Золотой миф

Мать засыпает, уронив голову на сгиб локтя. Локи осторожно гладит её по волосам, а потом столь же бережно укрывает глухим куполом. Разговор, с которым он пришёл к Одину, касается лишь их двоих. — Она верит, что ты всё слышишь. Странно, что она не богиня Веры — из всей нашей семьи только у неё находится столько сил видеть лучшее в нас всех. Я пришёл сказать, что Скади возвращена в Асгард. Мера наказания исчерпана, её вина уже забыта. Не понимаю, к чему была такая жестокость, отец. Может, отлучая её от меня на такой долгий срок, ты в чём-то хотел наказать меня? Для тебя я всегда что-то делал неправильно. Теперь я хотя бы понимаю, почему. Но это уже неважно. Я докажу тебе, что могу быть таким, как ты. Может, тогда ты сможешь простить Скади, вернуть Тора… И наступят золотые времена.

***

— Не вздумайте испытывать магию в ближайшие часы, не вставайте, постарайтесь меньше говорить, а лучше вообще уснуть. Переизбыток магии нарушил циркуляцию энергии в вашем теле. Я слушала приказы Эйр и слегка кивала — двигать головой было больно, как и вообще шевелиться. Мне словно всё тело заменили на чужое, и каждая клетка, мышца, нерв — изнывали от инородности. Хотелось, конечно, проверить способности, устроить снегопад или покрыть инеем окна, чтобы умаслить буран, что изнывал в венах и исколол мне кожу льдом; понять, сколько сил — чтобы разобраться, что с ними делать. Но даже поднять руки было тяжело. Эйр склянку за склянкой вливала в меня эликсиры, возвращающие энергию и успокаивающие поток магии, но для всего требовалось время: шестьсот лет опустошения бесследно не проходят. Локи ушёл несколько часов назад, когда очередной посыльный напомнил о собрании старейшин и Эйр воскликнула: — Ваше высочество, займитесь наконец государственными делами и не путайтесь под ногами! — и тот послушно ушёл. Эйр была одной из немногих, чьим приказам мы с Локи вынуждены были подчиняться в детстве: когда тебе лет сто и ты сломал себе что-то, мысли о сопротивлении не возникает. Я глотала микстуры с безропотностью усталого, послушного ребёнка, и боль, снедавшая всю меня, таяла, как морская пена; осталось лишь распирающее изнутри чувство. Магии во мне было много, с горкой, она скапливалась в кончиках пальцев, почти капала с них, как густой мёд или смола. И я закрыла глаза, наслаждаясь тем, что зеленое сияние под веками больше представлять не нужно, перекатывая это восхитительное, сытое чувство переполненности — меня втрое, впятеро больше! А когда проснулась — никого из лекарей не было, лишь Локи стоял у окна. Я провалилась в сон внезапно и надолго — вечер сдвинул свет на небе и улёгся поверх первых звёзд. Негромко я позвала Локи. Он вздрогнул, тень рябью пробежалась по плечам, и развернулся. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня накачали седативными, — усмехнулась я, но сквозь первые сумерки поймала его непонимание в глазах. — Седативные — это такие успокоительные микстуры на Земле. Он прищурился, когда привычное асам «Мидгард» я заменила простым «Земля». Ещё немного, и мы потеряемся в переводе. Вздохнув, я приподнялась на подушке и принялась поправлять одеяло на груди, пытаясь отвлечься от зудящего ощущения — я не знала, что говорить. На Земле я жила жизней двадцать, а то и тридцать — не вела учёт. Первые пять вообще постаралась вымарать из памяти от стыда: оказавшись в Мидгарде, я первое столетие очень злилась, а это чувство ничего хорошего не приносило кроме следов в мировой истории и измаранных рук. А как жил Локи эти века, я не знала: существование в золотом городе медленнее, спокойнее, и всё же между нами ощутимо протянулась пропасть разных миров и чужих жизней. У меня в голове стоял оглушительный камнепад; накладывались земные и асгардские дни, мешались воспоминания, подложные истории, чужие люди и женихи из девяти миров; лицо Ньёрда плавилось