Калугина и Новосельцев

- Как ты здесь оказался? – В голосе Людмилы проскальзывали нотки смущения, но в глазах бушевал яростный огонь. – Ты выследил меня? Анатолий серьезно смотрел на нее, практически не моргая. Он был рядом, но держался в полуметре, не стремясь дотронуться, привлечь к себе. - Вера? – догадалась Людмила. – Это ты у нее выпытал? Или сама сболтнула? Анатолий ничего не ответил, однако его лицо как будто чуть дернулось. - Ты так хотела увидеть Лизу, – сказал он почти похоронным тоном. – Что ж, пойдем. И они, не держась за руки, направились вглубь по дорожке, освещенной молчаливым светом фонарей. Впереди, подобно яркому костру в чаще, высилось темно-красное здание конца прошлого столетия – психиатрическая больница имени П.П. Кащенко.  Время приема посетителей давно закончилось, поэтому пускать их сначала отказывались. Коробка конфет, врученная медсестре, помогла решить вопрос, и перед Людмилой и Анатолием открылись двери больницы, хранившей множество печальных историй. Медсестра провела их на второй этаж к общей комнате, дверь в которую была приоткрыта, отбрасывая тонкую полоску света в полутемный коридор. - Вон она, – сказала медсестра, указав взглядом на женщину, сидевшую в дальнем углу. Анатолий остался на месте, а Людмила заглянула в комнату, стараясь по возможности оставаться незамеченной. В женщине, сидевшей в углу, безошибочно узнавалась Елизавета Леонтьева с фотографии: те же огромные глаза (оказывается, ярко-голубые), тот же точеный носик, те же светло-русые длинные волосы, на этот раз распущенные и доходившие почти до поясницы. Она сильно похудела: заметно выдавались скулы и ключицы, длинные пальцы, вертевшие в руках какой-то предмет, были очень тонкими, почти нитеобразными. Главное – она казалась совершенно нормальной, спокойной, далеко не несчастной и тем более не сумасшедшей. Напрягала только хищная улыбка, мелькавшая на ее лице во время разговора с соседкой, и застывшие глаза, не светившиеся радостью. - Пойдешь к ней? – спросил Анатолий. Он сложил руки на груди и смотрел на Людмилу словно с немым укором. Людмиле расхотелось задавать Леонтьевой какие-либо вопросы. - Пожалуй, нет.  - Вот и я не имею не малейшего желания. Елизавета и ее собеседница вдруг прервали разговор, взглянув на дверь. Людмила поспешила отскочить от проема, и, поблагодарив медсестру, удалилась вместе с Анатолием. Выходя из здания, они молчали, слушая собственные шаги и считая ступеньки. Каждый из них не решался заговорить первым, пока Анатолий не спросил обиженным тоном: - Почему ты мне не сказала, что едешь к ней? Почему начала ее поиски, а меня даже не спросила? - А что мне еще делать? Ты молчишь, ничего мне не рассказываешь. Дети остались одни, без живой матери, что я должна думать? – Людмила почти кричала, осенний ветер беззастенчиво заглушал ее слова, трепал полы ее пальто. - Если она ушла – значит ушла, а все остальное неважно. - Неправда! Я имею полное право знать, что произошло с их матерью. Они наверняка задают вопросы: что ты им отвечаешь? - Уже не задают, но я бы ответил, что их мама в больнице. - Почему же ты не мог мне во всем честно признаться? Я взрослый человек, я бы поняла и перестала волноваться по этому поводу. Анатолий остановился. Фонарь освещал его грустное, смущенное лицо, мимо пролетали пожухлые осенние листья, потревоженные взбушевавшимся ветром. - Я боялся. Боялся, что ты не захочешь иметь дело с детьми с дурной наследственностью. Они отправились вниз по дорожке, слегка задевая друг друга руками. - Как давно это у нее началось? – осторожно спросила Людмила. - Думаю, это было всегда, в той или иной степени. Случались внезапные эмоциональные взрывы, можно сказать, припадки… Людмиле вдруг почувствовала, как заалели ее щеки. - Я ведь тоже очень вспыльчивая. Анатолий удивленно взглянул на нее: - Нет. Точнее, ты можешь выйти из себя, но между вами пропасть. Тебе может быть стыдно, ты можешь признать свои ошибки, а про нее этого нельзя сказать. После небольшой паузы он продолжил: - Ее не очень интересовали дети, она мне изменяла, сбегала из дома, иногда забирала мои вещи, крала деньги… Было много тяжелых моментов, не стоит всего вспоминать. Я даже вздохнул с облегчением, когда она совсем ушла. Судя по всему, однажды ее поведение перешло всякие границы, раз она теперь здесь. - А когда ты узнал, что она в больнице? Тебе Вера сообщила? Анатолий горько вздохнул. - Давно узнал. Мне ее