Золотой миф

Готов убить ради меня. Эти слова разбухали в моей голове, пока я бездумно, не разбирая пути, петляла по саду, напрочь забыв его устройство. Знала ли Фригга? Я боялась, что да. В какой-то момент мыслям стало тесно, мигрень резанула по вискам, и я осела на ближайшую скамью. И только потом поняла, что дошла-таки до того куста. Ведь именно в ту ночь мы с Локи обсуждали Ньёрда — несчастного, как мне сперва показалось, вана, вынужденного нести бремя заложника и гаранта мира. А Локи сразу его понял: я лишь чуралась, почти стыдилась общения с Ньёрдом, словно это из-за меня он покинул дом. Разбереженные, как злые осы, которых вытряхнули из улья, воспоминания сыпались мне на голову и жалили. Впервые этого вана я увидела на церемонии, посвящённой перемирию. Он смотрел на всех взглядом, исполненным ненависти, презрения и жажды отомстить. Меня, стоявшую за плечом Локи, взгляд едва задел, и я успела выдохнуть, но затем Ньёрд снова обратил внимательные, осознанные глаза ко мне, подцепил изумрудную ленту, вплетенную в волосы — маленькая шалость принца, исправить которую у меня не хватило времени. В глазах Ньёрда был камнепад, обрушивающийся в пенные гребни моря, и мне отчего-то стало жутко. Я отпрянула за спину Локи, и тот заметил это, посмотрел сначала на меня, словно желал удостовериться, что со мной ничего не случилось, а потом на заложника, и тот опустил глаза. Больше о нём в тот вечер я не думала, напившись с принцем и упав в розовый куст. Вино вымыло из костей страх, заставило мысли о тяжелом каменном взгляде потухнуть. Я забыла про Ньёрда — Ньёрд не забыл про меня. Лишенный дома и родного мира, он был заложником лишь номинально: жил при дворце (потому что мудрый Один счёл правильным держать вана ближе), в кандалах не ходил, обладал свободой. Его детей воспитывали те же учителя, что и нас. На балах и церемониях ему разрешали присутствовать, всегда готовили место за столом во время трапез. Всё, чтобы Ньёрд был перед глазами Всеотца и не смог придумать ничего против Асгарда. Его письма вскрывали; разговоры подслушивали; детям напоминали, что они здесь на птичьих правах побеждённого народа. И тогда он перестал вести переписки; почти не говорил; искал способ доказать свою верность. Или заставить всех в неё поверить. Именно последнее сделало меня жертвой его внимания: кому, как не дочери предателя, оставленной при дворе и не потерявшей доверия наследных принцев, знать всё о верности? Ньёрд долго ждал, караулил подходящий момент, следил за мной, за Локи, разгадывал наши переглядки и связь, что была ясна всем, но которую никто не смел обсуждать: пока об этом молчал Всеотец, молчал и двор. В тот день принцы уехали на охоту, я же, не выносившая вида загнанных зверей, осталась во дворце, от нечего делать скитаясь по коридорам — уже тогда моя жизнь имела мало смысла без Локи. В галерее, выходившей в сад, меня и подкараулил Ньёрд. Вежливо, обходительно до недоумения, он завёл бессмысленный разговор. Голос его был гладким, точно поток реки, но изредка хрипел солью, и это противоречие меня пугало. — Вам нравятся сады? Я часто видел вас здесь. Не имея ничего возразить, я согласилась. — Фригга создала оазис. Здесь хорошо, — говорила осторожно, не понимая, чего от меня хочет и зачем я нужна. — Вы уже освоились во дворце? Ньёрд улыбнулся — деланно, явно неискренне, но для светского разговора годилось. — Дети освоились быстрее меня. Особенно Фрейя, ей к лицу внимание двора. Говорить больше было нечего. Я собралась было покинуть вана, когда он вдруг остановил меня: — Скажите, что требовали от вас Старейшины? Я похолодела. — Совет был закрытым, я не имею права делиться тем, что там говорили. — Я ведь спрашиваю не из праздного любопытства, милая госпожа. Всё, что желает мое сердце, — доказать Всеотцу мою преданность. Мне было четыре сотни лет; я уже понимала, что настоящая верность