Золотой миф

Ибо время, столкнувшись с памятью,

Узнает о своём бесправии.

И. Бродский

Локи не сразу призвал Биврёст: осторожничал. Не отпуская моей руки, он сперва увёл меня из шатра, подальше от людских глаз, и только затем позволил ослепительному сиянию подхватить нас и унести из Мидгарда. Мне ошпарило глаза светом, магия вскипела в венах, не в силах вырваться наружу, и вместе с ужасающим по силе осознанием возвращения домой я испытала столь же острую боль. Сияние выбросило нас в обсерваторию, но я едва её разглядела, потеряв силы даже на то, чтобы стоять. Асгард просто пылал сплетением магических потоков, которые бились об меня, как мошки об стекло. Как если бы меня сначала закрутили в кокон из оголённых проводов под напряжением. Сквозь гудение, шум в ушах, словно в голове радио барахлит, я услышала, что Хеймдалль говорит Локи: — Вас ждут на Совете Старейшин. Меня перехватили, мир кувыркнулся и изменил перспективу, скинув горизонт и вертикаль в правый угол. Почему я до сих пор в сознании? Тут звенит так громко, будто мы в центре огромного колокола размером с девять миров. — Пусть ждут. Передай Эйр, чтобы готовилась. Нужно немедленно распечатать магию Скади. Мир разбегался от меня рельсовыми путями во все стороны. Сначала от одной точки, на которой я успела задержать взгляд, но потом фокус пропал насовсем, и рельсы заходили друг на друга, переплетались, связывались в узлы. Святая Идунн, надо вызвать кого-то, чтобы разобрался с железными дорогами, так ведь и до аварий недалеко. Это не юрисдикция Щ.И.Т.а, но если дать кому-то по шапке, угрожая удостоверением Шестой Интервенционной Тактико-Оперативной Логистической Службы, все начнут работать быстрее. Нельзя допустить аварий. Где мой значок? Фил с такой гордостью всучил мне его, надо же найти, а то расстроится. Где… — Где вы познакомились с мистером Старком? Кабинет агента Коулсона набит старьём. Просто музей двадцатого века, с поправкой на то, что для меня эти древности сделаны вчера, и помню я их так же, как иные вспоминают о прошлогодней модели телефона. Коулсон подозрителен, но доброжелателен. Не могу не думать о том, что никогда не видела настолько добрых глаз. Хоть я и дала себе слово быть неподступной, это всё-таки подкупает. — Наши родители познакомили нас, не помню, когда впервые его увидела, слишком много времени прошло. Это так важно? За время разговора, напоминающего допрос с добрым полицейским, я успела обрушить горы проклятий на Тони. Знала же, что прикрытие не работает, если в этом роятся спецслужбы. Познакомились в детстве, тогда где фотографии? Почему друзья Тони меня не знают и не помнят? Хорошо, хоть Абадайя ничего не сможет им наплести обо мне. Коулсон кивает. Так просто? — Ваши и его родители, я имею в виду Говарда Старка и вашу мать, Лагерту Тейт, над чем они работали? Они же были коллегами? Вышли на скользкий лёд. Я улыбаюсь, но вряд ли очарую его: понятия не имею, какой у него вкус и есть ли смысл пытаться. Он агент, и агент хороший. Первый, который не вызывает неприязни, если быть честной. — Коллегами, да, но наши с мамой отношения не были такими уж близкими. Она никогда не говорила мне о работе. Всё, что знаю от бабушки… — я сделала вид, что захлебнулась историей и прищурилась: — А вам зачем? Коулсон подаётся вперёд и выдаёт совершенно честно: — Если в этой истории есть Капитан Америка, я бы послушал. Теперь я правда растеряна. Он этого добивался? — Вы… вам он нравится? — Первый супергерой, — пожимает плечами Коулсон, считая ответ емким и ясным. Я ещё раз оглядываю кабинет, сращивая любовь к Кэпу и старые безделушки. Улыбаюсь. Кажется, искренне. — Из моих никто его не знал. Лично, по крайней мере. Я, знаете, других героев люблю, которые не носят костюмы в цвет флага, а просто… делают, что должны. Единственная история, которую я слушала, затаив дыхание, это про то, как Г.И.Д.Р.А. пала. Теперь я просто прыгаю на тонком льду, пытая удачу. Рискую не то сболтнуть лишнего, не то уронить маску, что трещит при любом воспоминании о нацистах. Я видела войны страшнее; я сражалась с врагами сильнее; но нигде не видела столько ошеломляющей, кипящей ненависти, от которой воздух пузырится и плавится, точно оставленное на солнцепеке мороженое. Я впервые сражалась за других, отодвинув на время поиски Тессеракта. Такое сложно забыть. — Значит, что такое С.Н.Р. тоже знаете? — Коулсон не замечает душевных мытарств. Улыбка пока хорошо малюет мысли. Я пожимаю плечами: — В моей семье об этом рассказывали годами. Стратегический Научный Резерв. На основе С.Н.Р. был построен Щ.И.