Дневник памяти

Том вошел в свою комнату, стараясь не шуметь, хотя дождь за окном бил по стеклу, будто пытаясь ворваться внутрь. Он снял мокрую мантию, и вода, стекающая с ткани, капала на пол, оставляя за собой темные пятна на каменном покрытии. В комнате было тихо, лишь шорох дождя и слабое потрескивание огня, который мерцал в углу, создавая мягкие тени. Комната была, как всегда, сдержанно простая, но в этом была её холодная элегантность. Каменные стены, строгие и безликие, покрыты пыльной серостью, из-за которой здесь никогда не было ощущения уюта. Только несколько факелов, зажжённых у стены, освещали темные уголки. Их слабое пламя тянуло свои языки к потолку, делая его ещё ниже, словно комната была тесной, ограничивающей, словно бы закрытой для самого себя. Том бросил мокрую мантию на стул у кровати. Легко сняв её с плеч, он почувствовал, как его тело, наконец, освободилось от тяжести, хотя и не стал чувствовать облегчения. Мантия была холодной и липкой, как сама ночь. Его шея покраснела от того, как ткань терлась о кожу, а теперь, снимая её, он ощутил, как холодный воздух тянет её влажные складки к своему телу. Он подошёл к кровати, обкладывая её рукой холодные простыни. В тот момент, как он лёг, его взгляд всё ещё не мог избежать мыслей о Миртл. Но он заставил себя не думать о её глазе, о её робком, но искреннем взгляде. Том не был уверен, почему именно в этот момент его сознание продолжало возвращаться к ней. Магглорожденная. Это было что-то нелепое, почти невозможное. Но это не мешало ему думать о ней. В комнате было темно, и лишь слабое свечение огня очерчивало её контуры в его разуме. Она была всё ещё там, в его мыслях, несмотря на всю свою чуждость и слабость. Он откинулся на подушки, снова глядя в потолок. В груди что-то сдавливало его, не давая расслабиться. Он снова подкинул голову, и его взгляд вновь вернулся к мокрой мантии, валявшейся на стуле. Том закрыл глаза, решив, что завтра он снова будет холодным. Слишком много вопросов, слишком много нерешённых ответов. Но пока... в его голове всё равно оставалась она. Миртл. Том лежал, не в силах прогнать мысли о Миртл. Он думал о ней больше, чем мог бы себе позволить. Это было странно и, возможно, нелепо. Почему она? Почему именно она? Он знал, что её происхождение – магглорожденная, и это вызывало у него отвращение. Магглорожденные — это нечто низкое, нечто, что должно быть вытравлено из магического мира. Но всё равно его мысли постоянно возвращались к ней. Он начал следить за ней несколько недель назад, когда случайно заметил, как она сидела одна в углу библиотеки, поглощённая книгами, совершенно не обращая внимания на окружающих. Это было необычно для магглорожденной. Она не бегала по коридорам с остальными учениками, не пыталась выделиться. Нет, Миртл была тихой, скромной, а её лицо — несмотря на очки, которые она всегда носила, — было не таким уж непримечательным, как он считал сначала. С каждым днём его наблюдения становились более пристальными. Он следил за её шагами в коридорах, за её манерой говорить с другими учениками. И чем больше он на неё смотрел, тем больше удивлялся её простоте и одновременно странной привлекательности. Она была неуклюжей, что ли, с этими большими очками, с её странными манерами, но что-то в её глазах, когда она смотрела на мир, заставляло его чувствовать дискомфорт. Он ненавидел это чувство. Ведь он — Том Реддл. Он был выше этого. Он был старостой Слизерина, будущим магистром Тёмных искусств, и его глаза должны были видеть лишь тех, кто достоин его внимания. Но Миртл… она заставляла его терять контроль. Он удивлялся, почему её присутствие могло так беспокоить его. Она была слабой, неполноценной, и всё-таки что-то в ней цепляло его взгляд. Он наблюдал за ней издалека: её тихие шаги по коридорам, моменты, когда она терялась в мыслях и забывала о времени. Она была такая уязвимая. И странно, его это привлекало. Это чувство беспокойства, которое он чувствовал, казалось знакомым, хотя он не мог вспомнить, когда он впервые почувствовал что-то подобное. Может, это была лишь привязанность к её уязвимости? Он не мог понять. Он видел в ней всё, что казалось противоречивым: слабую и сильную одновременно, беспомощную и независимую. Она не требовала внимания, не пыталась играть по правилам, как все остальные. Это было странно. Том продолжал лежать, не в силах избавиться от этих навязчивых мыслей. Он снова повернул голову в сторону окна, в котором не было ни одной звезды, только темная