не нуждается в словах и доказательствах, о ней не говорят так, как Ньёрд. — У вас ведь получилось убедить Одина в своей верности, — продолжил он. — Я не пыталась никого ни в чём убедить, — холодно отрезала я, — это путь побеждённого. Он перехватил мое запястье. Издалека могло показаться, что он признаётся мне в любви или не хочет кончать разговора. Вблизи касание его было скользким, как рыбья чешуя, но тяжелым, как камень. — Как вы уговорили их? Старейшины ведь наверняка требовали выйти замуж. А они просто оставили дочь предателя в том же положении, в каком она и была! Я дернула руку, но он не пустил, и паника забилась в горле. — Дети не несут ответственности за поступки родителей. Сказала — и сразу пожалела. Это меня миновала участь платы за грехи, а дети Ньёрда жили здесь вместе с ним, тоже став пленниками. От испуга магия выплеснулась сама по себе, и иней взобрался по руке Ньёрда, ошпарил кожу, и он наконец отпустил меня. — Ведьма, — зашипел он сквозь стиснутые зубы. — Твою породу давно пора истребить. Я отпрянула от злобы, сделала несколько шагов назад и налетела лопатками на кого-то. Тёплая ладонь, знакомая наизусть, перехватила меня за плечо, и я замерла, прижимаясь спиной к груди Локи, вжимаясь в его рёбра. Магия, заговоренная и уласканная его близостью, успокоилась и улеглась, тепло медленно возвращалось ко мне. Ньёрд изменился в лице, сперва черты перекосило, а потом они приняли выражение вежливой, безличной улыбки, хотя он не улыбался. — Ваше Высочество, — поклонился он, и хотя я стояла между ними, остро почувствовала, как поклон со всей огранкой вшивого уважения прошёл сквозь меня, обращённый к принцу. — Беседуете? — ровным голосом спросил Локи. — Позволите присоединиться к вашему разговору? — Кто же посмеет запретить, Ваше высочество. — О чём вы говорили? — Локи наклонил голову и добавил: — Скади? Вопрос, адресованный мне. Отогретая его присутствием, я ответила медленно, но твёрдо: — О садах Фригги, мой принц. — Вот как? Вам они нравятся, Ньёрд? — Да, ваше высочество. — Славно. Матушка несколько веков потратила на то, чтобы всё было так, как вы видите сейчас. Впрочем, может, мне стоит посоветовать ей вас — все ваны смыслят в садоводстве, не так ли? Скади, что думаешь? Принц низвел Ньёрда до простого садовника. Тот стиснул зубы так, что я услышала скрип, но поклонился. — Благодарю, ваше высочество, но я бог морей. — Скади, ты любишь рыболовство? — тут же спросил Локи. Он принципиально обращался ко мне, и хоть лица его я видеть не могла, чувствовала, как ровно, мерно вздымается и опускается его грудь под камзолом из мягкой асгардской кожи. Выделяя перед Ньёрдом мое особое положение, отличное от его, Локи невольно ставил меня под удар. Распалял ненависть вана сильнее. — Нет, мой принц. Не люблю, когда зверей и рыб ловят. — Но иногда некоторым животным необходима клетка, — возразил Локи. — Иных стоит держать на цепи. Никогда не знаешь, вдруг у пучеглазий рыбины на самом деле три ряда клыков. А ведь рыбы такие скользкие. — Вы вернулись с охоты, — опомнилась я. — Как она прошла, мой принц? Хотела увести разговор, но сделала хуже: Локи кинул к моим ногам связку мертвых чибисов, и я, не удержавшись на ровном дыхании, отпрянула было, но лишь сильнее вжалась ему в грудь лопатками, ощущая ровное, тяжелое сердцебиение. А ведь Ньёрд видел мёртвых птиц в его руке с самого начала. — Зачем вам сады, Ньёрд? — спросил Локи таким тоном, будто имел в виду вовсе не сады. — Я привык жить у моря, а такая природа притягивает взгляд. — Только бутоны не срывайте. У цветов есть шипы, а у некоторых — защитники. Даже соловей способен заклевать, если кто-то протянет руку к его розе. Ньёрд поклонился. — Я соскучился по морю, ваше величество. Соловьиные трели мне не столь милы. — Возможно, я могу поговорить с отцом об этом. Нет ничего хуже, чем тоска по дому, не так ли? Впервые после