L'été indien

      Объявление нового номера стало глотком свежего воздуха не только для задыхающегося под волной истории своего родного города Евгения, но и вообще для большинства публики.        Безусловно, каждый уважающий себя обитатель Парисполя знал про «Двор Чудес» и про славу, которую этот хореографический ансамбль принес относительно скромному городку, участвуя в областных и даже международных конкурсах и привозя оттуда дипломы лауреатов второй и первой степеней, дипломы победителей и даже гран-при. Коллектив прошелся по многим крупным городам СНГ и ближнего зарубежья: Санкт-Петербург, Москва, Киев, Минск, София, Харьков, Львов, Варшава, Ереван, Баку, Тбилиси — всегда и везде оппоненты париспольского ансамбля были раздавлены прекрасными ножками танцовщиц «Двора чудес».       Помимо этого, каждый уважающий житель города знал, что здание, в котором ковалась танцевальная слава Парисполя, представлявшее из себя типичное строение в стиле сталинского ампира, находилось прямо возле площади Ленина, позади памятника Ильичу и как раз напротив той самой пятнадцатиэтажки, которая уже успела подвергнуться негодующему взгляду Жени. Также недалеко от ансамбля стоял роскошный коттедж, некогда принадлежавший майору полиции Лаврокрючкову, ныне покойному, и перед своей смертью оставившему этот коттедж и пару счетов в европейских банках в наследство своей жене Алле Лаврокрючковой и их единственной дочери-иждивенке, уже невесте младшего лейтенанта полиции Федора Петухова — Лиличке. Этот богатый двухэтажный коттедж с мансардой и фасадом во французском стиле в свою очередь располагался как раз напротив «НОТРДАМПАРИ» — так горожане сокращенно называли Национальный Областной Технический Революционный Детоксикационный Абляционных Материалов Париспольский Автономный Результативный Институт», по названию которого очевидно, что париспольские и иногородние ученые занимались там в основном загадочными и мутными химическими разработками и, естественно, все это делалось на благо небольшого приморского городка.       Итак, на сцену между пятнадцатиэтажкой и Владимиром Ильичом выпорхнули подтянутые танцовщицы с ослепительными улыбками и идеальными залакированными прическами, и если бы не их пестрые юбки с кучей цветных несочетавшихся друг с другом кислотно-рвотных оборок, то зрители в первых рядах могли бы увидеть их накаченные икры, а самые внимательные разглядели бы даже довольно отчетливо выделявшиеся натренированные мышцы чуть выше колена. Как раз таким сконцентрированным и крайне внимательным зрителем оказался Женя, до недавнего времени насупившийся, а теперь уже весьма и весьма заинтересованный происходящим. Музыка, долетавшая до ушей публики из мощных колонок начинала ускоряться вместе с движениями участниц ансамбля, потом мелодия сделала резкую остановку и вот уже в центре осталась одна темноволосая солистка. Кто-то слева от Жени с нескрываемой радостью воскликнул: «Ах! Какая женщина, какая женщина!»       «Ага. Мне б такую.» — немного ворчливо заметил про себя Евгений, непроизвольно повернул голову в сторону, откуда услышал откровенно постный комплимент, и тут же скривился. «Казим?! А что этот чурка здесь забыл?» Теперь цыганский танец и солистка, вытанцовывающая невероятные комбинации своими руками и ногами, были уже побоку молодому раздолбаю, гораздо важнее для него теперь стало поиздеваться над этой пубертатной язвой, как он регулярно величал Казима       «Какого лешего мой брат сочувствует этому кривому, хромому уродцу с монобровью?! Так он ещё и квартиру ему нормальную (пока мне приходится жить в нашей старой) нашел и на стройку нового крыла института его устроил! Хотя я уже и доказал себе, что мой дражайший брат-асексуал давно поехал крышей, в детстве его, что ли роняли, но все равно!..» — размышлял Женёк, пропихиваясь через людей в сторону Казима. — Бомжур, ущербный! — крикнул Женя, когда почти достиг своей цели. — Как жизнь? Как здоровье твоей мерзкой рожи? — Ж.. ж.. жумайсынба. — промычал замеченный Казим и, как будто кое что вспомнив, затерялся в массе людей.       