бездна ночи, греющая его мысли. Время прошло, и он все больше и больше погружался в свои раздумья о Миртл. Странно, он не мог вспомнить, когда именно эти мысли начали проникать в его голову. Он же просто хотел, чтобы её убила его змея. Это был всего лишь эксперимент. Тайная комната, Василиск, взгляд, который убивает. Всё должно было быть холодным, расчетливым, и не больше. Но как всё поменялось? Почему его не покидала эта мысль о её темных, грустных глазах? И, что странно, она даже не пыталась защититься, не пыталась что-то доказать. Она просто была там, просто существовала, привлекая его внимание без всякой цели. Том перевернулся на бок, устраивая под собой руку, но вскоре почувствовал боль в запястье. Он сдвинул руку и уставился в потолок. В его голове всё было запутано. И в какой-то момент он увидел её глаза перед собой — темные, большие, полные страха и сомнений. С каждым разом они становились всё более отчетливыми, и он не мог избавиться от этого странного ощущения, что всё это больше не просто игра. Его мысли вернулись к её лицу. Незаурядная, бледная, с грустными глазами, такими же испуганными, как те, что он видел в зеркале, когда думал о своей матери. Том слегка дернул головой, но сразу осознал, что это сравнение слишком уж нелепо. Как может быть? Он точно знал, что Миртл не имеет ничего общего с его матерью. Но вдруг что-то внутри него поменялось, и он с силой вспомнил. Он вытащил кулон, который всегда носил при себе. Его пальцы прошлись по холодной металлической поверхности, пока он не открыл его. Мрачная фотография в кулоне немедленно привлекла его внимание. На ней была женщина лет двадцати двух, с тусклыми черными волосами, бледной кожей и носом с горбинкой. Тёмные глаза, грустный взгляд, почти безжизненный, как будто вся жизнь прошла мимо её сознания. Она выглядела, как кто-то, кто всегда будет рядом, но никогда не будет по-настоящему замечен. Том застыл, зажав кулон в руках, и вдруг всё стало ясно. Он вытащил взгляд из кулона и снова посмотрел на её глаза, её образ в голове. Это была не просто случайность. Это было нечто большее. Эти глаза. Эти черты лица. — Она выглядит как моя… мама, — почти шепотом произнес Том, как если бы не верил своим собственным словам. Он встал с кровати, бросив кулон на стол. Он почувствовал, как в его груди что-то ёкнуло. Том стоял, не в силах оторвать взгляд от кулона, в руках которого снова билось сердце его прошлого. Его мать… Он никогда не мог получить от неё того, что было ему нужно. Тот холод, что исходил от неё, оставил в нём пустоту, которую он не знал, как заполнить. И теперь… теперь он смотрел на Миртл и чувствовал странную тревогу. Её глаза — такие же тёмные, такие же полные страха. Её выражение лица — такое же потерянное, как и у женщины на фотографии. Мать. Она была его идеалом, его источником боли и одиночества. И теперь эта девушка, магглорожденная, по всем канонам ему не подходящая, так неожиданно напоминала его собственную мать. Это не было случайностью. Он не мог этого понять, но это чувство всё сильнее терзало его. Том, стараясь игнорировать этот внутренний дискомфорт, снова вернулся к мыслям о Миртл. Её взгляд, её лицо — они были для него чем-то знакомым, но одновременно чуждыми. Она не могла быть такой же, как мать. Это было невозможно. Но, несмотря на всё его рациональное стремление отвергнуть это ощущение, тревога внутри него не отпускала. Он вдруг осознал, что её присутствие в его жизни, хоть и случайное, начало расшатывать его уверенность. Эта девушка стала чем-то большим, чем просто объектом его исследования. Он начал думать о ней часто, гораздо чаще, чем следовало бы. Он не мог понять, когда это началось, когда он начал чувствовать, что его разум не может освободиться от её образа. "Это невозможно", — думал Том, но этот внутренний протест уже не был таким убедительным. Он чувствовал, как предсказания, которые когда-то звучали в его голове, начинают сбываться. Влюбиться в такую девушку, как его мать? Неужели это его судьба? Он резко отвернулся от окна, от кульона, от мыслей, которые становились всё более опасными. В глубине души он чувствовал, что это был не просто эксперимент, не просто игра. Его чувства стали глубже, и он не мог контролировать их. Неужели он действительно влюбляется в Миртл? Или это было просто искушение его темных воспоминаний, темной части его самой сущности, которая всегда искала того, кого можно было бы контролировать, покорить, обрести… любовь, которую он никогда не получал?