появления Локи Ньёрд обратился ко мне: — А вам, леди Скади, не наскучили ли сады Асгарда? — Прошу прощения? — Я осмелюсь спросить, не захотите ли вы жить у моря? — Святая Идунн, вы делаете ей предложение? — усмехнулся Локи. Кажется, Ньёрд имел в виду не это, что-то более злое, оскорбительное; но принц подкинул ему идею получше, и рыбак согласился: — Да, ваше высочество. Я молчала, глядя на связку чибисов у своих ног. — Скади? — позвал меня Локи. — Что ты скажешь? Ньёрд, бог моря и ветра, просит твоей руки, богиня зимы. — Ненавижу крики чаек, у меня от них всегда разыгрываемся мигрень, — выдавила я и почувствовала, как дрогнула грудь принца в беззвучном смехе. — Не люблю море. И жить у него не буду. — Что ж, если так, можете перевернуть традицию: зачем жене следовать за мужем, если можно наоборот? Ньёрд, как вы относитесь к Йотунхейму? Вопрос был риторическим: Ньёрд ненавидел ледяное царство. Я ответила за него: — Ни к чему поиск компромисса, мой принц. Я никогда не буду женой Ньёрда. Ньёрд подался вперёд, шевельнул пальцами, словно самым невыносимым его желанием в эту минуту была непреодолимая жажда свернуть мне шею. — Увы, — вздохнул Локи, по всему, видимо, делая сочувствующий вид, но быстрым, резким жестом бывалого охотника перехватил запястье Ньёрда. — Тяжело найти супруга для богини зимы. — Понимаю, — процедил рыбак, замерев. — Особенно, когда она — дочь предателя. Мне показалось, что он действительно сейчас кинется на меня, но Локи в эту секунду отшвырнул руку Ньёрда. Игры закончились. Наступила охота. — У вас есть с собой оружие? — всё так же чеканно-ровно, рассудочно спросил Локи. — Нет, но… — Я дам вам свой меч. — Ваше Высочество… — Вы оскорбили придворную даму, друга наследных принцев и ученицу Фригги. Единожды в моём присутствии и дважды, когда думали, что я не слышу. Слова, обращённые к ней, обращены и ко мне, ко всему царственному семейству, понимаете? Не забывайте, что вы здесь — лишь залог. Я нашла в себе мужество обернуться и, задрав голову, взглянула на лицо Локи, и испугалась. Оно было бескровно-бледным, с яростной и прямой линией рта и совершенно безжалостными, темными глазами. — Такое оскорбление может смыть только кровь. — Мой принц, — тихо вмешалась я, — Ньёрд — доказательство мира, вы сами… Пальцы сомкнулись на плече с такой силой, что у меня перед глазами потемнело. — Он не единственный ван на свете, — холодно до инея бросил Локи. — Гарантом мира могут считаться и его дети. Он одним движением отстранил меня, доставая из ножен сразу два меча — один, Леветайн, что материализовался в руке с зелёным отсветом магии, и второй — самый обыкновенный, который и протянул Ньёрду. — Магия вас, судя по всему, пугает, — оскалился Локи. — Посмотрим, понравится ли вам драться с ведьмаком. Ньёрд посмотрел на оружие — сперва с удивлением, а затем с каким-то облегчением, и сжал рукоять меча крепче. У меня кружилась голова. Он ведь был рыбаком, этот бог морей, не должен был драться с кем-то, кроме акул. А ещё не отпускала мысль, что сад со всех сторон был окружён стенами дворца с тысячью глаз и ушей, а ещё — ртов, и требовалось лишь мгновение, чтобы о дуэли принца и заложника узнал весь златой град. — Оставайся здесь, — снежно бросил Локи, покидая галерею и спускаясь в сад. Как на зло рядом был свободный, полностью ровный газон. Идеальное место для дуэли. Я схватилась за перила. Меня не пугала мысль, что с Локи что-то случится: мы были молоды и глупы, мы верили в собственную неуязвимость. Даже после казни моего отца, встречи с ведьмой и войны. Ньёрд держал меч не столь ловко. Он вообще был угловатым, необтесанным, грубым, как корабельный канат. Для него любая драка на мечах — событие. А для Локи — образ мыслей. Случись всё в иных обстоятельствах, я бы наслаждалась спектаклем: смотрела со стороны на то, чему принц учил меня. Но сейчас он дрался из-за меня, и эта