Такого Женёк не совсем ожидал… Он знал, конечно о том, что подопечный его старшего брата не очень общителен и плохо понимает язык местного населения, несмотря на те 12 лет, в течение которых мужчина заботился о Казиме, с того самого дня как нашел его одиноко идущего по улицам париспольского гетто, но обычно, когда Женя натыкался на этого нерусского, первому всегда удавалось вывести второго на малопонятный обоим диалог. Сейчас же Казим повел себя ну очень не типично. «Ладно, кто знает, что этот дебил вбил себе в голову. Или кто-то ему вбил. Пофиг…» — промелькнуло в голове у Евгения       Темноволосая загорелая девушка на сцене тем временем все ещё продолжала исполнять свою сольную партию, когда парень снова обратил на неё внимание: «У неё шило в заднице! Как на неё все смотрят… Надо будет подцепить её! Она не должна упустить свой шанс! И ещё, Евгений Фролов, у тебя появится ещё один ох.ный повод забить на пары»       Солистка сделала несколько поворотов и прыжок влево, после которого приземлилась в четвертую позицию по диагонали, так, что смотрела прямо на слегка подсвеченную холодным белым светом статую Ильича, она могла бы даже разглядеть в деталях его пальто, если бы ей не мешал ослепляющий свет прожекторов. Потом она сделала ровно те же самые движения, только симметрично вправо и повернулась лицом на пятнадцатиэтажку.       «Как жаль что на фасаде того здания тоже нет какой-нибудь статуи, когда смотришь на Ленина, так удобно держать точку на вращениях… И круговые было бы удобней крутить…», — прекрасная танцовщица позволила себе пару секунд поразмышлять, когда закончила солировать.       Грациозная красавица не знала, что на такой «неудобной» для неё многоэтажке похоже и вправду была статуя, как раз напротив памятника Ленину, но только гораздо выше. Именно так и мог бы подумать случайный прохожий, какой-нибудь любитель разинуть рот, глядя наверх. А совсем невнимательный обыватель мог бы про себя отметить: «Какая на редкость угрюмая статуя, кому только пришло в голову тащить эту дурь на пят-над-ца-тый этаж, тяжелая, наверное…»       Однако же, как ни странно, но фигура в окне застекленного балкона под самой крышей многоэтажки была отнюдь не статуей. Да, со стороны, в темноте ночи могло показаться, что это создание было творением рук и зубила очень одаренного скульптора и несомненно поклонника мужской атлетической красоты, но это всё-таки был человек. Его подтянутый торс, мощные, словно каменные, плечи и сильные руки скрывала черная шелковая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу сверху и аккуратно заправленная в темные брюки со стрелками, подпоясанные черным кожаным ремнем с гладкой металлической пряжкой. Он вышел на балкон, когда началась пьеса Гриши Перова, которой смело можно было теперь присудить приз зрительских антипатий, ну или «Золотую Малину». Человек в черном не без скуки слушал это почти двухчасовое светопредставление, он, к собственной радости, обнаружил в пьесе все то, о чем так старательно рассказывал её тщедушный автор, с которым, между прочим, мужчина когда-то познакомился не при самых удачных обстоятельствах. Во время некоторых моментов постановки его лицо даже приобретало немного спокойное и оценивающее выражение с немного приоткрытым ртом и слегка поднятыми бровями, говорящее, что этот скульптурный объект как будто был весьма заинтересован в представлении и на балкон вышел, абсолютно точно, ради этого chef-d'œuvre’а. Хотя это конечно же было не так, потому что уже через несколько секунд его лицо с хорошо очерченным волевым подбородком вновь становилось серьезным, с тенью суровости и грусти, его тонкие губы снова плотно сжимались, а между бровями опять залегали две глубокие вертикальные морщины… При взгляде на этого угрюмого человека возникало ощущение, что уже ничто в этом мире не способно заставить его хоть немного улыбнуться.       Когда начался «Цыганский танец» гражданин в черном вздрогнул. Его пальцы подобно грейферному захвату сжали оконную раму, костяшки побелели. Мужчина подался туловищем вперед и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Он услышал, как из радиоприемника на кухне донеслось: Нельзя любить тебя нельзя

Мой возраст ранняя зима И я кричу себе в глаза, Что это зло, но ты моя…

      Вдруг, внизу на сцене появилась та самая темноволосая солистка, которая уже успела заинтересовать дебошира Женю, а впрочем и не только его, но и черный силуэт на пятнадцатом этаже.

