КНС. История ЗМЕЯ...

             Хаззараз не запомнил тот кошмар, что происходил с ним последние несколько лет реабилитации и интенсивного лечения. С одной стороны, это хорошо: забыл всю боль, унизительные моменты, когда под действиями лекарств он не мог элементарно в туалет самостоятельно сползать. Забыл, как его резали, зашивали, вскрывали череп… Или это ему приснилось? Может, пока он не чувствовал, над ним издевались? Насиловали? Плевали в еду? Хаззараз не помнил, а любая попытка сделать это заканчивалась крахом.       Те немногие кусочки воспоминаний, как оазисы в пустыни. С ним разговаривали врачи, психологи, стражи. Выискивая в нём потенциальную угрозу, чтобы упечь в лечебницу как можно на дольше.       Хаззараз помнил, как проходил тысячи тестов с сотнями сотен вопросов. Помнил, как садился за стол, словно ученик за пару, и отвечал, отвечал, отвечал, отвечал… Одни и те же вопросы, только по-разному сформулированы, дабы вывести его на чистую воду. Дабы уличить в обмане. Найти изъян. То, что Хаззараз весь в изъянах, никто, даже он сам, не сомневался.       Спустя несколько месяцев интенсивных процедур и ввода лекарств всеми возможными способами Хаззараз начал мечтать о свободе. День казался ему веком. Он длился так долго, что не описать, а стоило моргнуть, как минул месяц, а там и второй, третий, четвёртый… Они слились в один нескончаемый укол. Иголку всё вводят и вводят, вводят и вводят, лекарство всё вливается и вливается, вливается и вливается. Никак не закончится.       А ещё спустя пару месяцев Хаззараз забыл, как попал в лечебницу. Ему начало казаться это странным. Вроде бы почему-то тут, а уже не почему. Просто потому. Потому что так нужно. А зачем оно нужно, затерялось в тёмных уголках памяти. Вуаль из забвения перекрывала доступ к тем воспоминаниям, от которых Хаззараз возбуждался и далеко не в сексуальном плане. Однажды он вспомнил отца, и разум тут же слетел с катушек. Обезумев, сначала от ужаса, а потом и от ярости, Хаззараз набросился на врачей. Всё внутри него тогда металось. Глаза смотрели на врача, а видели отца. Разум тут же любезно подкидывал воспоминания об избиениях, домогательствах, насмешках, унижениях. И ярил своего обладателя сильнее.       Хаззараз сорвался лишь однажды…       Некоторые из больных пели песни. Садились в кружок, как дети, катали по полу машинки и пели. Хаззараз смотрел на них и пытался вспомнить, пел ли он сам, были ли у него в детстве машинки, был ли он ребёнком хоть день… Было ли у него хоть что-то, что звалось детством. И Хаззараз забыл сестру. Ему мерещилось, что он не был один, что рядом всегда кто-то был. Кто-то такой маленький, вечно ищущий защиту. Но не мог понять кто. Все попытки вспомнить приводили к головной боли, и он отмахивался. Так всё, что у него было о сестре, забылось, уходя под плотную вуаль лекарств и успокоительных.       Кормили… едой. Хаззараз, почерпнув ложкой жидкий суп, долго рассматривал жёлтый бульон, видя в нём своё нечёткое отражение. На вкус жижа казалась пресной и безвкусной. Ей не хватало ярких сочных красок. Не хватало насыщенности. Хотя бы соли. С ней определённо стало бы вкуснее. Неужели её пожалели? Не может быть! Когда на плечо Хаззараза мягко легла ладонь медсестры, он перестал смотреть в тарелку, примитивно размышляя по поводу овощей в жиже, и взялся есть, наплевав, что невкусно. Главное съедобно. Так Хаззараз забыл, что такое вкусно и сытно поесть. Ему стало безразлично, чем набивать желудок.       Ненадолго после ужина их вывели прогуляться. Свежий воздух необходим. Лёгкий ветер постепенно выдувал из головы последние воспоминания. Несколько врачей ходили возле больных и делали записи, кто и как себя вёл. Кто-то начинал буянить. Кто-то продолжал быть овощем и пускать на себя слюни и сопли. Кто-то хныкал, что хочет к мамочке. А кто-то полным возмущения голосом уверял, что он полностью здоров и требовал отпустить.       Хаззараз был из тех редких пациентов, которые, выходя на улицу, всегда занимали одно и то же место, принимали одну и ту же позу и просто сидели, смотря в пустоту. Так Хаззараз понял, что у него отняли свободу; о ней он забыл тоже. Он стал думать, что с младенчества жил в лечебнице, что это его настоящий дом. Мысли в голове настолько перепутались, что в один прекрасный момент он перестал понимать, где сон, а где явь.       Хаззараз рассматривал стайку птичек, взметнувшуюся в неба с дерева за высокой стеной лечебницы. Вот кто на самом деле свободен, так это они. Эти маленькие пернатые колобки. Насколько хватит их собственных сил, они преодолевали огромные расстояния, устремляясь к новым землям, наплевав на все законы. Мечтательно улыбнувшись, Хаззараз поднял все четыре руки, представляя, что он птица, и если постарается, то вместе с ними устремится к голубому небу. За долгое время лечения это была первая его такая радостная реакция. Первая и последняя. До одного момента, Хаззараз никогда больше не улыбался, неся в сердце ненависть к окружающим, неся в нём одиночество и тоску, чувство несправедливости. Но видя его, одна из медсестёр, приставленная наблюдать за ним, сама растянула губы и быстро что-то записала в свой блокнот. Так Хаззараз понял, что улыбки ничто.       