***

Миртл сидела, прижимаются к холодному подоконнику, её руки обвивали колени, пытаясь создать хоть какую-то защиту от сырости, которая проникала в её тело, не давая ей расслабиться. Холодный воздух проникал в узкие щели окон, заставляя её сжиматься в комок. В этот момент ей не было ни сил, ни желания думать о чём-то ещё, кроме как о том, чтобы просто согреться. Она дрожала, не понимая, что хуже — одиночество или этот пронизывающий холод, который сковывал её мышцы. В руках она держала палочку, слабый свет, исходящий от неё, едва освещал пространство вокруг, с трудом рассекая мрак. Миртл пыталась учить заклинания, но мысли не давали сосредоточиться. Она знала, что ей нужно продолжить занятия, чтобы не отставать от остальных, но боль в сердце и навязчивые мысли о насмешках и издевательствах однокурсников занимали её всю душу. Её однокурсники, те самые, кто когда-то встречались с ней в коридоре или на уроках, сегодня снова не оставили её в покое. Очкастая девчонка с дурацкими прическами и странным взглядом — её, как всегда, пытались унизить. Всё это было уже слишком знакомо для Миртл, и она не могла больше ничего с этим сделать. Просто сидеть в этом туалете, поджигая свечу, было, похоже, лучшим, что она могла сделать для себя. – Давно ты тут учишь свой урок, Миртл? – раздался тихий, почти неуловимый голос из темного уголка уборной. Миртл вздрогнула, непроизвольно поправив очки, чтобы лучше разглядеть фигуру в темноте. В ту же секунду она осветила пространство палочкой, и в луче её света появился он — её кошмар. Том Реддл. Статный, как статуя, он стоял в тени, словно сам был частью этой древней стены. Высокий, изысканный, с безупречной осанкой. Ему было 17, но он казался старше, не только по годам, но и по всей своей ауре превосходства. Он всегда был таким — красивым, вежливым, аккуратным и внимательным… Но только для учителей, только для старших. Миртл же видела его настоящим, таким, каким он был на самом деле: хладнокровным, расчётливым, совершенно лишённым каких-либо чувств, способных перевернуть его мир. Он любил только себя, и она прекрасно это осознавала. Она медленно спустилась с подоконника, а затем, с трудом сдерживая тревогу, начала шагать к двери. Но Том вздохнул, словно невидимая сила притягивала его к ней, и он, быстрым движением, встал между ней и выходом. – Тише, Миртл, – его голос звучал мягко, но в нём не было ни капли тепла. – Я здесь, чтобы просто поговорить. В следующую минуту Миртл почувствовала, как её ноги, будто бы подкосились, и она пошла за ним, словно в каком-то странном трансе. Он не прикасался к ней, но она ясно ощущала его присутствие за своей спиной, его взгляд, который неотступно следовал за каждым её шагом. Она несколько раз оглядывалась, проверяя, не сошла ли с ума, не придумала ли всё это. Но он был сзади, кивая, подтверждая её догадки, что он действительно следует за ней. Они шли по пустым коридорам, и, когда, наконец, остановились у большой стены, Миртл почувствовала странную тяжесть в воздухе. Том подошёл ближе, его взгляд был пристальным, как всегда. – Ты ведь уже с ней знакома, так? – спросил он, словно это было совершенно очевидно. Миртл вздохнула, понимая, что её страх был оправдан. Он следил за ней, и, возможно, за всей ситуацией. Она не успела сказать ни слова, как в голове прокрутилось одно имя, и она тихо произнесла: – Выручай-комната... – её голос был едва слышен, она даже не подняла взгляда. – Вот именно, – усмехнулся Том. – Комната, как всегда, помогает. – Он указал палочкой на стену, и перед ними, словно по волшебству, прорисовалась дверь. Том открыл её и, словно ожидая, жестом пригласил Миртл войти. Миртл попыталась что-то сказать, ещё не до