Твои инстинкты

      Лай собак и шелест листьев окружают её. Крики и возгласы за спиной слышны ничуть не хуже, но обращать на них внимание не хочется. Единственное, что она желает слышать сейчас, так это сердцебиение и дыхание своего младенца. Но ей страшно. Ей так безумно страшно, что собственный пульс в ушах перебивает звуки жизни её ребенка.       Аромат леса чересчур агрессивен в настоящей обстановке. Он бьёт в ноздри, сбивает все её материнские инстинкты, призывая к животным. Зверским инстинктам. Хочется в ответ на это зарыться в едва отросшие волосы сына и вдохнуть молочный запах. Людской запах. Запах её дитя.       Природа зла на неё. Но даже так, она поймёт отчаянную мать. Её истинная сущность не смогла перебить чувственную омежью натуру, которая с каждым годом набирала силу в её груди, моля о внимании. И дав заветное согласие своему желанию, она подписала себе приговор. Обманула всех и вся.       Её обман помнит, когда она влюбилась. Помнит, как из деревушки перебралась в более обширный городок. Как приняло её тело чужую жизнь внутри себя. Как родила и как почернел необычайно белый мех крапчатым грехом. Он помнит всё до такой степени, что переполняется, хлещет из-за дыр в ужасном потоке.       Этот обман запачкал младенца. Запачкал его истинное предназначение.       Ребенок в её руках плачет, просит остановиться. Он устал от этой беготни и тревожного дыхания матери. Ему хочется прижаться к её нежной груди и заснуть. Младенец не понимает, почему они должны убегать, зачем бросили отца и покинули дом. Где этот молочный запах, которого сменил грузный лесной аромат.       Открывает беззубый рот и вопит. Вопит, чтобы его услышали и спасли. Глотает соленые слёзы: хоть какое-то тепло в его горле.       Женщина прижимает ребенка крепче. Её сердце разрывает от его крика.       — А можно: ты будешь сыночком моим? — малыш замирает в её руках. — Заваривши чая, я буду поить по глоточку…       Колыбельная. Его самая первая и единственная мелодия. Влага леденеет от одного лишь мотива, замирая льдом на его щеках. Маленьких пухлых щёчках.       — Тебя, золотого, отчаянного… — она спотыкается. Больно. Но бежит дальше. — Баюкать: усни на моих коленях…       Она оборачивается на миг, а потом ускоряет отчаявшийся бег. Её ноги устали. Они ноют и отекают. Вся её сила, которую она копила годами, исчезла в одну лишь кроткую беременность. Всё, что могла, она отдала ему — своему наследию.       — Шептать тебе стану тихо о смелых лесных оленях… — её дыхание настолько трепещет, что слов едва можно разобрать. Но малыш слушает. Даже так, он поймет свою мать. — Детёныши их красивы, пятнисты, в тени деревьев…       Она останавливается. В панике всматривается в ночную гладь леса.       Она не хочет. Она не хочет.       Но она боится.       Кладёт дитя у дерева, на какое-то старое выпавшее гнездо. Ветвистое с крапинками перьев. Кладёт и смотрит.       — От зноя укрылись, ветер листает осины листья…       Она целует ребенка в лоб и отходит.       Её тело начинает ломаться, искажаясь. Кости трещат, а конечности удлиняются. Кожа обрастает мехом: большой густой шерстью. И тогда малыш, сжимая маленькие кулачки, наблюдает за новой матерью. За её новым обличьем.       Большой, крапчатый олень. Белый с серыми пятнами — они кажутся рваными, как дыры на коже. Такое страшное безобразие тела матери. Её грех.       Она обдувает своим теплым дыханием лицо малыша, облизывая и лаская его.       А затем уходит. По новой убегает. Она бросает его.