мысль тошнотой пузырилась в глотке. — Что здесь происходит? — раздался из-за спины голос Тора. Я дёрнулась — не услышала его шагов за звоном металла. — Я… Ньёрд, он… назвал меня дочерью предателя, — выдохнула я, когда Тор подошёл почти вплотную, глядя мне за спину. — И Локи вызвал его… — Правильно сделал, — рубанул наследный принц. Я вскинулась. — Если бы я пришёл раньше, сделал бы то же самое. Никто не смеет оскорблять друга принцев. Обернувшись, я обнаружила, что Ньёрд почти выдохся. Локи поцарапал ему плечо, но первая кровь никого не удовлетворила. — Останови их! — я схватила Тора за руку, но тот лишь улыбнулся: — Не бойся, Скади, с Локи ничего не случится. — Зачем он вообще в это полез? — боясь смотреть на блики солнца, отражающиеся в клинках, я прислонилась лбом к плечу Тора. Тот погладил меня по голове: — Любой вступился бы на его месте. Будь там вместо тебя Сиф, я бы не думая отправил Ньёрда в Хель. Этим он сбил меня с толку, уравнял наше с Сиф положение, хотя ничего равного в нем не было. Во многом поэтому я не придала той дуэли значения. Даже несмотря на то, что, победив Ньёрда, Локи не отпустил его, а вынудил встать на колени и потребовал просить у меня прощения. И Ньёрд просил — к его горлу Локи приставил клинок. — Приношу извинения, леди Скади. Слова сочились ненавистью и злым бессилием. Потом, в тишине покоев царевича я налетела на него с упреками: — Ах, зачем, зачем ты распалял его?! К чему был весь этот разговор, вся эта театральность с чибисами? Зачем ты вступился за меня, кто тебя просил? — Я тебя защитил, — хмуро и устало ответил Локи на всю мою отповедь. Одна фраза супротив целого монолога. — Я не просила тебя об этом! — в запале обиды на него я не видела, что он не менее, чем Ньёрд, измотан дуэлью. Я носилась по покоям, не находя места злости, и оказываясь рядом с ним, непременно ударяла его по плечу кулаком. Локи устал терпеть и перехватил меня за плечи. Сказал совершенно спокойно, даже тихо, и бесконечно устало: — Тебе нет нужды просить о таком. — Локи знал, чем купить мою тишину. И подтолкнул к выходу. — Иди к себе Я хочу отдохнуть. Уходила я в расстроенных чувствах, решив, что совершенно его не понимаю. Эта картина — Локи, удерживающий меч у горла коленопреклоненного Ньёрда, — долго не выходила у меня из головы. Лишь много времени спустя я поняла, что Тор был неправ, поспешен в выводах: ради друзей так не дерутся. В тот день он был готов убить ради меня. А в другой день убил. Это случилось через несколько недель. Ньёрд больше не заговаривал со мной, даже не подходил, но временами я чувствовала затылком его взгляд — затравленный, злой. Так смотрит лиса на стаю охотников, сгрудившихся у её норы. Сперва я ждала подвоха или мести. А потом забыла — юность не терпит ожидания зла. И какое мне было дело до того, что в штате слуг, допущенных до царственного стола, появился какой-то мальчишка? Его лицо мелькало в отсветах жаровен, в глянцевой глади серебряных кубков — но я не обращала внимания, занятая перешептыванием с Локи о сущей ерунде. За столом мне следовало сидеть далеко от него, как придворной даме Всематери, но в юности мы с Локи так мучились, разделенные этикетом и десятью стульями (а потому — мучили остальных), что в конце концов Фригга закрыла глаза на традиции и посадила нас рука об руку. Все успокоились. Лишь однажды тот мальчишка обратил на себя наше внимание: он подал мне вместо вина медовуху. Я сперва не заметила — но Локи отчитал его. Он всегда был строг к слугам. А потом Лагерта этим же вечером вдруг заговорила о нем: — А можно ли понять, нравлюсь ли я мужчине? С помощью магии. Я усмехнулась, распуская волосы. — Ты думаешь, без магии не справишься? Дорогая моя, это же всегда видно? Лагерта притихла, губы её дрогнули, и я пошла на попятную: — Хорошо, что-нибудь придумаем. Хотя зачем тебе это, ума не приложу. Зардевшись, она стала