сигареты, кудри, звёзды и слёзы

      Под конец каждого календарного дня ночь обнимала шумный город, как бы пытаясь его успокоить и усмирить. Всех жителей спать всё равно не уложишь, но можно хотя бы попытаться. Полностью же город действительно никогда не засыпал. Огни больших и малых домов продолжали гореть, как бы подтверждая существование круглосуточной жизненной энергии.       От этого становилось тревожно и тоскливо, даже если смотреть на всё под разными углами.       Тревожно потому, что даже самый отдалённый шум отвлекает тебя от самого себя. Ты не сможешь полностью сосредоточиться на своих мыслях. Рано или поздно их разорвёт тот же машинный сигнал.       Тоскливо потому, что ты смотришь на живущих людей, которые что-то делают, куда-то идут, ищут развлечения, хотят отдохнуть, а ты не можешь быть таким же. Нечто угнетающее внутри тебя не даёт сделать это.       Ты только можешь стоять и курить, держать в руках уже далеко не первую сигарету за этот вечер. Выпускать дым. Ощущать горький вкус. Чувствовать запах.       Запах, который так не любит Вакаса. Довольно часто Имауши ворчал, когда видел друга с сигаретой. Он не понимал, как можно вдыхать противный дым, буквально быть зависимым от него. Порой у Ваки щипало глаза. Он не любил ни пассивное, ни уж тем более активное курение. Но терпел. Терпел ради Шиничиро. Который же ради него бросить свою зависимость от дурацких пачек с табаком не мог. Лишь улыбался и отшучивался по этому поводу — дурак.       Сано вдруг очнулся ненадолго от своих мыслей — он будто бы уснул; думал о пустоте. О пустоте вокруг и о пустоте внутри него. В действительности размышлять о чём-то серьёзном не хотелось вообще. За спиной раздалось глухое покашливание. Немного обернувшись, посмотрев через плечо, Шиничиро увидел Вакасу.       Он выглядел таким домашним. Имауши стоял, обернувшись в пушистый бежевый плед. Это одна из его любимых вещей; потому что под ним было очень тепло; потому что он впитал аромат одеколона Сано. Казалось, что ткань буквально была создана из распыляемых бусин, которые обычно хранятся во флаконе. Не менее мягкие белые волосы Ваки развивались на ветру.       — И долго ты тут ещё собираешься мёрзнуть? Хоть и лето, но что-то я не заметил, чтобы ночи отличались теплом, — проговорил Имауши так, чтобы его точно услышали.       Шиничиро устало прищурил глаза. Веки ощущались какими-то опухшими, тяжёлыми. На лице появилась слабая улыбка.       — Ага, а сам стоишь босыми ногами на полу. И кто из нас ещё мерзнет?       Даже в этой ситуации отшутился. Но Вакасе было не очень-то смешно. Он лишь немного недовольно фыркнул:       — Всё шутишь, да? А я может за тебя переживаю.       Теперь Сано практически полностью развернулся к другу, опираясь на балконное ограждение локтем. Он внимательно рассматривал Имауши от макушки светлой головы до пят. И всё продолжал тихо улыбаться.       Белые кудри растрепались на ветру. Вакаса выглядел максимально серьёзным; он не шутил. Если нужно будет, он затащит Шиничиро домой силой, чтобы тот не простудился на этом холодном ветру. А ведь ещё стоял и курил. Совсем лёгкие не бережёт.       Мысли о стоящем рядом Сано, о том Сано, которого так не хватало, постоянно было невероятно мало, постепенно превращали пустяковую злость и раздражение в ничто. Пришлось пересилить себя для того, чтобы, сморщившись, пройтись по холодному бетонному покрытию балкона и приблизиться к брюнету.       Получше закинуть плед себе на плечи для того, чтобы свободными руками окольцевать талию. А после прижать к себе и прижаться в ответ. Вакаса хотел и согреть стоящего на ветру Шиничиро, и получить от него что-то тоже. Но руки не обнимали в ответ. Сано лишь вертел пальцами потухшую сигарету.       