и переливалось в лицо лорда Мальборо; звучали десятки признаний в любви, вспоминался блеск помолвочного кольца, рис, который из волос потом приходилось выдирать. Буквы чужих имён выливались чернильными слезами из подложных свидетельств и паспортов и никак не могли сложиться в мое настоящее имя. Я вдруг поняла, что не могу ни одно место в девяти мирах назвать домом, и чувство бесконечного сиротства начало кусать мне сердце. Локи подошёл ближе и протянул мне раскрытую ладонь, на которой тут же взорвался сноп маленького фейерверка. На мгновение свет охватил наши лица, угол одеяла и его руку. Я улыбнулась. — Повтори, — предложил он. Не тем тоном, которым когда-то требовал от меня искусных ударов. Мягко, нежногубо. Я вытянула руку с подрагивающими пальцами и попыталась вспомнить, как устроена магия. Закрыла глаза, и зеленые искры сами проступили под веками, а потом стали синими — цвета бесконечного холода. Мне показалось, что по рукам протекло что-то густое, как смола, отяжелило ладонь, вибрацией спорхнуло с кожи в воздух, а потом комната озарилась вспышкой света столь ослепительного, что я вздрогнула даже с закрытыми глазами. Локи рассмеялся. Я открыла глаза. Настоящие, живые искры, исполненные ледяного свечения, оседали на стены и потолок лазарета. — Тебе понадобится несколько уроков, чтобы вспомнить, как это работает, — сказал он, улыбнувшись. Я же, больше испуганная, чем изумлённая, пробормотала, не делая различий между жизнями и мирами: — Ага, как будто я разучилась кататься на велосипеде. И вновь он странно, почти ревниво глянул на меня. Я попыталась унять не язык, а сознание: мысли роились, как снег у фонаря в сумерках, завязывались узлами и лопались нити чужих и своих жизней, а ещё новые воспоминания лезли на глаза и путались в ресницах, словно репей. Локи подошёл к столу с армией флаконов и склянок для зелий, порылся с невозмутимым бесстыдством и протянул мне одну. — Выпей. Эйр уже говорила, что тебе нужно восстанавливать силы? — Это напрашивается само собой, знаешь ли, — пробормотала я, прежде чем глотнуть то, что он мне дал. Напиток был словно из полыни и валерианки, сладкий до горечи и боли в связках, и отчего-то выбил из глаз слезы. Я мотнула головой, чувствуя, как эта противная сладость пеленает мне голос. Локи перехватил мою руку и коснулся кончиками пальцев ладони — под кожей переливом света вспыхнула энергия, на мгновение я увидела собственные кости, вены, сухожилия, словно поднесла руку к костру. Наклонившись, принц коснулся губами костяшек. — Магия утихомиривается. Ты становишься сильнее. Жест был пугающе-целомудренным, и всё-таки мне показалось, что я перед ним без одежды, без кожи — видно, что сердце взбаламутилось. Сипло, нетвердо получилось сказать: — Такую силу надо уметь контролировать. — Ты непременно научишься. Я помогу. Жизнь делала круг, возвращая всё к тем дням, когда мы с Локи уходили тренироваться — что магии, что дракам. Я помнила, что учителем он был строгим, требовательным, даже жестоким; занятия вымучивали меня сильнее, чем уроки Тора, и всё-таки — возвращаясь к себе пустой, чувствуя остро лишь сухие мышцы и кости, и больше ничего, я ощущала особое всемогущество в ладонях. — Придётся начать всё заново? Он склонил голову к плечу, рассматривая меня. — Почти. Сделав мягкий жест рукой, Локи протянул мне на раскрытой ладони мой кинжал. Мгновение мне казалось, что никаких шести веков не было, что я просто уснула и теперь проснулась. А потом пальцы мои сомкнулись на рукояти, и я вспомнила, сколько лет не держала в руках оружие — и сколько раз вынуждена была за него браться. — Как ты… — Твои покои остались такими же, какими ты их оставила. Я запретил их трогать. Можешь вернуться, когда захочешь, но пока лучше просто поспи. Когда-то ты не могла уснуть, если под подушкой на было этого кинжала. Я помедлила, боясь глядеть