Золотой миф

Сначала я решила, что сплю. Это было логичное, доброе объяснение: устала, вот и приснится же такое! Я видела сны хуже. Я жила в жизни хуже, где никто не приходил и где Локи не звал меня по имени. Но купол никуда не делся, я стала видеть, как он просвечивает в пространстве. Холодок усилился, вызвал мурашки; магия взбаламутилась и стала кромсать мне внутренности болью отсутствия. Я медленно обернулась, держа глаза долу. Боялась сразу разбиться об пустоту, до конца не веря — вообще не веря! — что всё правда. Когда на полу появилась тень, всё-таки подняла взгляд. И разбилась. Чёрный зрачок, окантованный прозеленью, выпил меня всю досуха, одним взглядом, словно одним глотком. Это был не сон, без сомнения, всё оказалось настоящим: купол, рябивший над моей головой, безжалостно неподъёмный молот, старший принц в допросной и младший — в мидгардском одеянии, с тенью отчаяния и остервенелого упорства в тонкой линии губ, передо мной. Мгновение, растянувшееся дольше, чем шесть веков моего забвения, мы молча рассматривали друг друга. Я ощупывала его лицо неверующим взглядом, а он без слов провозгласил, что бог есть Локи и это он. Всё моё прошлое, которое я успела унести из Асгарда, все воспоминания, мысли, сны и кошмары, все лучшие и худшие дни, все часы пыток и казней, свадеб и похорон, непроходящего одиночества и короткой близости, всё, каждая секунда моей жизни на Земле — это был Локи. Причина того, что я всё ещё — в здравом уме и крепкой памяти — а ещё отныне и присно и вовеки веков — не сошла с ума. А может именно сейчас я и свихнулась. — Это правда ты, — шепнула я, шагнув к нему, но не устояла на неровной правде и, кажется, начала падать — не заметила, я ничего не замечала, кроме лица Локи, — но он в один шаг оказался рядом и подхватил меня под локти. Пальцы столкнулись с мягкой шерстью пальто, под которой был живой ас — плоть и кровь. — Правда ты… Сильнее, чем потоки его магии, объявшей меня в охапку, я чувствовала его напряжение. Пальцы комкали рукава пальто, но на большее решиться не смели за дальностью лет, стёрших разрешения, дозволения и права собственности, дружбы и любви. Было достаточно и того, что Локи касался моих оголенных рук — единственное доказательство того, что он не мираж, не призрак, не сон. Хотя и сны порой были так правдивы, что я потом долго привыкала к реальности. — Как же долго я ждал, — выдохнул он. Кожа ладоней, слегка огрубевшая от частого обращения с кинжалами, была теплее моей собственной. — Ждал? Чего ждал? — оторопело переспросила я, не поспевая за словами, мыслями, происходящим. Он ответил, словно само собой разумеющееся: — Возможности тебя увидеть. Я опомнилась, сложила пазл из всех случившихся сегодня происшествий и поняла, что не хватает кучи частей. Полотно с проплешинами, червоточинами, кучей дырок, через которые и человек пролезет. — Подожди. Что случилось? Откуда у нас здесь Мьёльнир, почему Тор на Земле? Что у вас происходит? Его глаза сощурились, и я не сразу поняла, что заставило его по-змеиному ощериться. Я разделила вселенную на его мир и мой, приписала себя к людям, сама не заметив. — Отец впал в сон Одина, — ответил Локи так, будто это могло исчерпать мои вопросы, но я прикусила язык — тень опустилась на его лицо, растушевала тёмным глаза. Не время было просить прощения за оговорку, когда происходит нечто страшнее случайной грамматической ошибки. Я сжала рукава его пальто, не решаясь касаться рук — сомневаясь, что вообще имею право стоять так близко. Что имею право говорить с ним. — Ох, Локи… Когда я покидала Асгард, он не спал уже лет двести. — Это первый сон с тех пор. Я пошатнулась. — Семь веков?! Святые норны, но… — Это опасно, да. Я знаю. Никто не уверен, что отец проснётся. Я помнила, что жалости и соболезнований он не переносил на дух, поэтому кивнула, не выражая ничего более. — А Тор? Что случилось? — Отец ослаб именно из-за него. Тор едва не развязал войну с Йотунхеймом, за это отец изгнал его… — Сюда, — закончила я, пришибленно и тупо. Отчего-то гудела внутри обида, сравнивающая его проступок и мой. — И молот, который ему не подчиняется, это тоже наказание. — Да. Сколько лет не живи на свете, а всё равно кроме тупых междометий в такие моменты не знаешь, что сказать. — Святая Идун… Локи перехватил мой ускользающий взгляд жадными глазами. — Скади, послушай меня. Асгардом сейчас правлю я. И как царь, я могу даровать тебе прощение. Земля снова уходила из-под ног, сон накатывал ощущением нереальности, впечатлением