У кого-то в этой жизни может и было терпение, но не у Имауши точно. Не получив ничего в ответ, он вдруг кулаком резко выбил табачную «дрянь» из руки друга. Худые пальцы потянулись вперёд — очень и очень хотелось зарыться в чёрные волосы. А губы тянулись к губам, целуя так резко и так жадно. Сейчас Вакаса боролся не только за парня, который в последнее время часто, очень часто пропадал в своих мыслях, но и за его чувства к самому Имауши.       Ответное прикосновение рук Сано к талии принесло невероятное облегчение. Как будто камень с души свалился. Однако же в поцелуе продолжал вести Вака. Он продолжал безумно и бездумно зарываться пальцами в волосы. Целовал так, как будто бы Сано мог исчезнуть в любое мгновение. А Шиничиро был практически неподвижен. Черноволосый и беловолосый в поцелуях как никогда были противоположностями.       Худые руки аккуратно обвили шею, а ноги оторвались от земли. Вака не хотел отстраняться от парня. Он так отчаянно цеплялся за него во всех смыслах, как будто бы боялся, что этот поцелуй может стать последним. Хотя сам понимал, что эти мысли равносильны бреду. Руки Шиничиро аккуратно подхватили парня под бёдра.       Если Имауши вёл в поцелуе, то Сано вёл их домой, в квартиру, где действительно было теплее. На руках с Вакой Шиничиро остановился, не доходя до середины комнаты. Его губы сминались чужими, невероятно горели и пульсировали под напором беловолосого, который яростно целовал, то и дело покусывая до крови. Бешеный темп ненадолго был прерван. Вакаса остановился для того, чтобы глазами, в которых трепетала какая-то необузданная любовь, изучить до самой последней крохотной частицы лицо напротив.       Затем парень медленно стал ослаблять хватку, чтобы слезть, опуститься на пол. Его движения были скачкообразны, хаотичны. Он толкнул в плечо Шини, чтобы тот опустился на край углового дивана, лопатками упираясь в спинку. Сейчас Имауши был похож на голодного большого кота. Белого леопарда.       Беловолосый под непонимающим взглядом Сано опустился на колени и потянулся руками к чёрным спортивны штанам друга. Захватив пальцами одновременно и край ткани, и резинку нижнего белья, а ещё воспользовавшись помощью друга, Вакаса стянул всё вниз. Кончиком пальца Имауши провёл по вставшему члену.       — Неужели тебя так заводят поцелуи?       — Я бы посмотрел на тебя, если бы тебя буквально застали врасплох, применив всё своё оружие.       Однако парень, расположившийся между ног, не хотел больше тратить время на разговоры. Он поспешил приступить к делу. Шиничиро же, почувствовав чужой тёплый рот вокруг головки, резко откинул голову на мягкую спинку дивана. Его собственный рот открылся в протяжном стоне.       Левая ладонь опустилась на глаза, а правая была запущена в белокурые волосы. От неописуемого чувства хотелось лишь жмуриться и боготворить своего друга. Нет — парня.       Через некоторое время Сано почувствовал, что он уже на пределе. Это не утаилось и от Имауши. Однако он не поспешил отстраняться, позволяя кончить себе в рот. Из-под полуопущенных век сиреневыми глазами Вакаса загипнотизировано смотрел на Шиничиро. С уголка его рта спускалась слюна, которая смещалась со спермой.       — Чёрт возьми, — черноволосый уже был готов к тому, что от картины, которая развернулась около его ног у него вот-вот встанет снова. Он закрыл лицо двумя руками, проводя ими вверх по лбу и волосам.       — Чёрт уже взял тебя в рот, — сипло пробормотал Вака, а после тыльной стороной ладони вытер губы.       Сано же был способен только на широкую улыбку. Такую, которой Имауши хотел бы любоваться всю жизнь.