***

      Стивен, скромно живущая омега на окраине Вирджинии, всегда любил и почитал своё одиночество. Своим вредным, необузданным характером он добился этого с простотой: от него отказались все с легкостью. Стивен не жалел об этом: он был рад.       Но для полного счастья оставалась ещё совсем крупица.       Омега хотел многого. Хотел любить, но не хотел влюбляться. Хотел поддержки, но не мог дать ничего взамен. Хотел ребенка, но не возжелал альфу.       Отчужденная омега — так звали таких маленьких омежек, не желавших как-то контактировать с предоставленным им обществом.       Из-за собственной вредности тот даже не предпочёл надеть маску простой беты. Мог вколоть блокаторы, сесть на гормональные и прыскаться пустым пресным запахом чего-то обыденного.       Но нет. Слишком упорный. Чересчур. Предпочёл оставить статус отчужденности, но сохранить свои принципы.       И эти принципы завели его в ужасное положение, которого он не будет осознавать до самого неизбежного.       Это было ночью. Может, ближе к рассвету.       Стивен вылез из своей трухлявой раковины по собственному непонятному желанию. Сначала просто решил выпустить свою маленькую крошку-болонку пробежаться по двору, а затем и сам вышел окончательно на крыльцо и оглянулся. Его омежий нюх подсказывал ему о нечто прекрасном, но в тоже время кошмарном. Что-то нежное и опасное. Молочное. Он учуял ребенка.       За спиной охотничья винтовка, а в кармане нож. Стивен был крайне недоверчивой омегой. До такой степени боялся и противился всему, что был готов напасть на каждого, кого посчитает опасным, оскалив крошечные зубы.       Под ногами хрустела листва. Стивен любил осень. Хороший пик охоты, грибов и рыбацкого улова. Для дикого охотника это прекрасно. Поэтому, он считал аромат, что учуял случайно от порыва ветра, знаком свыше. Благословенным знаком.       Он шел. Путался в ветвях, но шел. Пока не увидел это.       Малыш, закутанный в плед из бурого меха, мирно спал в своём гнезде, поджимая к себе крошечные ножки и ручки, пытаясь согреться. Стивен подошел ближе и младенец заметил его. Открыл свои необычайно голубые глаза и смотрел. Гипнотизировал.       Омега почувствовал, как упал на колени перед этим чудом. Подполз к нему, не отрывая взгляда. Дрожащими руками он отодвинул ткань и заметил слегка проросшие темные кудри. Прямо как у самого Стивена. Только у Стивена не было таких необычайно небесных глаз — у него были тёмные как ночь глазища, в которых можно утонуть от отвращения и страха. Он прислонился курносым носом к его макушке и вдохнул насыщенно молочный, нежный аромат ребенка. Он все еще пах своей матерью, но Стивену всё равно. Он готов заменить этому малышу мать, став ею сам.       — Уильям Грэм, — прочитал он записку, пришитую к одеяльцу и улыбнулся. — У тебя красивое имя, парень.       По-настоящему глупое и масштабное решение в его жизни произошло тогда, когда он взял младенца на руку, прижимая того к своей пустой груди. Да и ребенок не тёрся: он знал, что это не его мать.       Лай, возникший из неоткуда, стал резко настигать Стивена, кидая его инстинкты в настоящий пляс. Пляс страха и тонкой связи, которую он сейчас попытался провести с ребенком.       Нежданный альфа, стоявший перед ним, был незнаком Стивену. Но даже так, омега уже боялся его. Прижимал к себе закутанный кулек в страхе за самого себя и ребёнка. Готов был шипеть и скалиться, но лишь бы внезапный незнакомец ушёл.       Собаки, большие доберманы, находящиеся на поводке его рук, заливались оглушительным лаем. Младенец жался от их звуков, сдерживая плач. Псы утихли лишь тогда, когда их владелец свистнул, дёрнув поводок.       — Чей это ребенок?       Стивен зашипел на этот вопрос. Выставил напоказ омежьи клыки, что прорезались из-за десен, заявляя права на своего ребенка.       Омеги не имели таких уникальных длинных клыков с верхней и нижней челюсти, какие были у альф. У них маленькие скромные клычки сверху. Они едва прорезались, когда омега проходил свою первую течку, оставляя небольшую разницу с обычными первобытными клыками. Омега не способна их контролировать и как-то удлинять, как делает это альфа, но зато в случае опасности по защите потомства они срабатывали лучше и быстрей. Всем видом показывали врагу, что воткнутся в чужую артерию, если тот причинит вред его детям.       Но у Стивена не было детей. Тогда почему?       — Мой, — прошипел он.       Если бы только омеги могли рычать, то Стивен давно бы заполнил рёвом весь лес. Он ощетинился, как только мог. Омега не отдаст ему ребенка.       — Я сейчас вызову полицию, — скалился Стивен, отходя в сторону странным полукругом, как будто в одно время и прятался, и готовился напасть.       Альфа склонил голову, словно в желании распознать, чего хотел добиться тем самым омега перед ним. Показать силу? Вряд ли покажет. Тогда зачем такая охрана ребенка? Это слишком древние инстинкты для их общества. Никто сейчас не ворует младенцев.       — Я не хочу причинить вам вреда, сэр, — он сделал тон как можно уважительней, лишь бы омега перед ним хоть каплю успокоился. — Но у нас явно возникло недоразумение.       Стивен продолжал наворачивать круги перед ним. Как злобный кот: шипел и размахивал хвостом.       — Недоразумение насчёт чего?       Упорный. Так безумно раздражал, что альфа всеми силами пытался не оскалиться в ответ. Он выше этого.       — Мистер, — произнес он надавливающим тоном, — я повторюсь: это ваш ребенок?       — Мой, — скупо бросили ему в ответ.       Другого он и не ждал.       Он видел как активировались инстинкты у омеги и не мог понять: помогала ли тому природа или пыталась обмануть. Если омега и в правду биологическая мать младенца, значит такая реакция вполне объяснима. Но где шанс, что это не мистическая суть пропавшего этой же ночью похожего ребенка?       Он поверит ему. Пока что.       Он свистнул псам снова и ушел, давая омеге расслабиться. Но тот только крепче прижал младенца, а затем убежал. Правильная реакция. Инстинкты самосохранения всё же у этого безумца были.       Альфа поднял голову к небу: луна светила ярко на звёздном небосклоне. Пусть даже если это и был нужный ему ребенок, то судьба ещё пересечёт пропавшего с его потомками.       Ведь фамилия Грэм куда ценнее и значимей, чем кому-либо кажется. Малыш еще покажет миру свои зубки.