в зеркальную гладь стали — последний раз она запечатлела моё отражение в день изгнания. Локи, наклонившись, указал упавшему на лицо локону его место. — С возвращением домой, Скади. Едва он захотел отстраниться, я перехватила его за руку. — Ты расскажешь, как жил эти годы? Локи улыбнулся мягко и почти с нежностью. — Только после тебя. Спи, Скади. Утром я пришла в свои покои. Чувство возвращения было странным, неловким и чужим, сомнительно кривилось на мысли о «своём», измеряло дистанцию в шестьсот лет логарифмической линейкой и жадно глотало предметы памяти. А они были повсюду. Пыль убрали, постель перестелили, будто я вчера вышла отсюда, но острота взгляда подмечала, что о многом успела позабыть: гребень лежал слева на туалетном столике, а справа — флакон духов. Сейчас они безнадежно не подойдут мне, если ещё не задохнулись. На письменном столе лежал мешочек с рунами — подарок Локи, столь исподволь преподнесённый, что умысел дарения дошёл постфактум. Я пробежалась взглядом по корешкам книг, принимая к сведению, что почти не помню содержания половины своей библиотеки. В Америке свою библиотеку я перевозила из города в город и называла семейной, чтобы избежать вопросов. Кому теперь достанется такое богатство? Оставит ли Тони эти книги или избавится, решив, что я его предала? Чувствуя себя воровкой, я осматривала просторы покоев. У кушетки на низеньком столе стоял поднос с роскошными ягодами и спелым виноградом, рядом — бутылка вина. Я усмехнулась, сперва вопросив саму себя: пить утром? — а потом вспомнив, что асы к вину относились иначе, чем люди. За время моего отсутствия разве что розы, обвившие балкон, зацвели буйно и почти спустились к мраморному полу. Я услышала, как дверь за моей спиной закрылась, и обернулась. На пороге, не решаясь шагнуть и озирая покои ошалевшими, круглыми, неверящими глазами, стояла Лагерта. Ветер, играя легкими занавесками, вдохнул, и белая полоса ткани убежала на балкон, открывая меня взгляду. Лагерта всплеснула руками, прижала их к искривившемуся рту, всхлипнула — и бросилась ко мне, цепляясь за ковры, углы, вазы, так что мне пришлось ловить её. — Госпожа! Когда я уходила, она была совсем девочкой. Юная служанка, сама попросившаяся в услужение именно ко мне, она мечтала научиться управлять кусочками магии, оставшейся в роду от какой-то прабабки-магички. Я учила её втайне ото всех, особенно от Локи, потому что он такое бы не понял. И теперь эта взрослая девочка цеплялась за мои руки и плакала, я поднимала её с колен, а она снова бухалась мне в ноги. — Святая Идунн, ну что же ты? Лагерта, встань, встань! Я всё-таки подняла её и удержала в объятиях, а она уткнулась мне в плечо и плакала. — Живая, — сквозь широкие рыдания роняла она, — а мне снилось, что вас давным-давно убили! — Вой во всем дворце слышно, — донеслось до нас с порога, — что случилось? Локи, хмурясь, оглядывал мою комнату. — Не волнуйся, это не я. Лагерта напряглась, едва заслышав его голос, и шмыгнула мне за спину, не отпуская моей руки. Пальцы её задрожали. — А-а, вижу. Да, Лагерта, — проговорил Локи, менее ласково, чем когда обращался ко мне, — твоя госпожа отныне здесь. Если, конечно, она захочет, чтобы ты ей прислуживала… — Конечно, хочу, — быстро и возмущённо перебила я. — Иди пока, — кинул Локи, и девушка, сгорбившись, выбежала из покоев. Принц проследил за ней взглядом и обернулся только тогда, когда дверь хлопнула. — Как ощущается возвращение? Я скрестила руки на груди и пожала плечами. — Странно. Как будто оказаться в сбывшемся сне. Что с Лагертой? — Она тяжело переносила твою ссылку, — вздохнул Локи, подходя к порогу между комнатой и балконом. Тут была ступенька, поэтому мы теперь были взглядами вровень. — К тому же, те крупицы магии, которым ты её научила, скорее вредили. Он сказал это без зла или иронии. Эти чувства отшлифовало время, но