конца осознавая, что происходит. – Мне нужно идти… я… Но Том, не терпящий возражений, тихо вздохнув, толкнул её плечо своим волшебным жезлом. – Не испытывай моё терпение, Уоррен. – Его голос стал холодным, и в нём звучала угроза. Они вошли, и дверь за их спинами тихо растворилась в стене, словно её никогда и не было. Миртл замерла у порога, всё ещё не решаясь сделать шаг вперёд. В комнате было прохладно, но не так промозгло, как в женском туалете, откуда они пришли. Свет был приглушённым, мягким, как будто исходил не от ламп, а от самого воздуха. Выручай-комната, будто откликнувшись на невысказанное желание Тома, обставилась просто, почти аскетично. Появилось два глубоких, старинных кресла с высокой спинкой и тёмной обивкой, стоящих напротив друг друга у невидимого очага. Между ними — низкий столик, на котором аккуратными стопками лежали книги. Кожаные, пыльные, пахнущие временем. Миртл удивлённо огляделась. Ни укрытия, ни уюта, ни защиты — ничего, что могло бы принадлежать её желаниям. Всё отражало чью-то чужую волю. Волю Тома. Он прошёл в комнату, не оборачиваясь, не сказав ни слова, и опустился в одно из кресел, бросив короткий взгляд на книги — будто проверяя, всё ли правильно. Комната сработала так, как он хотел: ничего лишнего, только тишина, книга, и она. – Заходи, – бросил он, и это прозвучало не как приглашение, а как приказ. Миртл, чуть поёживаясь, прошла внутрь, так и не понимая, зачем он её сюда привёл. Том Реддл сидел в кресле как тень. Линия плеч напряжённая, руки сцеплены в замок. Его взгляд, тёмный и изучающий, был прикован к Миртл, будто он видел сквозь неё. — То, что я тебе скажу, — начал он медленно, отмеряя каждое слово, — ты не повторишь никому. Никогда. Голос был не угрожающе громким, но в нём была такая безапелляционная твердость, что Миртл сразу же кивнула. — Я… я обещаю. Сев на край второго кресла, она смотрела в пол, не смея поднять взгляда. Том молчал какое-то время. Он смотрел на неё, как человек, который сам себе не верит, что собирается сказать следующее. — Я бы с радостью избавился от тебя, — сказал он, наконец, спокойно, почти равнодушно. — Ты — магглорожденная. В этом замке таких как ты не должно быть. Я считал тебя слабым звеном, куском грязи, — он произнёс последнее слово медленно, отчётливо. — Но я ошибся. Миртл медленно подняла голову, в её глазах читалось недоверие. — Я видел твои работы по зельям. Давно. Следил. Исподтишка. Ты способна на большее, чем кажешься. Он откинулся на спинку кресла, скрестил ноги. — И у меня есть дело. Сложное. Требующее точности и тишины. Оно должно остаться в тайне. И мне нужен помощник. — Помощник? Я? — прошептала Миртл, всё ещё не веря. — Да. Но не обольщайся, — резко произнёс Том, — я выбрал тебя не потому, что ты особенная. А потому, что ты удобна. Никто не заметит твоё исчезновение из библиотеки, никто не будет искать тебя по вечерам. И ты умеешь молчать. Это ценно. Он встал, прошёлся по комнате, руки за спиной, как будто говорил не с человеком, а со своей мыслью. — Мы будем работать над редкими зельями. Сложными. Я внесу корректировки в формулы. Мне нужен второй разум, руки, глаза. Кто-то, кто не испортит концентрацию. Он остановился, и впервые за всё это время в его голосе мелькнула неуверенность: — Я... часто думаю. — Он замолчал, подбирая слово. — О вещах, которые не должен думать. Он резко оборвал себя. — Завтра вечером. Здесь же. Не опаздывай. — Но… — начала было Миртл, — почему ты вдруг… — Потому что ты напоминаешь мне… — он осёкся, затем глухо закончил: — …одного человека. Он не пояснил. И не дал ей спросить. Миртл кивнула. Сердце грохотало. Это был не просто приказ. Это было… приглашение. В его мир. В его мрак.

