Золотой миф

но забыть одну жизнь — человеку нужна, как

минимум,

еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

И. Бродский

Год спустя.

Фил закрыл папку с делом, но не спешил отдавать её мне. Я же сидела напротив и облизывалась на прямоугольник молочно-серого картона, который упрятал моё ближайшее задание. Коулсон улыбнулся стюардессе и попросил американо, вежливо уточнив, не желаю ли я кофе. Я желала папку и парочку Джемми Доджерс, которых на борту самолета, разумеется, не было. Какой смысл в частом самолёте, пусть и принадлежит он начальству, если на нём нет печенья? Иногда я жалела, что ушла из Старк Индастриз. Но лишь иногда. Молча протянув руку раскрытой ладонью вверх, уколола его взглядом: отдай. Фил улыбнулся: — Знаешь, ты сейчас чудесно выглядишь. — Стоило мне вздернуть бровь и настойчивее повести кистью, как он с энтузиазмом добавил: — Восхитительно! Тебе так идёт это упрямое выражение в глазах. — Фил. Он оценил внушительность моего жеста, требования на раскрытой ладони, потом взвесил папку (совсем тоненькая, будто там два листочка — тем интереснее) и покачал головой, убирая заветную добычу на соседнее сидение. — Сначала пара вопросов. О, я уже знала, как он любил их задавать. Фил Коулсон (или, как он однажды пошутил, «перст судьбы») измотал меня вопросами к третьему дню знакомства — а учитывая, что сегодня этих дней насчитывалось больше четырёхсот, мне оставалось разве что смириться. Он хотел знать всё, не верил досье, документам, словам Старка (и правильно делал). И что-то было в его лице, словно печать благородства или отблеск честности, заставившее меня быть с ним более откровенной, чем с Тони, Говардом, кем угодно — на Земле. До двадцатого века я приучилась появляться в смертных жизнях мельком, в уголке глаза, на кончике языка, и эта привычка, выдубленная, вырубленная временем, более беспощадным, чем я надеялась, ещё поднимала голову, подталкивала юлить, убегать, исчезать с первым лучом рассвета или криком ласточки. Фил быстро меня раскусил (о, я любила незаурядный ум): сначала обнаружил моё желание уйти, затем — понял, что я больше, чем человек. Как будто пухлой папки с моим досье ему было мало. Я успела наследить в человеческой истории и удивлялась, отчего это Всеотец не оборвал моё пребывание здесь, сослав куда-нибудь на родину, в приют льда и вечной мерзлоты. Но обо мне даже не вспоминали, и я, получив свободу действий в рамках человеческих способностей и божественной бесконечности бытия, расходовала её осторожно, боясь расплескать. Фил хотел знать всё. Информационная жадина. Но если сначала его терзало любопытство и профдеформация, то затем помешался обыкновенный человеческий интерес, сдобренный симпатией. Я приложила все силы, чтобы симпатия не расцвела буйным цветом — Фил слишком мне нравился. На самый главный вопрос он решился лишь один раз, посреди бессмысленного разговора за вином и какой-то комедией — мы отдыхали после задания. Уронил слова между репликами, которые должны были вызвать смех: — Почему ты не стареешь? Я чуть не поперхнулась вином — то был единственный раз, когда оно не было пресным, горьким или пересладким. А ещё я почему-то не умела врать Филу. — Это какой-то новый уровень флирта? — Нет, просто додумался загуглить твоё имя. — Много кого называют в честь героев сказок, — я лепила себе невозмутимость на лице, но та плавилась от жары, пузырилась и стекала маской грустного клоуна к носкам моих туфель. — А меня вообще в честь бабушки назвали… — Я неплохо знаю историю и мифологию, а в твоём досье напрочь отсутствуют фотографии из детства. Ни одной фотографии с мамой — а те, на которых она или твоя бабушка, слишком замылены. — Как это связано? — Скади, — вздохнул он. — Ты считаешь меня за дурака? — Никогда. Ты один из немногих, чей