Т… И, да, если спросите: Шестая Интервенционная Тактико-Оперативная Логистическая Служба. Но сокращение мне нравится больше. Вы считаете себя щитом, это хорошо, давайте перейдём к главному: зачем вам я и почему вы поверили словам Тони Старка о том, что я могу вам в чём-то помочь? — Ну, он ведь Железный Человек, — тон и слова идут вразрез: интонация фаната, которая резанула мне слух на фразе о Кэпе, тут напрочь отсутствует. О, нет, этот герой почти домашний, с заднего двора — за таким приглядывают, но им не восхищаются так, как суперсолдатом из прошлого века. Люди… — Агент Коулсон, вам ли не знать, как этот прохвост умеет заливать. У него навык коммуникации барахлит, но лапшу вешать на уши он умеет. Почему вы поверили, что я что-то могу? — Я ему не поверил. Но вы меня убедили. Я даже вперёд подаюсь, переспрашивая: — Что, простите? Он достаёт из ящика пухлую бледно-серую папку и протягивает мне. На обложке — эмблема птицы и мое имя. Внутри — карта жизни, урвавшая последние лет тридцать. Ни одной детской фотографии, ни одного селфи — бумаги о себе я безжалостно уничтожала, когда приходило время, а с появлением чего-то внушительнее печатной машинки старалась не мусорить понапрасну. Тони тоже помог, хакнув сервера пару раз, чтобы я не отсвечивала. Но и без этого здесь — больше, чем должно быть. — Это всё, что у нас есть на вас. Докторские степени, статьи, архивные отчеты из Старк Индастриз о вашей работе — одиночной, мисс Тейт, работе, без помощи Старка. Вы хороший инженер и подающий надежды астрофизик. — Не думаю, что это впечатляюще для такой организации, как ваша, — губы обдало холодом против воли. Но это сойдёт за правду: кому понравится, что на тебя собрали досье? Щ.И.Т., конечно, благороден до определённой степени, и программы мотивации у них нет, но от папки в руках легче не становится. — Не было впечатляюще, пока не начался наш разговор. — Я вас не понимаю. Качая головой, отстраняюсь, стул едва охает от злого жеста. Вернее сказать: отказываюсь понимать. Что-то есть в этом агенте большее, чем рабочий интерес. Огонёк надежды, что сможет до меня достучаться. Достать изо льдов человека. Может, даже отогреть и вернуть к жизни. Не могу отрицать, что он к этому близок. Может довершить то, что началось в сороковых. Те годы содрали с меня хитиновый покров, достали из панциря, и теперь оставалось лишь стягивать шелуху. Династия Старков справилась бы в четыре поколения. Кажется, Коулсон решил в одиночку и за несколько лет. — Как вы выжили в заварушке в Западной Европе? — он спросил прямо, рогато, и я не успела до конца собрать в руки всё веселье, с каким обычно рассказывала об этом: — Мне просто… — Повезло? Вас взяли в заложники десять вооруженных мужчин, а через час вы вышли от них невредимой, — факт подан так, будто у меня с собой был костюм Железного человека. Жму плечами, возвращая невозмутимость голосу, лицу и позе. — Они любили футбол и пиво, а вы сами сказали, что я хороший инженер. — Не понял, — он хмурится, и я с деланным удовольствием поясняю, как любимую байку: — В тот день страшная буря была, у них электричество отрубилось прямо посреди матча. Я смогла починить. И мне правда повезло, агент Коулсон, что их команда тогда победила и они оказались в хорошем настроении. Нетрудно заболтать поддатых футбольных фанатов. Абадайя просчитался, выбрав таких наёмников. Надо было брать тех, у кого нет слабостей. Он забирает у меня папку и, пролистав, кивает: — Да, а с учетом предыдущих нападений на вас и оценки вашей физической подготовки, — достаёт из папки какой-то листок, — вы бы смогли выбраться сами. Вам случалось держать в руках оружие, мисс Тейт? — Я ведь проектировала его для Старк Индастриз. У вас это тоже наверняка записано. Он улыбается. — И еще записано, что вы ненавидите его. Каждый месяц отчисляете с зарплаты в фонд Красного креста и несколько других, регулярно спонсируете детские дома. Не могу срастить первое и второе, хмурюсь, подаюсь чуть к нему: — Я слишком много зарабатываю, мне одной не нужны такие большие деньги. — И тут же захлопываю рот, понимая, что оправдываюсь. Филиппу Коулсону достаточно десяти минут разговора, чтобы нащупать то, в чём я себе обычно отказываю, прикрываясь межвидовой разницей. Человечность. — Знаете, что я вижу за этими словами? — Он не улыбается, но тон мягче, не обо что резаться. — Что вы понимаете, что оружие не может решить все проблемы. — Оружие порождает проблемы. Старк-старший наглядно мне показал, что эгоизм не работает. Те, кто намеренно берет в руки оружие, обычно эгоисты. Он кивает. Встаёт из-за стола и, обогнув его, становится