нынешний муж позвонил, думал, что, может быть, сыновья хотят ее увидеть. - Ты не водил их? - Нет. Это бы им непросто далось. Я переживаю за Димку: надеюсь, что ему не передался материнский характер. Мне кажется, все его выходки – это протест из-за ее ухода. Он сам по себе добрая душа. В эту секунду Людмиле захотелось прижать к себе Диму, поцеловать, сказать ему ласковые слова. Она взглянула на Анатолия, смотревшего куда-то вбок, и увидела, как в его глазах одна за одной, как кадры диафильма, мелькают тревожные мысли. - Мне часто кажется, что я не дотягиваю до идеальной тебя. У тебя есть все: ум, руководящая должность, высокая зарплата, талант хозяйки… красота, наконец, – Анатолий повернулся к ней. Каждый раз, ощущая на себе его обезоруживающий влюбленный взгляд, Людмила боролась с двумя желаниями: броситься ему на шею и замереть в страхе, что она может обмануться. - Толя, мы ведь уже обсуждали это… – она попыталась прервать поток самобичевания и возвеличивания ее фигуры. - Да, но эти мысли меня не покидают. А теперь ты еще и в курсе, что дети, которых тебе предстоит воспитывать, рождены от душевно больной женщины. Я тебе и так-то в подметки не годился: ты из профессорской семьи, а я из простой рабочей … - Это не проблема для социалистического общества. К тому же, твои родители интеллигентные люди, мама работала учителем словесности… - Твоим мужем должен был быть человек твоего статуса, – продолжал Анатолий, будто не слыша ее. – Министр, большой ученый, военный высокого ранга… - Почему? – Людмила подошла к нему вплотную: бордовое шерстяное пальто коснулось его темно-синей куртки. – Почему ты так считаешь? Анатолий молчал: может быть, потому что ему нечего было ответить, а, может, из-за того, что ее приближение заставляло думать только о том, что не терпится прикоснуться к этим губам. - Ты никогда не задумывался о том, что у меня БЫЛ роман с человеком, занимавшим высокое положение? Об этом Анатолий меньше всего хотел слышать, но что-то заставило его не перебивать ее. - И благодаря этому роману я осознала, что статус – это совсем не то, чего я ищу. Людмила мягко положила руки на его плечи, затем обвила шею. Ветер уже как будто завывал где-то вдалеке, осенний холод не пронизывал насквозь – так его согревали ее руки. - Мне хотелось, чтобы мой избранник был добрым, чутким, остроумным, заботливым, надежным, искренним. Чтобы одно его присутствие придавало сил и желания жить. Я почувствовала в тебе это тогда, после вечера у Самохвалова, и, как оказалось, не ошиблась. Анатолий, не сводя взгляда с Людмилы, обнял ее за талию. Когда из ее голоса полностью исчезала строгость, он наслаждался им, зачастую не вдумываясь в слова и впитывая каждую женственную нотку. Но сейчас хотелось осознать смысл сказанного.  - Моя птичка, – прошептал Анатолий. Так он часто называл Людмилу, особенно во время интимной близости, когда она начинала щебетать ему на ухо нежные слова. Он дотронулся до ее суховатых от ветра губ. Она подалась к нему еще ближе, крепче обхватывая руками спину и уверенно отвечая на поцелуй. В нем все было хорошо знакомым: каждая ложбинка, каждый вздох, каждое движение – но оставалось не менее волнующим и всякий раз создающим из известных элементов неповторимую чувственную комбинацию. Будущие супруги еще несколько минут обнимались и целовались на безлюдной тропинке вопреки ненастной погоде. Затем здравомыслие наконец взяло верх, и они поспешили к автомобилю, в прямом и переносном смысле оставив позади цель своего приезда. Шофер удивился, увидев Анатолия: - Добрый вечер, Анатолий Ефремович! Мы сейчас на Большую Никитскую или на Чернышевского? - Давай ко мне? – предложила Людмила, уютно устроившись на заднем сидении и потирая замерзшие ладони. Она уже привыкла, что ее сумка с необходимыми вещами постоянно путешествовала с квартиры на квартиру. - А может, в ресторан? – Анатолий накрыл ее правую руку своей, стремясь обогреть как можно скорее.  - В «Арагви»? – улыбнулась Людмила и подмигнула ему. «Арагви» теперь связывал их не только выдуманной историей про авиаконструктора, но и воспоминаниями о весьма фривольных совместных действиях после визита. - Можно туда, – ответил Анатолий, поняв ее намек и слегка покраснев. – А еще лучше в «Прагу». Оттуда до твоего дома – рукой подать. - Хорошо, милый, – согласилась Людмила. – Едем в «Прагу»!   В этом, казалось бы, будничном распоряжении слышалась неприкрытая радость.