное умирание, а просто на вечность — разницу начинаешь ощущать лишь спустя лет триста от рождества собственного. Матери не помнила, отца видела мало. Меня растили среди друзей наследников, как равного друга, обучили искусству этикета и войны, научили держать вилку и меч. Вилка легла в ладонь легко и по наитию, меч — нехотя сросся с рукой. Я умела резать овощи на золотой тарелке и рубить до кости противника. Однако уметь — не значит делать. Я предпочитала свою магию, вросшую в вены и глубже, синее свечение которой радовало глаз. Заморозить занесённую над кем-то руку с мечом, заледенить землю, чтобы враг скатился, обратить течение реки в лёд — лошади выживали, запертые в глыбах, а люди падали на острые пики льда. В конце концов, просто вызвать снег ради забавы. Локи огнём не интересовался, нашёл обратную сторону — пламя озорства, интриг, костёр азарта, он провалился в полымя и внезапно стал богом коварства. Об огне позабыли, а он не напоминал. Лишь изредка пускал искры в неразожженный камин — так мелко, так просто, даже я это умела, выучившись вместе с ним магии. Мы сначала были — лёд и пламень, а потом стали хаосом. Некоторые религии утверждают, что до создания мира был первобытный хаос. В нашем хаосе был наш конец, хотя вернее — мой, персональный. Трикстеры хаос переживут, они им питаются, дышат, а вот нежнорукие богини, слишком вышколенные придворными законами и мало воевавшие, зато много танцующие, в хаосе обыкновенно гибнут. Закон природы. Естественный отбор. Судьба. Карма, чёрт бы её побрал. Весенний ветер струился сквозь пальцы, доносил до меня запах роз — соседи, наверное, горшок на окно поставили, вот и мерещится. Я закрыла глаза, и мало что изменилось: небо под веками было таким же чёрным, как то, что висело и чуть раскачивалось над макушкой. Карта созвездий ложится и под веки, так даже удобнее — можно грешить на воображение, представляя рядом с собой принца, локоть которого едва касается моих рёбер, пока он чертит пальцем линии поверх неба. Время обернулось вспять, нам лет по сто пятьдесят, мы дети, выучившие кучу всего и накладывающие это всеобъемлющее знание на то, что жадные глаза хватают, как вор на рынке. Принц, расчертив пальцем небо, закидывает руки за голову и ложится на траву, а я смотрю то вверх, то вбок, не в силах решить, что интереснее: друг или звезды. Трава пахнет свежо и пьяно, и я готова опьянеть (даром, что ещё дитя) от ночи, неба, от девяти миров, сложенных в силуэт дерева, от принца под боком и восхитительного факта побега из спален, срыва строжайшего запрета на вылазки и нарушение сна. Детство при дворе Асгарда напоминает тюрьму, тут есть расписание и конвоиры, но по ночам они спят, а мы перелезаем через балкон. Лето благоуханно и пахнет свободой, спелой и пьяной, как вишни. Над нами висит небо и писк каких-то мошек, прохлада разливается по телу и доказывает, что ничего мне не снится. — Муспельхейм или Йотунхейм? — вдруг спрашивает Локи, а я слышу: огонь или лёд? — Нечестно, я из Йотунхейма, — кривлю усмешку, но он знает достаточно: — И никогда там не была, Скади. Так что? Я упираюсь затылком в землю и роняю простое: — Асгард. Мой дом здесь. И он почему-то не злится, что из двух вариантов я выбрала третий. Всегда выбирала. Всё ещё невидящая по собственной воле, я, поддавшись какому-то романтическому порыву (шесть сотен лет с людьми, в конце концов), обратилась мыслями к Локи — не урывками вызывая прошлое, а желая коснуться настоящего. Пища для оголодавшего сердца, потому что попытка заранее бессмысленная: магии нет, а пустота на фокусы, связывающие два сознания, не способна. И всё-таки я заговорила, не размыкая губ. Забыли ли вы меня, моё Высочество? Слышали ли в чужом смехе отголосок моего? Слышали ли вы мои слёзы, что я прятала? Я рассовывала их в карманы безлунных ночей, будто те были единственным связующим звеном между нами. Касались ли вас мои мысли? Все эти века не было ни дня без воспоминания о тебе, Локи. Всевидящие и всезнающие боги, как же я хочу домой. Целую вас, мой царевич, трижды, всем ртом в губы — так, как не смела раньше. Целую сквозь шесть сотен лет забвения и вечной памяти, сквозь космос и звезды, сквозь моё сердце. Никто ничего у нас не отнял, потому что мы сами не понимали, что имеем. Расстояние делает взгляд яснее, наделяет глаза небывалой мудростью. Я бы никогда тебя не отпустила, если бы мы вновь встретились. А может, весенний воздух донесёт до тебя мой голос? Где-то завопила сигнализация, и я открыла глаза. Мидгард никогда не позволял забыть, где я. Вино было похоже на клюквенный сок. Мобильник в кармане завозился, разбуженный сообщением. Рингтон отозвался на смску особым звуком: первые пять нот AC/DC — Тони сам выбрал. Я открыла сообщение и хмыкнула.

Если тебе позвонит человечек, называющий себя агентом Коулсоном, можешь смело благодарить меня, твоего ангела-хранителя.

Очень многообещающе, мистер Старк. И совершенно непонятно.