***

Гостинная Когтеврана в ночное время казалась холоднее обычного. Мраморные колонны отбрасывали строгие тени, а за окном ветер шептал обрывки пророчеств, утерянных во времени. Где-то наверху мирно дремали знатоки рун, философы и учёные будущего. Но у камина — всё было совсем иначе. Трое старшекурсников сидели, прижавшись ближе к пламени. Гарри, нахмуренный и мрачный, будто сражённый знанием, которое не хотел принимать. Драко — холодно сдержанный, но губы сжаты так, словно он готов был броситься на первого, кто произнесёт лишнее. Гермиона — в центре, словно расколотая пополам: между долгом и страхом, между разумом и сердцем. — Ты сама всё видела, — говорил Гарри, сдерживая гнев. — Это древний род, Гермиона. Грейнджеры. Не просто фамилия — это имя, вписанное в саму ткань магии. Создатели Амортенции. Их потомки способны влиять на чувства, судьбы... на выбор. Ты не просто ведьма. Ты — наследница. Гермиона опустила глаза. В руках она сжимала пергамент, где чернила дрожали от её пальцев. — Я знаю. Но выходить замуж за… Реддла? — её голос дрогнул. — Это же абсурд. Я... Я не могу. Это не любовь. Это не выбор. — Пророчество не спрашивает про выбор, — отрезал Гарри. — Оно требует равновесия. Наследница любви — и наследник тьмы. Всё указывает на него, Гермиона. Том Реддл. Если ты не свяжешь себя с ним… весь магический мир рухнет. Он станет Лордом Мрака. И никто не сможет остановить его. — А ты не думал, что именно ты делаешь из него зло? — тихо сказала Гермиона. — Своими догадками, своей убеждённостью. Что, если я выйду за него, и это сделает его тем, кем ты боишься он станет? Молчание. Только потрескивание дров. Драко отвернулся, но потом резко поднялся: — Всё это безумие. Ты говоришь, как будто уже решила. — Он посмотрел на Гермиону, и в его голосе прозвучала боль: — Я не позволю, чтобы тебя отдали как жертву. Даже если ты сама согласна. Гермиона вздохнула и посмотрела на него. — Я не согласна. Я просто не вижу выхода. Но… я всё равно буду искать. Должен быть другой путь. Они замолчали. Над камином извивались языки пламени, и в их свету Гермиона вдруг показалась постаревшей. Как будто на её плечи легло всё будущее. — Мы не позволим ему победить, — прошептал Гарри. — Мы не дадим тебе погибнуть ради баланса. — Мы либо спасём тебя, либо весь мир пойдёт ко всем чертям, — добавил Драко глухо. Их разговор становился всё более серьёзным. Драко произнёс задумчиво, почти шепотом: — Что, если бы Амортенции никогда не было? — Ты про что сейчас? — Гарри поднял брови. Драко перевёл взгляд на Гермиону: — Я имею в виду… если бы это зелье вообще не существовало, возможно, Волдеморта бы не было. Меропа Мракс не смогла бы околдовать его отца. Гарри растерянно нахмурился. — Погоди. Я знал, что Реддл — наследник Слизерина. Но при чём тут какой-то отец? Гермиона тяжело вздохнула. Её лицо было мрачным, глаза — задумчивыми. И когда она заговорила, голос её был полон усталости и грусти. — Том Реддл, тот, кого мы теперь зовём Волдемортом, — не просто тьма. Он ребёнок трагедии. Его мать, Меропа, была дочерью Марволо Мракса — чистокровного, гордого, но жестокого старика. Её брат Морфин унаследовал отцовскую злобу и презрение ко всем, кто не был волшебником. А Меропа... была почти сквибом. Загнанной, тихой, подавленной девушкой. Но однажды она влюбилась. Она помолчала, и пламя камина мягко осветило её лицо. — Влюбилась в Тома Реддла-старшего. Красавца-магла, который каждый день проезжал мимо их дома верхом на лошади. Он был обручен, обеспечен, красив. Конечно, он даже не знал о существовании Меропы. Но Морфин заметил, как она на него смотрит… и решил «проучить» магла. Напал на него. Тогда вмешалось Министерство. Сначала была сова… а потом и визит чиновника. — Боб Огден, — вспомнил Гарри. Гермиона кивнула. — Да. И вот тогда началось. Марволо и Морфин напали на него. Обоих посадили в Азкабан. А Меропа осталась одна. И впервые в жизни — свободной. Без отца, без брата, без их криков и унижений. И впервые у неё появилась сила. Она сама сварила любовное зелье. И — сделала это. — Напоила