дрёмы, которую изможденное сознание подкинуло вместо спасательного круга. Хороший ведь сон, добрый, почти правильный, про избавление и прощение. А потом я вновь начала думать, пытаясь разобрать, что он говорил, и вместе с осознанием фантомная боль снова упала в живот, разошлась по рукам, ударила в затылок и потянула за волосы. — Я… я получу магию назад? — но он почему-то не улыбнулся, хотя наивнее я никогда ничего не спрашивала. Кивнул, гремя цепями клятв и обещаний, про которые не забыл: — Ты можешь вернуться. Твоё изгнание закончено. Пойдём со мной. Пришло время возвращаться домой. У меня перехватило дыхание. И почему-то я подумала не о том, что ждёт меня там — «домом» Асгард я уже даже в мыслях не называла, — а о том, что оставлю здесь. Глядя на Локи, я вдруг поняла, что список оставленных на Земле окажется невелик: первым в перечне обосновалось имя Фила, за ним проступили лица Пеппер и Тони — последний, думаю, даже не расстроится. Остальные либо давно умерли, либо были вычеркнуты из моей жизни раньше, в спешке испуга, боязни привязаться сильнее, чем стоило. Где-то неподалёку говорил по телефону Фил. Пять минут назад он назвал Щ.И.Т. моей семьей, и я с ним согласилась: я хотела обрести семью, наконец-то поверила, что достойна. В другой части страны, изнеможённый поисками и прошлым, наверняка не спал Старк, пока маленький реактор в его груди пускал яд. Пеппер, надеюсь, была рядом. Отделённая от Тони милями и обещанием вернуться домой — а значит, и необходимостью прощаться или уйти по-английски, — я занялась совестливым подсчетом: сколько раз была чересчур груба, сколько — говорила неприятные вещи. На правах приятеля родителей я позволяла себе лезть в его жизнь, отчитывать — когда он ещё был в возрасте, хотя бы отдалённо позволяющем нравоучения. Врывалась к нему домой, когда он ещё даже не придумал Джарвиса (а после его появления — из раза в раз взламывая протоколы защиты, чтобы часов в семь утра вытащить спящего Тони из объятий глянцевой безликой куклы), и требовала, требовала, требовала: опутывала его обязанностями, как паутиной. Наверное, я была слишком к нему строга, как был когда-то ко мне строг Локи, изматывающий меня на правах не наставника, но друга, требующий отточенных ударов, идеальных магических пассов и исключительно ровной спины с гордым прямым подбородком. Такая строгость свойственна нам в близости и любви, в дружбе и заботе. В страхе потери — особенно. Мы с Говардом не были друзьями, но близкое, корявое подобие этих отношений между нами воцарилось и связало нас. Когда его не стало, я зачем-то пообещала себе, что буду издалека заботиться о Тони. Он потерял семью слишком рано, а окружающие не могли её заменить. Обещание я сдержала наполовину — всё, кроме пункта «издалека». Наверное, это со Старками было семейное. Локи позвал меня по имени, заметив, что я медлю с ответом. Я вздрогнула, изгоняя мысли, оторопело попыталась слепить предложение: — Я даже не мечтала… Но мне нужно… Дашь мне несколько минут? Я должна проститься. Помедлив, Локи кивнул. Я выбежала из-под купола, окунулась в шум голосов. Нашла Фила в коридоре, он только что закончил говорить по телефону. — Фил! Коулсон обернулся, словно меня не было две секунды — для него так и было. — О, отлично. Скади, директор Фьюри готовит инициативу… Я налетела на него и взяла за руки. — Подожди, это важно. И срочно. Я… я ухожу. Он не понял. Срастил обрывки сегодняшнего дня в усталость, желание сдаться, обиду, бессилие, веру в слова Одина — и стал уговаривать: — Куда? Слушай, я понимаю, тут всё напоминает тебе о прошлом, но надо закончить миссию… Я же, чувствуя себя предательницей, и часа не сдержавшей клятв (хотя мы даже не клялись), виновато рассыпалась в объяснениях, срывая пластыри и топча подорожник, который могла бы приложить к ранам Фила. Я знала, каким было его определяющее событие, хоть и его досье было на несколько уровней выше моего допуска; знала, что однажды потери иссушат его досуха, так что ничего не останется, кроме кладбища с именами ушедших. Однажды и навсегда проникнувшись к нему привязанностью более сильной, чем могла себе позволить прежде, я всё боялась, что кто-то посягнёт на его веру в добро, обманет доверие. И вот, такой обманщицей теперь была я. — Нет, Фил. Я ухожу домой. Мне разрешили вернуться. — О. Ого. И… Тот парень, да? — Нет, не он, мой... царь. А того парня просто отпусти, прошу тебя. Он не угроза, он такой же, как я, понимаешь? Он всё схватывал на лету: — Значит, его изгнали? Я оглянулась. Может, мне