прятать глаза, и я рассмеялась: — Так значит, есть счастливец? — обняв Лагерту, я спросила шепотом, как делают подруги (иных товарок у меня не было): — Кто он? — Сван, — обронила она, неудержимо краснея, и когда увидела мое непонимание, пояснила: — Слуга, что принёс вам медовухи. — Ах, этот мальчик! Бедный, едва начал служить и тут же нарвался на строгость принца! Мы шептались, забыв о границах и статусах, словно я не была придворной дамой, а Лагерта — моей служанкой. Хихикали. На мгновение я подумала, что так вела бы себя с сестрой, будь у меня такая. Эта мысль уколола и тут же прошла. Чувство никогда не бывшего и не обретенного дома. Легкое, невесомое, как тюль, и почти безболезненное. С этим чувством я выпила отвар из трав — когда-то Локи передал сбор, чтобы мне лучше спалось: после казни отца мне снились кошмары — и забралась в постель. Сон почему-то не шёл, привычный вкус трав обернулся пересладким, вяжущим впечатлением, застывшем на гортани. Стало душно, и я откинула одеяло, села. И заметила его. Он стоял в углу балкона, луна осветила лишь пунктир его силуэта, лишив лица, но в темноте мне померещилось, что глаза его блестели от лихорадочной ненависти. А может, так и было. Я вскрикнула, но голос не слушался: звуки угасали ещё в груди. Магия взбаламутилась, а потом резко куда-то ушла, схлынула, и я обнаружила, что совсем-совсем пустая. Ни искорки. Сван спустился с балкона, сдвинул штору, что встала на пути, и в руке его сверкнул ледяным и белым нож. Кухонный, самый обыкновенный. Я сжала руки привычным жестом, вызывающим магию, и ничего не случилось. — Что ты сделал? — просипела я, но сама уже знала ответ: что-то было в тех травах, что я выпила перед сном. — Зелье, блокирующее магию, — вторил он моим мыслям. И шагнул ближе. Уступая место инстинктам, я отпрянула, кувыркнулась и слетела с кровати — ворох подушек и одеяла теперь отделял его от меня. — Чего ты хочешь? Сван больше не двигался, лишь склонил голову к плечу. — Мир без вечных зим, — сказал он почти скучно, обыденно. — Без твоего племени. Испуг вкупе с магической пустотой мешали: я запоздало поняла, что нож оставила под подушкой. Совершенно безоружная. — Чем тебе не угодило целое племя? — огрызнулась я. Причастности к йотунам вряд ли бы удалось наскрести в душе, и всё-таки — от крови не сбежишь. — Ты хоть видел настоящего йотуна, без морока? Держу пари, умер бы от страха. Он оскалился, нож в его руке предупреждающе сверкнул, раскроив пространство по дуге. — Твой отец, — выплюнул он, словно выругался, — готов был лишить нас всех бессмертия. Почему я должен верить, что ты не последуешь его примеру? Я подумала, что заговорить ему зубы — самое быстрое, на что я способна. Отвлечь внимание, всё равно рядом есть канделябр, которым можно выбить из мальчишки всё сознание, и в конце концов — я маленькая, юркая… — Ты Совету Старейшин не веришь? Пример моего отца — плаха, слишком дорогая эта цена для такого риска. …и не предназначена для битв лицом к лицу. Я прикинула, что тяжелее: меч, на котором мы с Тором тренировались, или канделябр. Сван сделал шаг, я вскинула руку: — Буду кричать. Стража прибежит. — Не прибежит. От его скучного тона у меня волосы зашевелились. Сегодня в моем коридоре стояли два юноши — кажется, не старше сотни лет. Что с ними сделал этот безумец? Устав ждать, он в несколько шагов обошёл кровать, и я юркнула в сторону, хватаясь за канделябр. Сван знал, что делает: он одним махом схватил меня за шиворот и кулаком, с зажатым в нем ножом, ударил меня по запястью. Канделябр с грохотом упал и откатился, я не закричала — застонала. Сван откинул меня к стене, удерживая за горло, и кончик ножа медленно, с задумчивостью сумасшедшего убийцы, опустился от горла к груди, от груди — к животу. Он царапал сорочку, цеплялся за кружево, а потом замер. — Вот и вся магия, — тихо, даже безобидно уронил Сван. Я