рядом. Теперь он закрывает мне вид на полки с древностями, и я не успеваю решить, была ли та мини-модель красного корвета 66-го или 67-го года. — Поэтомы мы здесь. Мир меняется, и ему необходим щит. Я знаю, что ваш друг, став Железным Человеком, не только пообещал миру защиту, но и взвалил на себя ношу, которую трудно нести в одиночку. Вот для этого был создан Щ. И. Т. — Хотите, чтобы я стала его частью? — голос глухой и тихий. Мне много раз предлагали работу, но никогда не предлагали службу. Коулсон улыбается, и я думаю, что глаза у него бесконечно добрые. И видят что-то хорошее во мне, что-то безоглядное, способное на большее, чем я есть. — Честно? Было бы классно. Вы бы стали достойным агентом. А ещё Старк сказал, что вы мучаетесь, потому что не можете реализовать свой потенциал полностью. Я верю, что человек способен на многое, если он знает, что является частью чего-то большего. — Вы меня вербуете в Щ.И.Т. или в секту? — последняя попытка ощетиниться. В устах любого другого это была бы грубая агитация, но что-то сломалось: я начинала верить Коулсону. Молчу, рассматривая край собственной юбки. Дать ему довершить мое моральное освежевание и достать то хорошее, что я успела забыть за шестьсот лет поисков? Я уже смирилась, что Тессеракт не найду, а тут сам Щ.И.Т. идёт в руки. Тессеракт не вернёт мне магию, но вернет мне меня — если, вопреки всем античным парадоксам, от меня вообще что-то ещё осталось. Говорю негромко и мрачно: — Я не то, чтобы командный игрок, агент Коулсон. Обозначим на берегу: если я буду работать в Щ.И.Т.е, я буду работать только с вами. Никаких других напарников. — Почему? И тут я правда не вру: — У вас добрые глаза. И впечатляющая привязанность к прошлым эпохам, мне это нравится. Он протягивает руку: — Только одно условие, мисс Тэйт. Никакой лжи. Вы не системный игрок, но придётся доверять системе. В конце концов, магия была запечатана пять веков, поймите, без подготовки её просто разорвёт от последствий! Свет льётся отовсюду, поглощает Коулсона и меня, и я выныриваю из него, захлебываясь вздохом, в залитом золотом медицинском крыле. Эйр носится надо мной, повсюду сияющие нити энергетических полей и магических сеток; у меня кружится голова, слишком жарко и душно, в кожу бьет магия: своя изнутри и чужая снаружи. — Если я сейчас же не верну ей магию, она лопнет от внешнего давления, а если верну — она сойдёт с ума от переизбытка. Всё равно, что бросить её прямо в реку перед прорвавшейся плотиной! Урок физики, средняя школа. Если взболтать Колу, давление углекислого газа станет таким сильным, что в какой-то момент выбьет крышку. То же самое с шампанским. Если стекло слишком тонкое — оно лопнет. Говорят, что тот, кто тонет, в самую последнюю секунду перед смертью постигает счастье невыразимой чистоты. Поэтому все утопленники улыбаются. Кто-то погладил меня по лбу, убрал волосы. Папа? — Возвращайте магию. Локи. — Я никогда не проводила такое с теми, кто был отрезан от энергии так долго… — Это приказ! От его крика я отворачиваясь и падаю в светлый день рождества 1971 года. Игольчатый запах елки тычется в нос, и я прячу желание чихнуть в ладонь, а повсюду — то снежинки, то олени, то ракеты. Взгляд путается в чертежах и схемах, соскальзывает с бумаги на всполохи огня в камине и парад тарелок на праздничном столе и возвращается обратно. Годовалый карапуз — связующее звено между праздником и работой. Он с интересом тычет пальцем в синие полотна со схемами. — Твой сын растёт инженером, Говард. — Надеюсь, он вырастет гением. — Надейся, что он вырастет нормальным, — в руке откуда ни возьмись появляется кусок рождественского кекса. Корица рассыпается на языке, я облизываю засахаренные губы. — Гением он будет без сомнения, пусть и человеком станет хорошим. Искорка вываливается из камина, падает мне на ладонь и вспыхивает, ошпаривая глаза. Огонь растёт, глотая пальцы, запястье, локоть, всю руку, а потом одним махом проглатывает меня всю. Я не успеваю сделать вздох, тону в пламени. Совсем как в юности после Утгарда. Локи полночи потратил, вытаскивая из меня порчу из другого мира. — Ты веришь в существование других миров? Я дергаю плечами, нащупывая узлы на запястьях — разорву в два счета, нужно лишь подгадать момент. Мы с Филом связаны спина к спине, но его успели как следует треснуть по голове, поэтому я не понимаю, он спрашивает серьезно или уже тонет в беспамятстве. Пока не увижу его глаза, не буду знать наверняка. — Серьезно? Сейчас? Других вопросов у тебя нет? — А ты думаешь, для таких вопросов есть иное время? Комната, в которой мы, пуста; свой