***

      Три года прошло с той ночи.       Уилл заметно подрос и был достаточно умён для своих лет. Стивен сразу учуял его нежный пихтовый аромат вперемешку с чем-то ядовитым. Аромат омеги. Ему нравился опасный запах его малыша, ведь это значило, что ребенок мог стать таким же, как и он — отчужденным. Но всё же, возникшая нотка тимьяна немного разочаровывала его.       Уилл был смутно похож на Стивена. Тому даже стало казаться, что мальчик и вправду являлся его сыном. Такой же неуклюжий, кудрявоволосый и любопытный. А эти ручки! Такие развитые пальчики, что ими можно было связать отличную мушку.       Единственное их отличие было в глазах. Такая маленькая деталь, но по истине значительная для их игрушечной семьи. Глаза Уильяма были глубоки и таинственны. Если Стивен смотрел на них подолгу, то терялся. Терялся и забывал где он. Такое бескрайнее чисто море. Нет. Это морской лес. Лес тишины и тайн.       Мальчик часто ходил за своим отцом попятам. Звал его мамой, получая расстроенные вздохи, ведь Стивену всё же хотелось, чтобы его звали папой. Общество до сих пор не определило, что для омег-мужчин ближе — отец или мать. Каждые семьи с разными традициями понимали это понятие по-разному. Но, видимо, у Уилла была именно мать, ведь такая привязанность к столь ласковому упорному слову не могла объясняться чем-то иным.       Стивен любил сидеть на своей дряхлой старушке кресле-качалке по вечерам, когда мирно рядом с ним сопела его такая же старая болонка. Тогда он сажал крошечного Грэма к себе на колени, смотрел на камин и напевал:       — Если ты спросишь о рыбах, озёрных,       смешных, ушедших в тёмную заводь:       — Что делать, мой милый — отвечу.       — На то они рыбы, чтоб плавать…       Однажды домой вернуться.       Все возвращаются… Знаешь?       И Уилл сидел и слушал. Ведь такую песню ему могла пропеть только мать.

***

      К ним часто заходил грузный мужчина с более темным оттенком кожи. Уилл чувствовал аромат этого незнакомца и боялся. Боялся неизвестного, таинственного. Как будто он и в правду мог причинить ему вред.       Этот альфа был единственным, кого мог впустить в дом его отец. Между ними не было никакой химии, что может быть между омегой и альфой, и Стивен, кажется, вовсе его ненавидел, но всё равно впускал. Незнакомец трепал Грэма по голове, пытаясь показаться ему дружелюбным. Но даже так, Уилл знал, что Стивен назло ему расчешет эти кудри, чтобы скрыть чужой тошнотворный запах.       — Что это за человек, мама? — однажды спросил мальчик у отца, получив в ответ лишь недовольное цоканье и более интенсивное расчёсывание его запутанных колтунов.       — Джек Кроуфорд, — с ядовитым тоном проговорил тот. — Хочет отнять у меня опеку и забрать тебя к себе. — Стивен и сам удивился, когда его голос перешел на шипение. — Говорит, что ты не мой сын. — Он повернул ребенка лицом к себе. — Поэтому, Уильям, запомни, никогда не подходи без моего разрешения к этому дяде. Ты меня понял?       Грэм кивнул в знак согласия, но всё же кинул застенчивый взгляд на окно.       — Но почему, мама?       Стивен щипнул того за щеку, лишь бы тот смотрел на него.       — Ты особенный, Уильям, поэтому все так настойчиво пытаются забрать тебя у меня. Но мама не даст тебя в обиду, запомни это, — он втянул ребенка в удушливые объятия. — И не забывай.