ум я ценю. — Я не хотела сдаваться быстро, не хотела оправдываться, но и врать ему было бессмысленно: детектор лжи у него, что ли, встроен в сердце? — Тогда будь так добра, перестань врать мне о твоём происхождении и прошлом. Я уже понял, что тебе больше, чем двадцать восемь. Я поморщилась: — Только давай без цитат из «Сумерек», ладно? Я не вампир. — Тогда кто ты? Скади, не буду лукавить, ты прекрасный друг, напарник, которым я дорожу, но как я могу доверять тебе, не зная тебя? Если тебя это успокоит, я не собираюсь вносить тебя в список или рассказывать Фьюри, хоть ему бы и до смерти хотелось узнать правду. Разговор конфиденциален, это личная беседа, не имеющая ничего общего с работой. Мне нужно знать правду. Я молчала. — Знаешь, — сказал он серьезно, — я с самой первой встречи знал, что ты особенная. Слишком мудрые глаза, настрадавшиеся. Я разглаживала швы юбки на коленях, словно пеленала прошлое — то клубком завязалось и теперь запуталось в пальцах. Нитки налезали друг на друга, накладывались дни, месяцы, века, трещали годы Гражданской войны и двух мировых, сыпался радиационным песком день Хиросимы и Нагасаки, растворялся в речной воде час казни Марии Стюарт, и путались, путались, путались события, отпечатанные на страницах учебников и уложенные в тире между двумя датами на гранитных плитах. — Фил, я… Он взял меня за руку тёплой, сухой ладонью, успокаивающе погладил по костяшкам пальцев, даруя чувство устойчивости. У Фила была невероятная способность — он умел удержать, когда надо. Не дать упасть. В моем случае — не провалиться в разинувшее пасть прошлое. — Всё хорошо. Не торопись. Пониманием он тоже отличался особым, протянувшимся над словами, жестами, взглядами и всем прочим — он понимал молчание, отсутствие, отведённые глаза и спрятанную в уголок рта тень. Понимал, что есть вещи, которые хочется знать, но которые нельзя или опасно говорить. Но передо мной уже сияла возможность быть выслушанной, понятой, принятой — я знала, он примет. Не мог не принять. И ответила на рукопожатие — слабо, но с зарождающейся уверенностью. А потом забравшись на диван с ногами и для храбрости снабдив себя несколькими глотками виски вместо вина (от которого даже не захмелела), я, прячась в заломах рубашки на его плече и цепляясь за беззаветно протянутую мне руку (ныне и присно), рассказала то, что могла позволить, не вдаваясь в подробности, но облегчая душу после шестивекового обета молчания. Фил принял. Понял. Обнял. И больше не возвращался к этому, зная, что после откровенности всегда наступает стыд, и что многословность карается внутри себя совестливым приступом экзекуции. Знал, что если напомнит — не сможет удержать. Ну, и наверное, ему самому было неловко вспоминать тот вечер — неустойчиво стоя в пространстве по-прежнему чужого и чуждого мира, ограниченного прихожей, ставшей чуть более родной, чем всё, что было за ней, я вместо обычного прощания сорвалась в сентиментальный поцелуй, целомудренный и братско-сестринский, но далеко перешагнувший все наши модели отношений: от начальник — подчиненный до приятель — приятель. Мы решили быть друзьями. Новая модель устроила обоих. Теперь же он решил вспомнить старое. Вопросы! Я стиснула зубы. Потом продавила: — Да скажи уже! Хотя бы проспойлери аннотацию! Он вздохнул, кинул любовный взгляд на папку и сказал лишь несколько слов: — У нас 0-8-4. — Космический мусор выпал? Я хмурилась, не понимая, почему именно нас отправили на расшифровку такого хлама. Фил улыбнулся углом рта. — Лучше. Объект в форме молота. А теперь вопросы. Не удержалась, не успела нацепить броню невозмутимости, пошла трещинами, в нос залилось душное чувство нереальности, похожее на паническую атаку. Сильное, оцепеневшее, под дых и наотмашь. — По скандинавской мифологии у тебя