закрыла глаза. Спустя мгновение под веки резанул ослепляющий сноп зеленого света, рука, маравшая мне горло предвестниками синяков, отпустила меня. У меня подкосились колени, я осела, хватаясь за голову, и только потом открыла глаза. Сван валялся в паре шагов от меня, лишённый сознания, а над ним, поднимая с пола нож, возвышался Локи. Никогда прежде я не видела такого выражения на его лице. Бескровное, с белыми губами, оно принадлежало безжалостному царю из сказок для детей, а не моему принцу. Локи сунул нож за пояс и повернулся ко мне. Маска лопнула, как мыльный пузырь: губы дрогнули, взгляд обрёл мягкость. — Скади… Только сейчас я обнаружила, что меня колотит. Локи опустился рядом, протянул руку — я сперва шарахнулась, выступ стены врезался в лопатку, и, обессилев, я опустила руки. Он меня поймал. Схватил в охапку, перенёс на край постели. Гремя доспехами, на порог прибежали и остановились, как вкопанные, стражники. Локи бросил им через плечо: — Унесите этого в темницу. И передайте Всеотцу — нападение на фрейлину. Живо! Что-то было в его тоне такое, что на выполнение приказа потребовалось лишь мгновение. Локи одним пасом захлопнул за ними дверь и сосредоточился на мне. Подцепил мое лицо за подбородок, но не чтобы посмотреть в глаза — его интересовали следы на моей шее. — Почему ты не защищалась? — озадаченно спросил он. Наклонился, скинул подушку — под ней, нетронутый, лежал мой кинжал. — Скади, что, Идунн ради, произошло?! Полынная сладость снова завозилась в горле, и я закашлялась. Указала на графин. — Он… запечатал во мне магию. Пока Локи ввозился с содержимым графина, я опустила голову на колени и попыталась взять себя в руки, но попытка была заведомо неудачной. Стоит закрыть глаза — то рука на шее мерещится, то блеск ножа вспарывает темноту. — Как ты оказался рядом? — слабо спросила я. — Проходил мимо, не мешай, — пробубнил Локи, что-то творя с графином. Я слышала треск магии. — Ясно. Через сутки вся эта дурь пройдёт сама, но лучше тебе выпить антидот. Пойдём. Он вернулся ко мне и протянул руку. Ни одного лишнего жеста или шага, чтобы не спугнуть. Я вложила руку ему в ладонь, потом повторила жест со второй рукой, слезая с постели. — А куда пойдём? — запоздало спросила я. — Ко мне, — Локи терпеливо подождал, когда я выпрямлюсь, и только потом щелчком пальцев накинул мне на плечи темно-зелёный плащ — тяжелый и тёплый, как летняя ночь. — Спрячем тебя, заодно придётся тебя отпоить лекарствами. Эйр мне голову снесет, если узнает, что я не помог. Сил рассмеяться я в себе не нашла. Почему-то нам никто не встретился по пути к покоям царевича — или это я никого не желала видеть. Путь до его покоев — белое пятно в памяти. Как и всё, что он делал и говорил дальше: я знаю, что пила лекарства, но не помню, какие; знаю, что механически отвечала ему, но не помню, что. Помню только, как, царапаясь о собственные ногти, содрала с себя плащ, залезла в его постель и уснула мертвым сном, едва он накрыл меня одеялом. Локи уложил меня спать и ушёл — куда, не знаю, как не знаю, спал ли он вообще той ночью. Следующая точка памяти — пробуждение от чужих голосов. Из спальни принца в разные комнаты вели две двери: одна — в небольшую приемную, где он часами мог держать нежеланных гостей; вторая — в кабинет. Туда же можно было попасть из коридора, но эти двери чаще всего были закрыты на ключ, а слуги убирали кабинет лишь под надзором Локи. И вот утром я проснулась именно потому, что чужой разговор, посвящённый мне, но мне не предназначенный, проникал под дверь, как дым или свет ночью. Локи говорил с родителями, спорил с отцом. — Этот мальчишка чуть не убил Скади, а всё, что ты ему уготовил — это тюрьма?! Идунн знает, что бы с ней случилось, если бы я не проходил мимо! — Я понимаю твой гнев, — сухо и невозмутимо отвечал Один, — но сдержи его. Повстанец получит наказание, но какое — решать