***

      Уиллу было одиннадцать, когда он впервые взял в руки охотничий нож и вонзил его в живую плоть. И это был не олень и не кролик, и не даже бродячая кошка: он никогда не причинил бы вред животным. Это была его названная мать.       Мальчик смотрел на истекающее кровью тело и дрожал. Ему было страшно от увиденного, но он уже не мог собрать эту разбитую чашку назад. Ему было любопытно, что будет, убей он его. Останется ли он и в правду один и как быстро его растерзают хищники.       Юный омега подошел к домашнему телефону и набрал смутно запомнившийся номер.       Услышал гудки и затем произнес:       — Это агент Кроуфорд?       Ответ был утвердительный.       — У меня убили маму.       Дальше он не слышал, что ему произносила трубка. Для него она повисла, и началась истерика.       Осознание того, насколько же дорогá была та чашка, душило и туманило детскую голову. Навзрыд глотая соленые слезы, мальчик подбежал к бездыханному телу. Потёрся, сел на колени, обнял. Испачкал руки и ноги в ещё теплой крови, но всё равно ластился о тело бывшей матери.       Это была не его настоящая мама, он это проверил. Но он пожалел, что решил это сделать.       — Мы отодвинем чашки пустые и блюдца… — тихо напевал мальчик. — Месяц блестящий в окошко смотрит…

***

      — Фредерик, что ты можете сказать о психическом состоянии Уилла Грэма?       Джек расхаживал по комнате большими шагами, пока Чилтон растянулся в своём мягком кресле, с высокомерной улыбкой глядя на обеспокоенного мужчину.       — Уилл, — пробовал он на вкус его имя, — удивительный экземпляр. Могу лишь предполагать об его истинном уровне эмпатии. Впервые встречаю столь одаренного ребенка, так еще и омегу. Думаю, он станет весьма популярным в научных кругах.       Кроуфорд сжал кулаки от раздражения.       — Фредерик, — на повышенных тонах выдал он. — Если ты не можешь самостоятельно поставить диагноз ребенку, то я позову врача старше и опытнее, и мне будет всё равно на уважение к твоему отцу.       Молодой альфа продолжал нахально улыбаться. Джек в упор не понимал как вообще согласился выслушать этого подростка, и как на его языке могло завертеться и вылезти слово «доктор».       — Не стоит, агент Кроуфорд, мой отец сам сказал, что будет лучше, если его проанализирую я, — он невзначай кинул взгляд на свои кисти, чтобы не смотреть в тот момент на Джека. — Да и как омега мне он весьма симпатичен.       Джек не выдержал и направился к дверям. Если он сейчас не уйдет, то точно врежет этому нахальному мальчишке так, что тот потом месяц будет передвигаться ползком, а о своих альфа-шуточках, что уж там и говорит об эго, забудет на всю жизнь.       — У него провалы в памяти, — услышал за спиной мужчина, замирая у двери. — В его возрасте это нормально. Найдите ему новую более надежную мать и всё будет как прежде.       Кроуфорд застыл. Речь казалась неполной, недосказанной. Этот мальчишка сейчас выкинет ему что-то еще.       — Кто убил его мать?       — Биологический отец-альфа, — сквозь скрежет зубов произнес Джек. — Только не пытайся сделать вид, что тебе жалко Уилла.       Фредерик повернулся к нему на кресле. Сложил руки на коленях и посмотрел прямо в глаза Кроуфорду. Как будто попытался проникнуться, как будто и вправду сожалел.       — Жалость не поможет Уиллу, — он отвел взгляд к окну. Видимо, темные глаза альфы были слишком удушающими для него. — Я просто понимаю его.

***

      Он аккуратно умостился на её коленях, когда женщина, в свою очередь, нежно поглаживая, распутывала сбившиеся кудрявые колтуны на его голове. Её руки были так ласковы, что Грэму и вправду казалось, что это его родная мать. Но что самое главное, желание её убивать у него отсутствовало.        — Разве ты не должна прогнать меня спать к себе в комнату?       Белла улыбнулась.       — Совсем не обязательно, — она засуетилась, устраиваясь поудобнее, а Уилл в свою очередь снова опустил голову на её мягкие бедра. — Джек придёт только к утру: я не хочу, чтобы его место пустовало.       Уилл молчал. Ему нравился её голос и прикосновения. Даже нравился её скупой запах беты. Он не вызывал в нём никаких инстинктов, давая волю реальным человеческим чувствам.       — Ты хочешь, чтобы я тебе спела?       Она быстро прознала все его секреты. Его слабости и его чувства. И в этой тишине между ними она прекрасно знала, чего тот хочет.       — Мятой и мёдом пахнут       картинки в старом журнале.       Шуршат прибрежные травы,       камыш, тростники… Предвкушая       сладкие сочные пажити,       важенки тихо ступают.       Важно рога поднимает       вожак оленьего стада,       за ним — оленята.       Ночь тихо сиреневый полог качает*.