твёрдая пять с отличием, по космологии и квантовой физике — тоже. Не знаю, разбираешься ли ты в молотах… — Я не буду в это лезть. Он моргнул. — Что, прости? Буквы собирались в слова по инерции. Режим автопилота включился сам собой, автоответчик занудным голосом с телефонными помехами отвечал, что абонент не способен говорить. Осталась одно жизнеспособная модель, не больше. — Я не разбираюсь в молотах, ты прав. Проверьте объект на радиацию, гамма-излучение, темпоральный след и всё остальное. Зачем тебе тут я? Фил наконец протянул мне папку, и я помедлила, борясь с чувством подступающей тошноты. — Затем, что никто не может его сдвинуть. Будем организовывать штаб прямо в поле. Посмотри на фото и скажи мне, это то, о чём я думаю? Я раскрыла папку, и прошлое ударило меня в глаза — я их закрыла, ощущая веками боль, словно всю ночь сидела за ноутбуком и наконец легла спать, отчего переход от света во тьму драл сетчатку. Фил вздохнул, поймав и расшифровав мою реакцию верно. — Спасибо. Этого было достаточно. — Это всё, что от меня требуется? — высушивая голос, отшелушивала самообладание. Во рту — пустыня. Ещё пара фраз, и Фила занесёт оранжевым песком по самый нос. Он глотнул кофе и пожал плечами. — Посмотрим. Откуда нам знать, кто за ним придёт. К тому моменту, как он снова взглянул на меня, я уже нацепила кольчугу заново, выключила автопилот, выдернула из розетки автоответчик. Влезла в латунные доспехи невозмутимости, непроницаемости и смотрела в окошко. Облако ехидно ухмылялось, потому что теперь цена всем моим маскам — грош. — Скади? Я не обернулась. Фил встал и пересел на кресло рядом со мной. — Я понимаю, что с тобой, но боюсь, что сейчас вынужден напомнить тебе о моих полномочиях начальника. Это твоя работа. Обернувшись, я заглянула ему в глаза. — Работа. Но есть ещё долг. — Долг, — повторил он, поднимая это тяжеловесное слово. — Долг перед людьми, которые забыли о твоём существовании? С тобой никто так и не связался. У меня не было сил возражать: они не совсем люди, и шесть веков не так уж и много, и всё гораздо сложнее… Знала, что Фил не согласится. Я уже и сама понимала, что оправдательные слова пустые, полые изнутри, как глиняные необожжённые вазы — одним лишним движением можно разбить. — Я не имею право в это вмешиваться. Слышал, какое в древней Японии было самое жестокое наказание? Хуже и страшнее, чем казнь. Фил ответил, не задумываясь: — Забвение. — Вот именно. Человека стирали из памяти, бумаг, историй, его имя запрещали произносить. Он не умирал, хуже — он жил, забытый, оставленный. Одинокий. Мой правитель решил, что я достойна такой жизни. — Раз он избрал поголовное забвение, то и сам должен о тебе забыть. Скади, — Фил коснулся моей ладони, — ты не одна. И я, конечно, не бог и не твой правитель (всего-то начальник), но ты не заслужила такого наказания. Не длиной в шесть сотен лет. Я улыбнулась. Жест благодарности, который он мог принять: остальные, вроде громких признаний, даже объятий, были ему чужды. — Хотелось бы верить. — Раз о тебе никто не помнит, а я знаю тебя достаточно, чтобы оценить твои способности и твоё сердце, не думаешь, что можешь хотя бы проконсультировать Щ.И.Т., ну, скажем, провести мне курс настоящей скандинавской мифологии? В ускоренном режиме. Наш самолёт вошёл в засекреченную зону, и Филу пришлось отлучиться, чтобы подтвердить курс. Я сидела в кресле, теребила в руках треклятую папку и куталась в слова агента Коулсона. Когда-то давно, вместо прощания, Всеотец сказал мне, что единственное, чего я заслужила за всю свою жизнь — это вечное, непроходящее одиночество. Фил Коулсон уже как год пытался доказать мне обратное. Я подумала, что люди, в общем-то, при всех их смертных грехах и маленьких жизнях, обладали удивительным даром: умели убеждать.