вздох слышу громче, чем хотелось. — Верю. Иногда они мне снятся. Те, о которых писали в сказках. — Наверное, что-то скандинавское, да? — Эй, это грубо! Я американка. Вместо балки с потолка из настоящего дня той операции на нас падает американский флаг, и всё исчезает, даже Коулсон. Темнота горячая, словно я стою в шаге от костра, если протянуть руки, можно увидеть кости сквозь кожу. Темнота широкая, но с низкими потолками, и это давит на плечи, заставляет горбится, потом — встать на колени. Ладонями упираюсь в пол, что лава, и проваливаюсь. — Привет, Венди. Перелетев через стол, спихиваю Фила со стула и утаскиваю под столешницу. Над нами взрываются стёкла, но всё, на что меня хватает: — Ты смотрел?! Он выпускает всю обойму, прежде чем ответить, перезаряжая пистолет: — Я, по-твоему, кто, столетний учитель истории? — История, история, — задумчиво бормочет Тони, листая учебник. — Скука смертная. — Давай ещё раз. Ему шестнадцать. Родители опять в командировке. Говард выписал мне выходной, но я почему-то сижу и проверяю домашку у подростка. Тони закатывает глаза: — А давай ты мне расскажешь? Ты ж там была. Обещаю, буду внимательно слушать и всё запомню. — Я была там же, где твой отец, а его рассказы ты назвал невыносимой… — Не стоит меня цитировать. — Скучнейшей чепухой… — Прошу тебя. — От которой разве что коматозник не откажется. Параграф, заново, сейчас же. — Ты сама говорила, что я гений. — Пока не поняла, какой ты лентяй. Живее. Живее, живее. Вечно подгоняла. И без того люди вертятся в этой жизни как белки в колесе, а тут я. Быстрее, выше, сильнее! — Вы совсем сдурели?! Директор Фьюри ходит из угла в угол, разве что на рычание не срывается. Я сижу как нашкодивший котёнок, а Фил гораздо спокойнее: молчит, спина прямая, глаз не отводит. Впечатление серьёзности не добавляет лишь сеточка царапин на виске и зацепившаяся на лацкан пиджака ветка елки. Я не серьёзна ни разу: у меня на лбу огромная шишка, которую холодит шуршащий пакет замороженной картошки фри — выбор стоял между этим и куском мяса неизвестного происхождения и возраста, которое ещё надо было отколоть со дна морозильной камеры. — Вы свалили ёлку, — раздельно, с паузами после каждого слова произносит Фьюри. — Ёлку в центральном парке, мать его! — Ой, да никто и не заметил, — морщусь я, потому что угол губы разбит и говорить больно. — Поверьте, директор, они смотрели не на это… — Конечно, нет! Они смотрели, как посреди неба чувак в костюме Санта Клауса метал молнии в Эмпайр-Стейт-Билдинг! — Очень качественное световое шоу, — разводит руками Фил. Я предпринимаю попытку кивнуть, но голова болит, и пакет шуршит слишком противно, чтобы делать это снова. — А ёлку установили обратно. В новостях ни единой зацепки. Фьюри подходит к нам, тыча пальцем то в Фила, то в меня. — Вас вообще можно вдвоём куда-то пускать? В прошлый раз вы устроили международный скандал за четверть часа, в этот раз чуть не украли Рождество у Америки, Гринчи вы грёбанные! Знаешь, Коулсон, не думал, что скажу это, но с Кавалерией я был более спокоен за будущее нашей организации, чем с этой дамочкой. Я так устала, что даже «дамочку» прощаю Директору. Коулсон кивает, и только я замечаю, как на мгновение холодеют его глаза при упоминании Кавалерии. Это та страница его биографии, о которой он молчит, словно в землю закопал и отслужил панихиду. — Я понимаю, сэр. Но больше подобного не случится. — Не случится оно, мать вашу… Когда Фьюри, ещё не остывший, но уже не злой, уходит, я кидаю Филу проклятый пакет с картошкой фри и начинаю истошно хохотать. Взрываются фейерверки, и я чуть было не кидаюсь под стол от этого звука, оборвав смех посреди какого-то странного истеричного аханья, но Коулсон перехватывает меня за плечи: — К слову, Счастливого Рождества! Пламя фейерверка разбивает стекло и охватывает меня целиком. Колесо памяти делает очередной оборот, свет и жар проникают всюду, и ничего не остаётся, кроме меня самой. Я одна посреди бесконечного света, прикосновение к которому сжигает кожу, я кричу? Если и так, то крика не слышу. Жар заливается в уши, глаза, нос, я делаю вздох, но вместо этого проглатываю кусок жара, и сама становлюсь им. Кости из огня, кровь из лавы. Как победить холод? Нужно стать холоднее, чем сам холод. Как победить огонь? Стать огнём. Это всё уже было когда-то, поцелуй огня, горячка, боль, истерика — только не так остро, словно я не заново проживаю ту хворь из Утгарда, а лишь чувствую её насквозь. Я ведь знаю, что может меня убить. Что способно убить ледяных великанов, что на самом деле было в начале всего.