я видела в глубине глаз вспыхнувшее недовольство. — Я знала, что тебе не понравится. Но лучше так, чем жить совсем без магии, поверь мне. — Её чурались слуги несколько веков, — бросил Локи, мрачнея. — Мало того, что она осталась без хозяйки, так ещё позволяла всякие штуки — разжигать камин в два счёта, придавать сияние серебру. Ведьмой звали. Я улыбнулась, одновременно понимая её и смеясь над глупостью прислуги. Капля бытовой магии — и уже ведьма! — Шептались, что ты оставила её здесь, чтобы она меня отравила или навела порчу, — доверительно шепнул Локи, приблизившись вплотную, и я расхохоталась. — Бедная девочка! На Земле ей бы пришлось тяжко. Знаешь, сколько раз меня чуть не сжигали — и это я была без магии! Стоило прикусить язык раньше. Локи помрачнел, дернул подбородком, глянув на меня исподлобья. Желая затереть вину за глупые слова, я положила ладонь ему на плечо. Ветер трепал подол моего платья — отпуская меня из больничного крыла, Эйр не преминула меня нарядить, чтобы сошла за свою. — Мама хотела тебя видеть, — вдруг сказал Локи и снял ладонь со своего плеча, задержал в пальцах. — Меня? — Она тоже скучала, Скади. Но… Он провёл большим пальцем по костяшкам. Собирал слова. — Она сейчас у отца. Знаю, тебе непросто будет его видеть. Я вздохнула и свободной рукой коснулась его щеки. — Всеотец был вправе гневаться на меня. Кража Тессеракта могла быть приравнена к государственной измене. Локи поднял голову и окунул меня в ясную, злую зелень. — Отец прекрасно знал, что толкнуло тебя выкрасть Тессеракт. Шесть веков — непомерное наказание за скорбь, душа моя. И всё-таки мне это снилось. Золотой город и принц, зовущий меня душой и держащий за руку так, будто только я ему и нужна. Я хорошо знала такие сны — беспробудные и тяжелые, как ватное одеяло, они не позволяли проснуться и медленно отравляли разум. Я вспомнила, как в углу этой комнаты он сидел, плечом подпирая мою тяжёлую голову после казни отца. Зрение памяти на мгновение ослепил огонь маленького фонарика, спущенного по реке, пока никто не видел. Как будто светлячок опустился на тихие воды. — Локи, — вздохнула я, не желая продолжать спор, но и не в силах оставить его на этом. — Папу казнили за кражу. Один оказался щедр, когда дело дошло до меня. Не представляю, чего ему наговорил Совет. Они с таким трудом согласились меня оставить здесь… — Довольно, Скади, — он не приказал, но почти взмолился. Как будто теперь, когда я была рядом, прошлое не имело значения — или власти. Выходит, не я одна жила обманами. — Пойдём к маме, она тебя ждёт. Идти в царские покои пришлось далеко, и молчания мы бы не вынесли, поэтому я спросила о том, что терзало край совести: — Ты ведь недолюбливаешь Лагерту не из-за слухов и магии? Что-то ещё изменило твое отношение к ней? Локи хмыкнул. Такой уничижительный звук, что даже мне стало обидно. — Моё отношение к ней не изменилось, Скади. Я недолюбливал её ещё в твоём присутствии: это ведь из-за неё повстанец чуть тебя не убил. Я остановилась, как вкопанная. Время, щедрое к памяти, отбирало ночные кошмары юности. Отстранённо, нехотя припомнился клинок маленького ножа — почти столового — у шеи, чужое тяжёлое дыхание и непривычную тогда пустоту во всём теле, изнывающем от выскобленной магии. — Лагерта не… — Скади, она пустила это отродье во дворец! — зло выдохнул Локи мне в лицо. На мгновение что-то укололо в предсердии: не страх, но его предвестник, недоуменный и неуместный. Я ведь не должна была бояться Локи. — Он сам сюда попал. Лагерта лишь ему поверила, бедная девочка. — Значит, виновато её доброе сердце. Я покачала головой: — Мы не выбираем, кого любить. — Хорошо, — нехотя согласился Локи; было видно, что споры со мной ему не по душе. — Не выбираем. И закончим на этом. Идём. Он не дал мне испугаться встречи с Фриггой, потому что — как оказалось — я забыла коридоры