Панацея

Мей проснулась от того, что Аказа сидел прямо перед ней на краю постели и смотрел на нее не моргая. Сон сразу как рукой сняло: Аказа выглядел одновременно напряженным и возбужденным. Мей это сразу не понравилось. — Ты чего?.. — Я тебе еды принес. Мей принюхалась, поморщилась: и правда, в доме с утра пораньше даже пахло как-то по-другому. Рыбой. Мей приподнялась с постели, покосилась в сторону двери: позади Аказы стояла корзина, набитая свежим, еще трепыхавшимся уловом. — Сам наловил? — Отобрал. Мей выдохнула: конечно, она могла бы и не спрашивать. Да и, наверное, странно было бы, если бы демоны сами умели рыбачить. Им-то это зачем? Они хорошо и живых людей едят — вылавливают несчастных по ночам без удочек и прочих снастей. Мей встала, потянулась. На губах ее заиграло даже что-то похожее на слабую улыбку: сегодня она точно могла весь день провести на свежем воздухе, потроша рыбу — Аказа, сам того не зная, нашел ей отличное занятие. Во всяком случае, этот досуг ей нравился намного больше, чем тот, которым она привыкла убивать последние дни — лежать в обнимку с демоном. Аказу она больше не боялась; с тем, что когда-то Хакуджи ступил на темную дорожку и обратился в демона — смирилась. Не приняла Мей пока только свою же незавидную судьбу. Ей все не верилось, что она и правда проведет остаток жизни здесь — просто радуя глаз демона. Это было страшно, неправильно. Страшно неправильно было осознавать, что все так вышло только потому, что когда-то она решилась помочь одному заплутавшему и потерянному. Ей самой сейчас уже никто не поможет — даже тот самый заплутавший и потерянный. Мей сама во всем была виновата. Глупая наивная дура — Хакуджи был прав. Даже сейчас она ждала какого-то чуда, даже сейчас она продолжала верить, что все не могло просто так закончиться. Она не могла просто так взять и сгнить в руках демона. Но пока ничего другого ей и не оставалось. Мей действительно начинала плохо пахнуть — никакие травы не собьют стойкий запах невыплаканного отчаяния и невысказанных сожалений. Даже демон не сможет выбить из нее эти гадости — как бы он ни хотел. Мей не могла перестать думать, что она собственными руками поломала не только свою жизнь: бабушка уж точно до самой смерти будет помнить, как она с ней поступила, сколько позора вылила на ее седую голову. И затем снова пропала, испарилась. Бросив теперь не только ее, но и прижитого ребенка. Мей знала: ее точно больше никто и не искал. Деревня наверняка лишь с облегчением вздохнула: «блудная девка» наконец исчезла без следа. Прихватила бы с собой своего «подкидыша» — совсем было бы хорошо. Мей знала: что бы там ни говорили люди за глаза, бабушка своего внука не бросит, не оставит. Не поступит так, как Мей. Мей умерла — на этот раз по-настоящему — с концами. Даже демон при виде нее теперь кривился, даже ему она теперь была не по вкусу. А жаль. Наверное, сейчас Мей была бы уже и не против, если бы Аказа все-таки понял и принял себя — прибрал наконец ее к рукам. Избавил от пустого бессмысленного «доживания». Но ее демон не знал, что такое милосердие. Он не хотел прекращать ни свои муки, ни ее.