В грядущее прошлое смотрит маг,

Что скрыто завесой-тьмой.

И слышится пение в двух мирах:

«Огонь, иди со мной».

Жар трогает губы, и я впускаю в себя свою погибель. И всё проходит. Я остаюсь одна в темноте, звенящей, как тишина после крика. Я жива? Нет, я без сознания, я в своей голове. Самая страшная тюрьма. Но тут же понимаю, что это не так: меня не наказали, меня спасли. Я не чувствую тела, лишь течение мыслей, и оттого открываю шкатулку памяти — а что ещё делать в беспамятстве? Память, подстегнутая магией, прошерстила архивы и обнаружила недостачу одного воспоминания. Вернее, обнаружила, что оно вернулось. Разум отходил от горячки и смены кадров с прошлым, потому уже составлял более-менее вразумительные сентенции. Постановка проблемы. У меня было стерто одно воспоминание. Анализ проблемы. Возвращённая магия стёрла все чужие вмешательства, сняв с памяти амбарный замок. Сбор данных. Это воспоминание о дне после войны с Ванахеймом. Уточнение: это воспоминание о нас с Локи. Интерпретация данных. Невозможно. Поиск решений. Отложен до лучших времён. Я закрыла глаза и нырнула в воспоминание, забытое на тысячу лет.