дворца и не успела понять, что за следующей дверью — царица. Облачённая в золото, в солнечном свете вспыхивающее белым, Фригга, ничуть не изменившаяся за шестьсот лет, сидела, склонив голову к широкой постели, укрытой магическим куполом. Она не боялась за Одина, эта маленькая храбрая и любящая женщина, и отсутсвие страха явно пронзило прямую спину. На мгновение отпущенная Локи, я замерла на пороге, чувствуя странную, неизъяснимую тоску, как если бы после долгой, равной жизни разлуки увидела бы собственную мать. — Матушка, — негромко позвал Локи, подойдя и коснувшись её плеча кончиками пальцев. Фригга, не глядя, перехватила его руку и лишь потом, медля, обернулась. Легкая дрожь коснулась её пальцев. — Что, Совет уже кончился? Она запрокинула лицо к сыну, озарив его таким светом — от глаз, улыбки, лба — что мне стало стыдно следить за семейным таинством. Но Локи едва заметно повернулся, склонил голову в понятном ей жесте, и Фригга посмотрела ему за спину, прямо на меня. — Скади! Быстрее, чем вздох, оказалось объятие. Облачённая в горячую радость царицы, я стояла, от внезапного приступа слез не смея поднять головы, уткнувшись лицом ей в плечо, а она гладила меня по волосам и шептала: — Дитя моё, хвала норнам ты здесь! Как страшно долго я не видела тебя, как страшно рада я тебя видеть… Я подняла голову, нашла туманно-слёзным взором её глаза, бесконечно любящие, нежные, захотела что-то ответить — я тоже скучала, я сходила с ума, я молилась о вас — но потеряла голос. Фригга заключила моё лицо в тёплые ладони, утёрла слёзы пальцами. — Как ты стала похожа на мать, — вздохнула она. — Совсем одно лицо. Ну, милая, хватит плакать, отныне всё хорошо, да? Мы сели на банкетку у балкона, и подошедший к нам Локи молча вручил мне платок. Сквозь таяющую пелену слез я увидела выражение его лица, и что-то очень больно ударило в солнечное сплетение: в его глазах я прочитала чувство обретённого дома. Ничего не успела сказать — неумолимо и неслышно возник посланник, напоминая Локи об очередном Совете. Святые норны, отчего это так много собраний? — Не дай ей испариться, — на прощание шутливо попросил он мать, и та крепче обняла меня: — Ни в коем случае. Что ж, — когда мы остались одни, Фригга развернула меня к себе и внимательно осмотрела, — ты выглядишь повзрослевшей и уставшей. Многое же тебе пришлось пережить в Мидгарде, дорогая. Она так посмотрела на меня, что стало ясно: ей, единственной, кроме разве что Хеймдалля, было известно всё о моей жизни вне золотого града. — Но как вы… — Ну, в конце концов, я ведь Всемать, — спокойно, с улыбкой счастливой тайны, пожала она плечами. — Если я не могла тебе помочь, хотя бы справляться о тебе я должна была. Я осторожно бросила взгляд на высокую постель, где, отделённый золотым куполом, но не отреченный от слуха и знания, спал Один. — Конечно, он знал, — невозмутимо продолжила Фригга. — Но не запрещал. Отчего-то жестокость его закона легла на Локи в большей степени, чем на всех остальных. — Он считал, что я дурно на него влияю, — глухо повторила я вслед за воспоминанием. — Возможно. Я бы сказала: он считал, что вы оба дурно влияете друг на друга. — А вы? — Я думаю, вы действительно похожи, — каким-то осторожным тоном ответила она. Словно сглаживала углы или обходила тайну. — И Локи, он… Очень тяжело переживал вашу разлуку, и теперь смотрит на тебя так, будто готов убить ради тебя. Но не думаю, что это столь плохо, как считает Один. Оглянувшись, Фригга посмотрела на небо — среди способностей этой женщины я когда-то обнаружила умение узнавать время по состоянию облачного атласа. — Вот что, дорогая, — сказала она уверенно и улыбнулась, извиняясь, — мне нужно побыть со Всеотцом наедине. Тебя не затруднит немного погулять по саду? Тот куст роз, который вы с Локи мне истоптали после войны, стал цвести буйно в последние сто лет.