Мой возраст ранняя зима Замерзший ветер у окна Моя любовь обречена И глупо верить, что нужна.

      Холодные голубые глаза силуэта прикрылись, а с приоткрытых губ как будто слетел вздох, на самом же деле это было слово, женское имя. — Анжела…       В свете луны лицо черного человека приобрело особенно страдальческое выражение. — Анжела… Анжела… — зашептал он словно околдованный и опустил голову, точно в знак согласия и только через несколько минут резко поднял её, будто опомнившись.       «Что же я делаю, несчастный? А если и эта попытка провалится? Я ведь уже дважды пытался с ней заговорить возле её ансамбля, до дома проводить её предлагал после танцев, а она отказалась… Первый раз я ещё, наивный, гордо развернувшись, пошел в противоположную от неё сторону, делая вид, что мне сейчас необходимо пройти пару километров до конца улицы Ленина, хотя собирался я тогда совершенно в другую сторону! Идиот! А вот во второй раз с самоконтролем не вышло. М-да, Совсем. Я попытался галантно предложить донести её сумку с формой, а она только посмотрела на меня своими прекрасными темно-карими глазами и ответила: «Вы? Нет, не надо… До свидания.» Ладно бы я тогда просто остался просто стоять как памятник, но надо же было спросить у неё, не внушаю ли я ей ужас, придержав её при этом за прекрасную тонкую ручку. Чего же я ожидал? Она почти бегом ушла. Она испугалась, наверное… И сегодня может испугаться… Да любой на её месте может испугаться при виде Казима. Ещё и бедного парня в это темное дело втянул…»       Тут озадаченный философ обратил свое драгоценное внимание на завороженную толпу перед сценой. — А вон и мой милый братец, — тут мужчина прищурил глаза. «Куда собрался этот неспокойный? А если… Господи, кажется он увидел Казима. Ведь просил же его незаметно, не привлекая внимания…» — Ан нет, смог уйти, молодец парень. «Что же, видимо мне пора приводить план в действие. Но надо ещё раз всё обдумать, действовать необходимо четко. Сейчас, когда закончится её номер она будет собираться домой и пойдет на остановку, (как удачно, что я в тот вечер проследил за ней), на остановке вместе с ней в автобус сядет Казим, и напишет мне. Я на машине поеду за их автобусом, скорее всего это будет пятерка. Потом дождусь сообщения от Казима, когда она соберется выходить. Так, теперь сложнее. Придется импровизировать на ходу и искать, по какой улице удобно будет проехать не очень привлекая внимание Анжелы. Ну а потом Казим дойдет за ней до ближайшего неосвещенного места, усыпит её легким движением руки и платка с хлороформом, и тут я подбегу в черном плаще и увезу её… И мы поедем встречать рассвет на берегу моря…»       Нахмурив брови, мечтатель пошел доставать свой плащ из шкафа. К слову, плащ совсем не выделялся на фоне остальных вещей в шкафу: цветовая гамма шифоньера состояла на девяносто процентов из белого, серого, темно-синего и, естественно, черного цветов. Надев такой повседневный для средних веков и такой архаичный для двадцать первого века аксессуар, мужчина посмотрел на себя в зеркало и с превеликим удовольствием пришел к выводу, что плащ на нём сидит ну просто идеально, и что Анжела будет в восторге и от него и от его плаща. «И да, я на мерседесе!»       Перед выходом из квартиры человек в плаще снова вышел на балкон и с мимолетной блаженной улыбкой шепотом произнес: — Две буквы «А», это только начало, смотри же, сама судьба сводит нас… Ален и Анжела…