его? — уточнил Гарри. — Да, — коротко ответила Гермиона. — Том Реддл-старший был околдован. Он бросил всё, сбежал с ней, женился. Как во сне. Только не по любви. По зелью. И Меропа… забеременела. — Вот оно как… — пробормотал Драко. — И вот что страшно. В какой-то момент она перестала давать ему зелье. Может, потому что поверила — он полюбил её. Или просто устала жить во лжи. Но как только чары спали, он понял всё. И… ушёл. Без объяснений. Без сожалений. Вернулся к своей семье. А она осталась одна. Беременная. Нищая. В Лондоне. Гарри молчал. В уголках его глаз вспыхивала злость. — Значит, Реддл — ребёнок обмана? — Да. Ребёнок, зачатый не в любви, а в плену. — Голос Гермионы дрогнул. — Он родился без настоящей связи с этим миром. Без понимания, что такое любовь. Мать умерла вскоре после его рождения. Он вырос в приюте. Без тепла. Без защиты. Без имени, которое могло бы что-то значить. Драко тихо добавил: — И всё началось с зелья. С той самой Амортенции. С твоего наследия, Гермиона. Она молча кивнула. — Вот почему я не хочу выходить за него. Даже если он действительно — "главное зло". Я не верю, что злом можно бороться, вступая с ним в союз. — Только вот, — медленно произнёс Драко, сдвинув брови, — возможно… Меропа и не поила его зельем. Гарри резко поднял голову, в его глазах мелькнула тревога. — Что ты имеешь в виду? Гермиона, напротив, выглядела спокойно, почти отстранённо. Она опустила взгляд на раскрытую книгу в коленях, а затем закрыла её с тихим щелчком. — Драко прав, — произнесла она мягко. — Во-первых, Амортенция — это зелье, которое невозможно не заметить. Оно издаёт специфический запах — у каждого он свой, но он всегда отчётливый. Помните? Гарри кивнул, вспоминая знакомый аромат — запах дерева с метлы, яблочного пирога, волос… — Если бы Меропа действительно подлила его в воду или чай, Том Реддл-старший ощутил бы этот запах. Он бы насторожился, как минимум. Это же маггл, но не дурак. — И цвет у неё жемчужно-розовый, — вставил Драко. — Его тоже не спутаешь с простой водой. Гермиона кивнула. — Именно. К тому же, по тому, как рассказывают эту историю, она будто ждала момента, когда он будет один… и попросит у неё воды? Это выглядит… слишком театрально, не находите? — То есть… — Гарри нахмурился, — ты хочешь сказать, что она его не околдовала? — Я говорю, — мягко поправила Гермиона, — что это версия, которую выгодно было представить. Кто вообще рассказывал эту историю? Кто видел это? Мы знаем её только со слов тех, кто хотел обвинить Меропу — ту самую девушку из обнищавшей семьи с дурной репутацией. Удобно, правда? Гарри замер. Впервые в голове появилось сомнение, будто выбитая из камня истина треснула. — Но… если она его не околдовала… то почему он тогда ушёл? Гермиона посмотрела в огонь. — А вот это, Гарри… совсем другой вопрос. Гарри замолчал, пытаясь осознать сказанное Гермионой. Он с трудом мог представить, как люди, вроде Тома Реддла, могли быть такими беспощадными и манипулятивными. Но Драко не дал ему времени на раздумья. — Скорее всего, — заговорил он, не дожидаясь, — Меропа была Тому Реддлу-старшему как трофей. Гермиона приподняла брови, но не перебила. Драко продолжал с обычной своей холодной уверенностью: — Подумайте сами. Странная девушка из нищей чистокровной семьи… маггл в центре внимания, всегда окружённый восторженными взглядами, красив, богат, женат или почти. А тут — грязная, блеклая, никому не нужная. Своего рода вызов. Завоевание. Он мог сбежать с ней просто из прихоти, потому что мог. Он слегка пожал плечами. — А потом… она ему наскучила. Как, видимо, и его невеста — Сисилия. Она была слишком правильной, а Меропа — слишком странной. Но ни та, ни другая не удержали его. Он просто бросил их обеих, когда захотел. — Но тогда… — начал Гарри, но Драко перебил снова, спокойно, но с оттенком злости: — Тогда, чтобы не выглядеть последним подонком в глазах своих богатых родителей и знакомых, он придумал удобную сказку. «Она меня околдовала». Люди охотно верят в магию, особенно когда она объясняет позор. Так проще, чем признать, что ты