Ненужная (Другая лента)

      Вэй Усянь сегодня не ложится еще дольше обычного. Виной тому пять сосудов с «Улыбкой Императора», которые он беспрепятственно протаскивает в непривычно пустые Облачные Глубины, после того как Лань Чжань вместе с Цзэу-цзюнем, всеми старшими учениками и даже стариком отправляются очищать гиблое место неподалеку от Юньмэна. Темная энергия, скопившаяся там, давно и слишком уж сильно беспокоит местных жителей, а с расползающейся по округе нечистью не удается сладить даже одному небезызвестному ордену лотосового края. Помощи, конечно же, он не просит, но адептов Гусу Лань никогда и не требуется просить, они всегда там, где нужны. Вэй Ин и сам бы не прочь развеяться вместе с ними, вместо того чтобы изнывать от скуки в Гусу, но многоголосый ланьский хор велит даже близко не соваться с ними к владениям ордена Юньмэн Цзян.       Лань Чжань припечатывает коротким «нет» и мрачнеет. Наверняка боится, что Цзян Чэн будет там, и что он, без того недовольный вмешательством посторонних, своего ненавистного шисюна просто зашибет на месте. Хочется возразить, но понятливый Цзэу-цзюнь тут же подхватывает намерение брата оставить Вэй Усяня в стороне. Слегка коснувшись пальцами локтя Вэй Ина, молит присмотреть за младшими адептами и смотрит так проникновенно, будто бы без надзора с этими паиньками в Облачных Глубинах может приключиться беда. Нет, словно от этого зависит сама их жизнь! Ну как тут отказать? Лань Цижэнь, в свою очередь, вслух сомневается, что Вэй Усянь в гиблом месте сможет устоять перед темной энергией и соблазном вернуться на скользкую дорожку. Ученики тоже ворчат, что учитель Вэй, как в прошлый поход, доберется до общей еды и отравит ее своим жгучим сычуаньским перцем. Короче говоря, объединяются вероломные Лани против Вэй Усяня, и ему теперь не остается никакой утехи, кроме одинокой попойки после отбоя.       Долгий хмельной вечер сменяется глубокой ночью, и Вэй Усянь, уже уставший ждать, когда же вернется Лань Чжань, решает осушить еще одну чашу и отправиться на его поиски. Да хоть на том же Яблочке! В конце концов, если Вэй Ин не поможет и не поторопит Ланей вернуться, сегодня его постель останется холодной, и «каждый день» превратится в «почти каждый день». Мысли об этом плещут ему в лицо кипящей смесью смущения и возбуждения. Он действительно ужасный развратник! Да и Лань Чжань, став его мужем, потерял всякий стыд и перестал сдерживаться. Происходящее в цзинши — дело конечно личное, пусть даже звенящие крики и стоны порой слышны далеко за ее пределами, однако безупречный Ханьгуан-цзюнь уже без стеснения берет его за руку на глазах у всех и нередко легонько целует при Цзэу-цзюне! Нет, Вэй Ин вовсе не против, только вот обычно открытый взгляд Лань Сичэня в такие моменты становится совсем нечитаемым, и Вэй Усяню кажется, что тот не одобряет такой откровенности, но молчит, не упрекает. Возможно, ему самому хотелось бы кого-то так любить, да пока не сложилось. Вэй Ин пьяно вздыхает по нелегкой судьбе главы ордена и не замечает, как наливает себе еще вина, забыв о намерении отправиться в путь.       Усталость и скука наконец клонят Вэй Ина ко сну на исходе пятого сосуда. К тому времени он успевает перебрать в уме не один десяток прекрасных дев и мужей, которые сгодились бы Цзэу-цзюню в спутники на стезе самосовершенствования, но в итоге не припоминает, чтобы к кому-либо Лань Сичэнь проявлял хоть толику искреннего интереса. Нет, он со всеми радушен и мил, да вот никогда не посмотрит никому вслед, не скажет больше предписанного формальной вежливостью, не станет искать встречи, чтобы как бы невзначай оказаться рядом. Вэй Ин определенно не замечает ничего подобного, разве только по отношению к Лань Чжаню. Эта идея его смешит.       А что, быть может, неспроста одного нефрита так часто тянет в общество другого? Вэй Ину ли не знать, ведь он тоже почти всегда поблизости!       Однако тут же спохватившись, он корит себя за недостойные мысли и торопится выбросить их из головы. Не погасив свечу на столике и не раздевшись, он падает на кровать и съеживается от ее неуютного простора. Ночь довольно теплая, но без привычной тесноты — зябко, и если бы не родной запах сандала, пропитавший постель, Вэй Усянь вряд ли бы смог заснуть один так скоро и сладко. Сознание заволакивает, окутывает негой эфемерных видений.       