Отражающееся в золотых глазах серпентера заходящее солнце обволакивало их печалью. Хаззараз словно погружался в тёплую воду. И чем глубже он тонул, тем становилось холоднее, а над головой смыкалась тьма. Пока разум не очерствел, а сердце не стало ледяным. Так он наплевал на любовь. Он верил, что её не существует. Он убедил себя в этом. А лекарство помогло.       Укладывая больных спать, им давали почитать. Хаззараз со временем к этому ритуалу стал относиться как к рутине. В рассказах, откровенно детских и нелепых, всё пропитано добротой, коя побеждала в борьбе против всемирного зла. Для Хаззараза это было скучным. Он водил глазами по строчкам, но смотрел сквозь них, копя в себе жажду убийства, готовясь обрушить её на неосторожного, когда придёт время. А пока… чтение — ещё один опыт над больными. Смысла которого Хаззараз не видел.       Когда приходило время укладываться, Хаззаразу давали несколько таблеток, делали укол, подцепляли к беззвучно работающим аппаратам и следили за состоянием мозга, за пульсом, за дыханием, за состоянием организма в целом. Таблетки Хаззараз проглатывал с первым же глотком воды. Иногда они неприятно оцарапывали глотку, отчего ещё какое-то время она саднила. Иногда врачи на это ругались, но очень мягко. И иногда Хаззараз без всяких эмоций извинялся за своё поведение. А потом продолжал в том же духе. А однажды он умудрился подавиться, и его стошнило из-за продолжительного кашля. Само собой ему очень быстро оказали помощь, дали новую порцию таблеток, а всё безобразие убрали и вымыли, написав в отчёте, что из-за такого поступка израсходовано больше таблеток. Самое обидное тогда было, что ужин не до конца переварился. И так еда скудная, а тут ещё сам себя подставил — желудок подсасывало из-за голода. Тогда Хаззараз не выспался и был крайне раздражителен, за что получил двойную порцию лекарств. Лучше бы еды. Неожиданно для себя Хаззараз подумал о гамбургере и картошке фри. С чего бы это?       Утро проходило в очень быстром темпе. Врачам нужно было проверить данные, что записали аппараты за ночь. Проверить пациентов, в тысячный раз взяв анализы или сунув лопатку в рот, чтобы проверить цвет горла. Сверкнуть фонариком в глаз, заставив болезненно поморщиться, когда яркий свет резанёт по зрачку. Только после этого можно принять душ и если ещё оставалось чем, сходить в туалет.       Потом завтрак.       Рассматривая пшённую кашу, Хаззараз ложкой двигал кусочки мяса, пытаясь заставить себя начать есть, а то придут добрые медсестрички и заставят всё сожрать силой. Через это Хаззараз тоже проходил. Правда, уже забыл. Почерпнув каши, Хаззараз отправил её в рот, помусолил внутри и, пожав плечами, очень быстро съел всё, запивая тёплым чаем. Нет, завтрак ему не понравился, но и выбора не было. Голодным ходить не хотелось.       После завтрака давали целый час относительной свободы. Хаззараз всегда выползал на улицу, на своё место, и смотрел вдаль. На улице думалось как-то легче, да и дышалось полной грудью, потому что не пахло медикаментами и той вонючей хренью, с которой мыли полы.       Солнечный диск рисовал в голове Хаззараза крольчонка, чьи волосы и глаза сияли неоновой желтизной. Хаззаразу нравился этот нежный улыбчивый образ. Этот образ смотрел с невыносимой нежностью, от которой щемило в груди, а на глазах выступали слёзы. Хаззараз не помнил, где видел этого кролика и видел ли вообще. Что, если он плод больного воображения? Что, если он сам себе придумал солнечного кролика, только чтобы уставший разум немного отдохнул? Ведь смотреть в полные любви глаза, хоть они и выдуманные, куда приятнее, чем в холодные и ничего не выражающие глаза врачей.       Одним из вечеров, перед отбоем, когда Хаззараз снова думал о солнечном крольчонке, ему вдруг захотелось пригласить его на танец. Крольчонок согласился не думая ни секунды, и Хаззараз повёл его в танце. Кружа по саду, он поднял руки так, будто кого-то держал, напевая тихую мелодию и всё больше окунаясь в тепло вымышленного крольчонка. Хаззараз так этим увлёкся, что не услышал, когда его позвал врач. Не отозвавшись, он вынудил его подойти к себе. Врач, молодой паренёк, чуть не обделался, когда более крупный серпентер, который к тому же мог себя и не контролировать, грубо притянул его к себе, ведя в танце.       — Блазар, — прошептал Хаззараз, заглядывая в глаза парня и видя перед собой своего солнечного крольчонка.       Это был последний раз, когда он вспомнил о нём. Лекарства сменили, а вместе с ними изменилось и поведения Хаззараза. Блазар забылся на долгие-долгие годы.