мне. — Скади — фрейлина! Друг наследников! Она моя соратница — как ты можешь так легко простить измену повстанцу, отец? В твоём доме чуть не случилось убийство… — Слава норнам, оно не случилось, — оборвал сына Один. — И хватит об этом. Любой мятеж мы подавим, но не грубой силой и жестокостью, а справедливостью. — Все примут её за слабость. — Если ты так считаешь, тебе никогда не стать царем, Локи. — Я видел гобелены и витражи, отец! Не нужно делать вид, что ты всегда был мудр и добр! И принц начал было кричать, но легкий, почти неслышный голос остановил его. Фригга что-то тихо сказала. Наступила тишина, тяжелые шаги удалились, а потом и Локи, кипя гневом, вернулся. Было бессмысленно притворяться, что я не слышала. Локи обошёл меня, словно боялся, что злостью заденет меня, как в толпе задевают плечом. Вместо разговора он принялся искать что-то в своих книгах — и мне больно было за страницы, которые он чуть не рвал. Я слезла с постели, уже имея силы физические, но страдая от вялых магических волн, изнывающих в теле. Закуталась в тяжелый бархатный халат, который из моего гардероба принесли, пока я спала, и медленно стала подходить к Локи. — Не надо, Скади, — тут же оборвал он мои шаги. — Сван в тюрьме? Он замер, нависнув над столом, и медленно сгорбился. — Да, — тише и обреченнее признал он. — Не понимаю, почему отец… — Он не хочет лишней крови, — я пожала плечами и всё-таки подошла ближе. Чувство мерзкого унижения, грязное, липкое воспоминание той ночи не могло уйти бесследно, и мне приходилось делать усилие, чтобы сдержать дрожь. — Я слышала твои слова, я с ними согласна, но мы ничего не можем поделать. Один не выпустит его из тюрьмы: может, просидеть тысячи лет в клетке более жестокое наказание, чем смерть? Я видела, что он о чём-то думает, но боялась спросить. А Локи лишь погладил меня по голове: — Тебе пора пить микстуру. От этих микстур меня невыносимо клонило в сон, и я снова уснула, развалившись на постели принца. Мне снилось сотворение мира и бездна, в которой бурлила кровь Имира. Это был дурной сон: кровь лилась и лилась, вспыхивала огнём, как лава в вулкане, и дрожала земля, и перекатывался по раскаленному воздуху последний стон первого великана, породившего мир. Когда я проснулась, в спальне стояла тишина и темень; легко прогнулась постель, рядом со мной, закинув руки за голову, прилёг Локи. Мрачный, но спокойный. — Как твои силы? — спросил он, когда я посмотрела на него. Пришлось колдовать снежный вихрь на ладони. Локи перехватил мою руку, наша магия столкнулась светом, слегка ударив в кончики пальцев — маленькое статическое напряжение. Не отнимая руки, я подтянулась ближе, устроилась у него под боком. — Спасибо. Снова ты меня спас. Он глубоко вздохнул, словно собирался что-то сказать или хотел отсрочить какое-то признание. Но он молчал. Только гладил меня по голове тяжелой ладонью. Спустя несколько часов я вернулась к себе и обнаружила Лагерту навзрыд рыдающей. Она долго не переставала плакать, частила извинения, порывалась целовать мне руки и подол платья… А потом, икая, выдала самое страшное, то, что для неё было страшнее произошедшего со мной: — Сван был убит сегодня вечером. Убийцу его так и не нашли: кто-то отвлёк стражу, проник в камеру Свана и перерезал ему горло. Преступника искали несколько недель, а потом забыли об этом. Один решил не придавать этому значения. Знала ли Фригга? Она ведь Всемать, ей известно всё в девяти мирах. Наверное, знала, с оторопью думала я, отводя ветку роз, душно и сладко пахнувших. И если знала, зачем сказала? Напомнить мне, на что способен Локи? Или как велика была моя власть над ним — неясная, неощутимая, она проступала на белом полотне яви лишь в такие моменты? Как тень на стене. Тысячу дет назад, в тупом, ватном бездушии зализывая раны той жуткой ночи, я и не задумывалась об этом. Теперь слова Фригги отрезвили меня.