бросил беременную женщину. Гермиона кивнула. — Всё сходится, — сказала она тихо. — Не зелье. А страх. Позор. Ответственность. Он сбежал от неё и вычеркнул её из жизни. А история с Амортенцией дала ему алиби. Драко, не глядя на них, продолжил: — Реддл был нарциссом, настоящий пример высокомерия. Он считал, что все женщины должны быть в его власти. Он любил контролировать, манипулировать, и даже если его чувства и были настоящими в какой-то момент, они никогда не могли бы затмить его желание быть в центре внимания, быть идеальным. Любовь? Это была просто игра для него. Он мог получить любую женщину, любую любовь, а потом оставить её, как ненужную игрушку. Гарри, слушая Драко, почувствовал, как холодок проходит по его спине. — И он всегда оставался в поиске… чего-то большего, — продолжил Драко, — Он всегда знал, что может сбежать от кого угодно и когда угодно. Тому Реддлу нравилось чувствовать себя независимым, недосягаемым. Он был уверен, что он — безупречен. И что все вокруг должны это признать. Гермиона закрыла глаза и тихо вздохнула. — Он был так одержим собой, что потерял всё. И тех, кто его любил, и тех, кто мог бы его полюбить, — сказала она, её голос почти шепот. — Он стал тем, чем он стал, не из-за магии, а из-за своей внутренней пустоты. Он не знал, что такое любовь, и никогда не будет этого знать. Гарри, глубоко вздохнув, посмотрел на них обоих. — Это всё объясняет, — сказал он тихо. — Мы все всегда думали, что Амортенция была ключом. Но на самом деле… всё было гораздо проще. Том Реддл просто сбежал от своих обязательств, потому что ему так было легче. Гарри горько усмехнулся, осознавая, как в его мысли ворвалась ещё одна неожиданная мысль: — Ну, а Меропа хотела, чтобы её сын был похож на отца лишь внешне, да? И что в итоге? Нарциссические наклонности, манипуляции с людьми… он всё это выцарапал у своего отца, как по шаблону. Только уже в гораздо более разрушительном масштабе. Гермиона перечитывала ещё и ещё пергамент, на котором было написано: «Наследница любви должна создать союз с наследником тьмы и остановить войны». Она прищурилась, с сомнением взглянув на Гарри. — Вы уверены, что это про Волдеморта? — спросила она. Гарри горько рассмеялся. — Кроме него, 20 лет державшего в страхе весь мир, наследника тьмы я ещё не видел, — ответил он, не скрывая цинизма. Драко кивнул, но в его глазах было сомнение. — Я всё же сомневаюсь, — произнёс он. — В списке много людей, которые презирали… — он взглянул на Гермиону, — грязную маггловскую кровь. Но почему именно Темный Лорд? Гарри перебил его, не теряя уверенности: — Ты, конечно, этот список тоже дополняешь, но Волдеморт сейчас здесь лидирует. И его не зря называют "наследником тьмы". Это факт. Гермиона и Драко обменялись взглядом, обмениваясь своими мыслями, прежде чем они начали активно обсуждать, как обойти этот пророческий указ. Они пытались найти другие варианты, другие пути, чтобы остановить зло, но, несмотря на все свои усилия, не могли отделаться от ощущения, что что-то не сходится. Пока они не понимали главного. Темный Лорд, как бы он ни олицетворял зло, был лишь альтернативой, временным искаженном вариантом тьмы. И тот, кто был настоящим наследником тьмы, оставался за пределами их восприятия. Истинный наследник, темный и загадочный, был совершенно другим. Он не был частью уже знакомых им историй, не укладывался в простые шаблоны. Он был скрыт, как и то, что он должен был сделать. Тайна, однако, скрывалась не только в нем. Гермиона, с её непреклонной верой в светлое и правильное, была не просто ученицей, не просто сторонним участником. Она была тем, кто должен был сыграть ключевую роль в грядущих событиях. Наследница любви. Судьба, как будто прошедшая её мимо, на самом деле давно уже сделала её частью этого великого пророчества. И в этой роли ей предстояло найти свой путь, который был связан с темной стороной, но и с теми силами, которые могли остановить этот хаос. Судьба Гермионы была переплетена с судьбой самого мира, и лишь она могла разглядеть, что было скрыто за вечным противостоянием.