Вэй Ину снится Лань Чжань. Гэгэ так молод и неискушен в его грезах, что сердце щемит от переполняющей нежности. На юном лице еще нет печати пережитых бед и тревог, оно кажется светлее и безмятежнее, чем могло бы быть даже у небожителя. Но глаза… Нет, это не те глаза, что сверкали на Вэй Ина холодным презрением в годы обучения. Эти мягко лучатся любовью, преданностью и невыразимым счастьем. Лань Чжань просится в его объятия так, словно распахивает душу, и Вэй Ин с трепетом ловит в них его, прижимает к груди осторожно, как самую хрупкую драгоценность, как маленького крольчонка. А когда гэгэ робко молит о поцелуе, единственное, что позволяет себе — коснуться его невинных, лилейных губ. Ну не глупость ли? Вэй Усянь даже во сне понимает, что его муж — сильнейший и сложнейший человек из всех, кого он знал, и ни открытая хрупкость, ни робость ему не присущи. Однако сердце екает и глаза пекут от этого глупого, но трогательного видения.       Смутное щекочущее беспокойство заставляет Вэй Ина проснуться. Приоткрыв глаза, он осознает, что в цзинши уже не один. Белый силуэт склоняется над ним, заслонив свет от свечи, и лишь черные пряди волос отчетливо видны на фоне этой призрачной белизны. Одна из этих прядок лежит у Вэй Ина прямо на груди, там, где распахнувшийся во сне ворот обнажил кожу. Эта шелковистая щекотка его и разбудила.       — Гэгэ… — улыбается Вэй Усянь и протягивает руку, чтобы дотронуться до возлюбленного, но тот вдруг отшатывается и ускользает от него вглубь комнаты.       Воздушный поток, всколыхнувшийся от его одежд, овевает неприятной прохладой и тушит скудный источник света на столе. Теперь только луна и звезды, заглядывающие в окна, помогают выхватить в темноте белый блик.       — Спи, — доносится шепот. — Я не буду тебе мешать.       — Ну уж нет, — стараясь подавить зевоту, упрямится Вэй Ин. — Я так ждал тебя, и теперь, когда ты вернулся, спать мне хочется меньше всего. Лань Чжань, ну иди же скорей ко мне и обними.       Он не понимает, почему муж медлит, застыв на более чем почтительном расстоянии, а не вжимает до сих пор его в кровать, поэтому со вздохом поднимается сам и шагает навстречу. Когда от него вновь пытаются улизнуть, Вэй Усянь с любопытством склоняет голову набок и дергает уголком рта.       — Снова салки? Лань Чжань, ты же не трогал мою недопитую чашу?       Ответом служит тихое дыхание.       — Ну ладно…       Он устремляется наперерез удаляющейся фигуре, сразу же ловко перепрыгнув через низкий столик, а не бегая вокруг да около, хватает за рукав беглеца и с тихим смехом вешается ему на шею.       — Пой-мал. И где моя награда?       Но поцелуя не дарят, а тело возлюбленного цепенеет от близости. Тогда Вэй Ин сам тянется за своим вознаграждением и легко касается губами его гладких щек и трепещущих век, а когда чувствует слабое сопротивление, продолжает лишь чаще и невесомее порхать своей лаской по всему лицу, ушам, шее, отогревая дыханием прохладную кожу, а затем — по линии напряженной челюсти — стремится к своей главной цели.       — Братец Лань… Гэгэ… Я так соскучился, — шепчет прерывисто и горячо ему в рот, топит в мягком поцелуе, уже совсем не невинном по сравнению с тем, как снилось буквально только что.       Вэй Ин льнет ближе, притирается всем телом, зажмуриваясь от долгожданного наслаждения, зная, что этого всегда достаточно для обычно идеального и холодного нефрита, чтобы и его дыхание сбилось, уши полыхнули стыдливым красным, а глаза — жгучим, темным желанием, чтобы стена самоконтроля с многочисленным количеством высеченных на ней правил стерлась в пыль, выпуская на свободу почти первобытную в своей неистовости похоть вперемежку с головокружительной и бесконечной нежностью. Однако на этот раз ланьская выдержка куда крепче.       — Вэй Ин…       Муж все же сипло задыхается, но будто бы изумленно и протестующе. Он еще пытается деликатно отстраниться, но кольцо рук на шее сжимается сильнее, чтобы почти задушить своим жаром и теснотой, чтобы никуда больше не отпустить. Сердце Вэй Ина гулко колотится о чужие ребра, заставляя другое в их клетке тоже зайтись сбивчивым и заполошенным стуком. Он довольно улыбается, чувствуя, как гэгэ на несколько мгновений хватается за его одежду, сминая в кулаках, в порыве то ли разорвать ее, то ли оттолкнуть искусителя, но затем безвольно роняет подрагивающие руки вдоль тела.       Вэй Ин удивлен, но сдаваться не собирается. Его зубы чувствительно смыкаются на тонкой плоти губ, терзают, ловя наконец едва заметный трепетный отклик и вымученный, тихий стон. Языком он с упоением собирает открывшуюся ему ненадолго лотосовую сладость и едва сам не стонет от разочарования, когда она исчезает за плотно сжатой преградой.       — Гэгэ, что это с тобой? Отчего же ты не поцелуешь меня как следует и не заласкаешь до беспамятства, как обычно? — Вэй Усянь лукаво усмехается. — Или ты так по мне соскучился, что боишься не сдержаться и живого места на мне не оставить? А, братец Лань?       Тот дергается в его руках и пытается выпутаться из объятий решительнее, но замирает, чувствуя натяжение налобной ленты. Вэй Ин на ощупь находит ее концы, оглаживая другой рукой ворот бледнеющего в темноте ханьфу.       — Нет… — почти умоляюще шепчет муж. — Вэй Усянь, нет.       Вэй Ин обеспокоенно хмурится и едва-едва отступает, но ленту не выпускает, путает ее вокруг своих пальцев. Он не понимает.       — Лань Чжань…       — Нет.       — Что «нет»? Тебе плохо, ты устал, ты не хочешь? Ты ранен? — последнее звучит с особой тревогой. — Лань Чжань?       — Нет… Не Ванцзи, — сдавленно отвечают ему.       Вэй Ин так резко отдергивает руку, будто лента обжигает его, и она, не единожды оплетенная вокруг пальцев, цепляется, с шелестом распускает узел и стекает к ногам. Хмель выветривается из головы Вэй Усяня вмиг, горло сдавливает от осознания того, что он натворил.       — Цзэу-цзюнь? — едва может пролепетать он.       Но как же это? Почему он тут? Как можно было спутать? Что теперь делать? Как исправить подобное? Вэй Ин вцепляется в свои волосы в священном ужасе, пока белесый силуэт напротив сгорбливается, поднимая брошенное наземь собственное достоинство. Вэй Усянь помнит, как впервые сдернул ленту с Лань Чжаня, как глаза того налились кровью и ненавистью, несмотря на всю любовь, лелеемую глубоко в душе. Он зажмуривается, на этот раз — в ожидании удара. Но проходит минута, другая, а удара так и не следует, только горестный вздох.       — Я просто… Я не… О боги! Ванцзи… Я увидел свет в окне и пришел предупредить, что Ванцзи прибудет утром. Он задержался, только чтобы нарвать вам лотосов, — тихо говорит Лань Сичэнь, которому, кажется, передалось косноязычие брата. — Простите, что ввел вас в заблуждение. Я не хотел. Я не собирался…       Возможно, не собирался, но хотел — внезапно прошибает догадкой Вэй Ина.       — Что вы, Цзэу-цзюнь, это мне нет прощения. Так глупо обознался, — непроизвольно вырывается у него, пока мысли клокочут в его голове.       Вэй Ин, до сих пор не особо отличавшийся прозорливостью по отношению к чужим чувствам, вдруг ясно понимает Лань Сичэня. Ну не склоняются так безмолвно над спящим, если пришли передать весточку! И не сносят столь терпеливо объятия и ласки, если они совсем нежеланны! А еще, пусть ненадолго и без злого умысла, однако Цзэу-цзюнь притворился своим братом.       Вэй Ин готов побиться головой об стену, лишь бы забить это осознание туда, откуда оно появилось, потому что не соображает, что отныне с ним делать. Его пугает и собственная проницательность, и безыскусность отговорки Лань Сичэня. Зачем бы тот изначально ни пришел, остался ведь затем, чтобы украдкой посмотреть, как он спит, верно? Но только посмотреть же? Да?       Конечно! Цзэу-цзюнь не стал бы предавать брата, как и не стал бы делать неподобающие вещи, не накинься Вэй Ин на него сам. И все же… Все же, если бы та прядь волос, ненароком коснувшаяся его груди, не разбудила бы?.. Что дальше произошло бы?       — Ох, гулья задница! Немыслимо!       Возможно, это его общества, а вовсе не братского, глава Лань искал все это время!       — Вы поняли… — произносит он, и его голос полон раскаяния. — Я теперь вам противен.       — О чем вы, Цзэу-цзюнь? У меня просто голова закружилась от вина, — нарочито беспечно отзывается Вэй Ин, и фальшь слышна так же явно, как когда-то в его игре на самодельной флейте, но это не важно. Если не позволить случиться или прозвучать большему, то можно притвориться, что все это обычное недоразумение. — Спасибо, что предупредили, я уже так заждался Лань Чжаня. Он мог бы поскорее вернуться, а не ходить за лотосами. Хотя лотосы со стеблями сейчас самые вкусные, ха-ха, вы знали? Я их очень люблю, а Лань Чжань слишком внимателен к таким вещам. А вы… вы любите лотосы?       — Люблю, — глухо отзывается Лань Сичэнь на грани слышимости. Вэй Ина продирает нервной дрожью, и от этого его беззаботный тон звенит еще неестественнее и громче.       — Однако вам не стоило утруждаться и приходить сюда. Вы, наверное, жутко устали с дороги и хотите спать. Доброй ночи, Цзэу-цзюнь, — он не выдерживает и подталкивает Лань Сичэня к выходу. — Ну идите же, идите скорей!       Шорох ленты, снова повязываемой на положенное место, звучит, как затянувшаяся на горле петля. В груди Вэй Ина жжется горькое сожаление и стыд, и губы пылают не меньше, но слаще.       — Вы правы, я не должен был приходить. Простите меня. Доброй ночи, господин Вэй.