***

— Иди в дом. Я огонь развел. С третьего раза. Мей подняла голову, рассеянно осмотревшись по сторонам: сидела она за двором вокруг кучек рыбьих внутренностей, облепленная липкой чешуей. Она совсем и не заметила, что уже давно наступил вечер — в последнее время она и правда старалась не обращать внимания, сколько мимо нее пролетало дней. Зачем? Все они были как один — ничем не отличались друг от друга. — Спасибо, — Мей встала, взяла ведро с очищенной рыбой и неторопливо поплелась домой. Аказа пошел за ней следом. Зайдя на кухню, она невольно вздрогнула от накатившего тепла — в доме было непривычно светло и уютно. Даже в компании с демоном. Аказа между тем уселся на пороге и принялся с ленивым интересом наблюдать за тем, как Мей пичкала рыбу всякими пахучими травами, перед тем как кинуть ее тушиться. Как только с готовкой было покончено, она пристроилась у очага, бездумно уставившись на горящее пламя. Оно успокаивало Мей почти так же хорошо, как и шум бегущей воды. Сейчас Мей не хотелось ни есть, ни спать — только всматриваться и вслушиваться. Игнорировать демона, сидящего у нее за спиной. — Что-то не так? — Мей наконец подала голос, обернувшись. Аказа выглядел мрачнее обычного. Значит, либо она что-то сделала не так, либо он задумался о чем-то не том. — Все не так, — в тон Мей в напускной холодности выплюнул Аказа. Мей дернула плечами, вылавливая из прихваченной со стола миски кусок еще не успевшей остыть рыбы. — Я опять плохо пахну? В комнате повисла тяжелая тишина, Мей снова перевела взгляд на огненную пляску. Вот только на этот раз забыться и отвлечься от Аказы у нее никак не получилось. — Ты из-за меня плохо пахнешь. Мей прикрыла глаза. Тушеная рыба оказалась на редкость вкусной. Хотя, может быть, это у Мей просто внезапно разыгрался аппетит: все-таки ей впервые сегодня решили наконец подкинуть что-то посытнее, чем корзину подгнивших овощей. — Я ничего не могу с этим поделать. Аказа не стал ничего на это отвечать: она была права. Мей между тем продолжила уплетать за обе щеки то, что осталось от «улова». Огоньки в очаге продолжали поплясывать, догорая. Закончив с едой, Мей прибралась на кухне, отложила оставшуюся рыбу на завтра и наконец снова вернулась мыслями к Аказе. Тот все еще бездвижно сидел на полу, следя за каждым ее движением. Будто запоминая. Мей стало не по себе. Разведенный огонь почти потух. В нагретой комнате стало снова темно — неспокойно. Переступив порог спальной комнаты, она вдруг заметила, что постель была уже расстелена. Мей обняла себя руками. Даже набитый довольный желудок сегодня не позволит ей быстро заснуть. Аказа не позволит. Мей улеглась на футон, поджав колени к груди. Прошла одна минута, вторая, третья — Аказа все не торопился как обычно заваливаться к ней. Видимо, сегодня от нее даже не пахло — отвратительно разило. — Ты не останешься со мной? — спросила Мей в пустоту, прикрывая глаза. Почему-то даже не надеясь на ответ. — Я настолько плохо пахну? — снова подала голос она, уже начиная напрягаться. Аказа вел себя страннее, чем обычно. — Нет, — по стене наконец мазнула тень. Мей выдохнула. Аказа присел рядом. Она в недоумении взглянула на него. Тот явно что-то не договаривал. Явно хотел поговорить. — А? — Когда я рядом, ты плохо пахнешь. — Потому что я пахну тобой? — Мей не знала, серьезно она сейчас это говорила или нет. Главное, что Аказе этот ее вопрос показался совсем не смешным. — Тебе плохо, когда я рядом. Всегда было плохо. Мей сощурилась, поджала губы: она все еще не понимала, к чему клонил Аказа. Зачем вообще он ей это говорил. Да, ей было плохо с ним. Потому что ее место было дома, рядом с сыном, рядом с бабушкой — совсем в другой глуши. Неужели Аказа только сейчас это понял и решил поделиться своим внезапным прозрением? Нет, Мей была уверена, что дело здесь было все-таки в чем-то другом. В чем-то, во что она не смела верить. — Я думал о том, что ты мне рассказала обо мне. Мей затаила дыхание. Аказа сидел напротив, совсем близко, и снова смотрел на нее не моргая. К этому испытующему, пробирающему до мурашек взгляду она не могла привыкнуть даже спустя недели. — Тогда я был тебе не нужен. Я… не помню, почему, но я не хотел… — Ты не хотел сделать мне плохо, — Мей видела: сейчас Аказе было особенно сложно подбирать слова, он словно вырывал их из закорок подсознания. — Я хотел, чтобы все было по-другому. И сейчас хочу. Мей невольно понимающе кивнула, приподнялась с постели — подползла к Аказе непозволительно близко. — Но по-другому у тебя не получилось. Аказа поджал губы, в глазах заплясали черти. — Почему же. В глотке у обоих снова застыло вязкое молчание. — Я тоже много думала. Я знаю, что ты… И Хакуджи… Он никогда не желал мне зла, никогда не хотел сделать мне больно, плохо. Просто он… не верил, что ему со мной когда-нибудь будет хорошо. Это ему со мной было плохо, больно. А я не хотела этого видеть, не хотела замечать. Думала, что мы с ним сможем со всем справиться, сможем понять друг друга. Но оказалось, что мы оба просто «плохо пахли», как ты это называешь. И сами этого не чувствовали. Мей опустила глаза: ей было странно изъясняться на каком-то неведомом демоническом языке запахов, но, казалось, так Аказа даже лучше понимал ее — он наконец-то ее слышал. И даже немного верил ей. — Но сейчас я тебя чувствую, — в груди Мей что-то дрогнуло, лицо Аказы стало еще ближе, взгляд — еще пронзительней. В ушах набатом зазвенела тревога — нет, она не смела забываться. Ее Хакуджи здесь не было — только она и демон. Демон, который совсем ее запутал. — Тебе не нравится то, что ты чувствуешь, — на выдохе прошептала она ему едва ли не прямо в губы. Аказа не спешил отстраняться. Он будто ждал, что же произойдет дальше, в какие откровения они еще зайдут. — Мне все равно, — небрежно кинул он, смотря Мей прямо в глаза; слушая, как с каждым его словом все быстрее и быстрее начинало биться ее сердце. — Но… мне не все равно, — Мей сама не заметила, как Аказа резко подался вперед, как она неосторожно коснулась уголков его губ. В кромешной тьме по телу демона прошлась крупная дрожь — она услышала, почувствовала. Тоже задрожала. Он уловил тот самый запах — ее, его, их. Всего лишь на мгновение. Аказа вдруг ответил ей рвано, грубо, прикусив губу до крови — Мей даже не успела опомниться, отстраниться, охнуть. Не успела осознать, что все это было неправильно. Неправильней, чем тогда, в ту ночь. — Нет… — Мей замотала головой, стирая струйку крови. — Не надо… Ты — не он… Не он… Не он… Мей продолжила шептать что-то бессвязное: что-то про демонов, что-то про Хакуджи, что-то про грехи, ошибки. Совсем и не заметив, что в одно мгновение она осталась одна в комнате: тень на стене сама по себе растворилась, размылась. Аказа не захотел стать очередной ошибкой. Не захотел снова сделать плохо, больно. И себе, и ей. Им. Второго шанса все стереть и забыть у него уже не будет.