всё-таки это привиделось? Ещё не поздно попросить отпуск сию минуту, потребовать найти лучшего психолога и, возможно, сесть на какие-то таблетки. Но поток магии, головокружительной, как давно забытый запах чего-то любимого, настиг меня, отговаривая от глупостей. — Фил, у меня мало времени. — Как уложить всё, что он сделал, в слова? Как объяснить, что он сделал для меня? — Спасибо. За всё. Ты дал мне смысл, который я искала все шесть веков. Он перехватил мою руку, взволнованно уточнив: — Значит, мы больше не увидимся? Никогда? Эта мысль дошла до меня, только когда он её озвучил. Отринуть от себя Коулсона было всё равно, что добровольно вырезать самой себе сердце. Я поняла, что плачу, только когда он смахнул слезу с моей щеки — осторожно, едва коснувшись кожи. Словно я уже стала призраком прошлого. — Наверное, так. — И как мне объяснить пропажу агента? — он усмехнулся, зная: с этим-то явно проблем не возникнет. На заданиях всякое бывает. Из всех вопросов выбрал самый несущественный. — Ну-у… Скажи, что я не справлялась, и ты отправил меня в отпуск. Не все оттуда возвращаются. — Только теперь отпуск за твой счёт Я засмеялась сквозь слезы. — Пожалуйста, береги себя здесь, Фил. И пригласи ту виолончелистку на ужин. Она согласится, я знаю. Я бы на её месте согласилась. Мы разомкнули руки, и я отступила назад. — Прощай, сын Коула. Для меня было честью знать тебя. — Прощай, дочь Тьяцци, — вдруг сказал он. Покопался в интернете, плут. Или просто знал. — И будь счастлива дома. Мне стоило уходить, закончить прощание, но я сорвалась и обняла Фила. Он неловко обнял меня в ответ. Отстранившись, я быстро, в слезном прощании поцеловала его в щеку. Много лет спустя, когда мы вновь встретимся, я скажу ему другие слова — более честные и нагие, оставившие меня решительно открытой перед единственным верным другом. Казалось бы, мне больше тысячи лет, но почему-то лишь Фила Коулсона, этого землянина с громадным сердцем и бесконечно добрыми глазами, я могла назвать другом. Он никогда не предал меня. — Ах, да. — Я оглянулась на обрыве коридора, стоя одной ногой в другом мире, который когда-то называла домом, а цеплялась за тот, что всё-таки сумел им стать, хоть и на несколько мгновений. — Пожалуйста, объясни всё Тони и Пеппер. Ну, в разумных пределах, он же всё ещё верит, что у меня в крови сыворотка, разработанная его отцом. Пусть и дальше так думает. И постарайся меня не забыть, Фил. Человеческая память такая ненадежная. Конечно, он не забудет. Время в крошку сотрёт места памяти, занесёт снегом города, в которых мы когда-то бывали вдвоём — изображая то дальних родственников, то коллег, то незнакомцев, выброшенных на берег случаем, а не приказом директора или агента Хэнд, — время даже сотрёт ему воспоминания, обезглавит те мысли, что в теории могли свести с ума, но отчего-то это же время окажется милосердным к нам двоим. — Разреши последнюю загадку на прощание, — вдруг добавил он. — Ты сказала, что тебя изгнали за кражу. Что ты чуть было не выкрала? Я улыбнулась — спустя столько лет мне вдруг стало легко найти силы на это простое движение губ. — Тессеракт. И зная, что ещё секунда, и я не смогу уйти, смалодушничаю, я круто развернулась и ринулась в обещание другого мира. Тогда ещё не понимала, что именно в этом жестоком, поспешном уходе и было истинное малодушие. Локи ждал меня на том же месте, но взгляд стал более внимательным, заинтересованным. Годы разлуки не сумели отнять у него чувство собственничества, и мне вместо обычного смеха вдруг стало как-то больно: он ведь меня не видел шестьсот лет. Какие тут права на дружбу? — Кто это был? — Друг, — коротко ответила я, отчего-то не желая обсуждать Фила с Локи — они были из разных миров. Принц кивнул и протянул мне руку: — Ты готова, Скади? Готова вернуться домой? Не веря, я взяла его за руку — не то упасть боялась, не то проверяла его на реальность. В кожу тут же хлынуло тепло его магии, а может это лишь мне показалось, потому что руки у принца всегда были теплыми. Я позволила себе мгновение слабости, закрыла глаза, пальцами чувствуя то, что память не смогла отнять, но что успела забыть кожа: внутренняя сторона ладони у Локи огрубела от привычки к кинжалам и прочему оружию, а внешняя была гладкой и почти нежной. Предлагая дамам руку на праздниках, он всегда поворачивал ладонь так, чтобы никто не коснулся грубой кожи. Его считали образцом галантности и приписывали педантичную деликатность. И лишь я знала этот секрет. — Готова. И он сжал мою руку.