***

На этот раз Аказа вернулся к ней только спустя неделю, но Мей даже не успела этому расстроиться. Она была рада, что Аказа хотя бы ненадолго смог забыть о ней. Может, рано или поздно его и вовсе отпустит эта больная привязанность, и Мей наконец станет свободна. Хотя бы от него. Хотя бы на том свете. — Я отведу тебя домой. После заката. Завтра. Мей не сразу поняла, что Аказа вернулся к ней не только с новой корзиной еды. Мей, застыв с тряпкой в руке у намертво заколоченного окна, не сразу заставила себя поверить в услышанное. Не сразу заставила себя поверить, что все это не было злой шуткой злого демона. Ее голова осторожно высунулась в дверной проем: Аказа стоял на кухне, в напускной задумчивости перебирал принесенные овощи, будто пытаясь понять, что из этой дряни на самом деле было съедобно, а что он все-таки зря захватил из чужих закромов. — Что? — Мей все-таки решилась выдавить из себя хоть что-нибудь, чтобы Аказа хотя бы на секунду перевел свое внимание на нее. Но Аказа на нее даже не посмотрел: засохшая зелень сейчас его явно интересовала больше, чем побелевшая мина Мей. — Не хочешь? Уже привыкла ко мне? — лицо демона исказилось в знакомой усмешке. Под ребрами Мей противно закололо: нет, все-таки он и правда сейчас мог над ней просто издеваться. — Я хочу… Хочу домой. Но… Почему ты все-таки решил? — Мей было все равно на то, что она запиналась через каждое слово, даже не пытаясь скрыть своего волнения. Здесь должен был быть какой-то подвох, Мей не верилось, что Аказа сам смог до себя же достучаться — достучаться до прошлого себя. — Потому что я должен стать сильнее, — ледяным тоном между тем бросил Аказа, сжимая в руках и без того смятые листья травы. — Я не должен тратить свое время на тебя, я не должен думать о тебе. Из-за тебя я… — Из-за меня ты плохо пахнешь, — договорила за Аказу Мей, будто очнувшись от оцепенения. Аказа ничего не ответил, лишь недобро зыркнул. Но Мей и этого было достаточно: с Аказой все было более чем понятно. Он сделал свой выбор. Как и Хакуджи когда-то. — Я — демон. А демону ты не нужна. Мей невольно слабо улыбнулась, по щекам побежали слезы. В сознании зазвенел белый шум: ее словно снова, как три года назад, бросали одну в полусгнившем сарае с одними вопросами без ответов. Снова от нее отказывались, чтобы обрести свободу, чтобы стать сильнее. Снова она оказалась никому не нужна. Вот только на этот раз она больше не чувствовала ни страха, ни горечи, ни сожаления. Мей уже давно все отпустила — вместе со смертью Хакуджи. — Я рада, что ты смог отпустить меня. — Еще нет, — хмуро кинул Аказа. Мей неохотно кивнула. Конечно, выбить ее противный приторный запах будет не так-то просто. Но ничего, пройдет пара десятилетий, и он обязательно выветрится — и из его сознания, памяти тоже. И Аказа точно станет свободным. Найдет наконец себя. Мей подошла ближе. Руки сами потянулись к ледяной жилистой шее — тело само потянулось к демону, к освобождению, в которое разум все еще отказывался верить. — Спасибо. Я тоже когда-нибудь отпущу. Его. И тебя.