I'm not sorry, I'm dirty

Они лежат молча. Мышцы всё ещё ноют от грубости их секса. Пахнет телами — мокрыми, солёными и выдохшимися. Хенджин лениво поднимается на локоть и щёлкает зажигалкой. Маленький оранжевый огонёк на секунду освещает его лицо, подчёркивая пульсирующую вену на виске и тёмные круги под глазами. Он затягивается всё ещё припухшими от поцелуев губами и выдыхает дым в потолок. Хенджин курит спокойно, как будто ничего не было. А грудь Джисона в это время всё ещё вздымается неровно, с тихими спазмами — как у человека, которого только что спасли из воды. Хан переводит взгляд на Хенджина и видит его спину — всю в следах от джисоновых рук и зубов, как расцарапанный холст. Эти метки не про страсть, а беспомощность, которая проступает даже в моменты экстаза. Жар внизу живота Хана отступает, пропуская привычную щемящую тоску в грудную клетку. Так ощущается секунда эйфории, за которой следует вечность пустоты. Музыка в соседней квартире едва слышна — приглушённый бит, повторяющийся медленно и монотонно, гипнотически, словно кто-то включил один и тот же трек по кругу. Слов не разобрать, только бас — тревожный и низкий, похожий на звук биения сердца. Джисон знает, что произойдёт дальше, как выученную танцевальную партию: Сейчас Хенджин докурит. Бросит окурок в стакан из-под кофе. Натянет джинсы на голое тело. И уйдёт. Как всегда. Хенджин сидит, запрокинув голову и прикрыв глаза, будто уже не здесь. — Ты как? — Хан делает попытку достать его из своего мира. Хенджин отвечает не сразу. Он приоткрывает глаза, смотрит куда-то мимо Хана, взгляд рассеянный и пустой. — Нормально? — переспрос, скорее для формы. В голосе — ни тепла, ни интереса, только ровный, безразличный тон. Затем он снова закрывает глаза, будто эта сцена ему наскучила. Хан стискивает зубы, пытаясь проглотить ком, который подступает к горлу. Ему хочется спросить: «Ты хоть что-то чувствуешь?» Но он не станет задавать вопрос, на который не готов получить ответ. Музыка за стеной затихает. Остаётся только равнодушный ритм баса и тиканье часов — они напоминают Хану скорее таймер взрывчатого устройства. Отсчёт до взрыва, который будет в нём, когда дверь за Хенджином захлопнется.

***

Джисон не помнит, с чего это началось. Наверное, всё было слишком банально, чтобы запомнить. Просто жили рядом, слишком часто пересекались в общежитии, студии и коридорах отелей. Оба злые с утра, опухшие, в одинаковых трениках и с одинаково пустыми взглядами. — Вода опять херово идёт, — жалуется Хан, проходя мимо. — У меня норм, — лениво отвечает Хенджин. — Можешь сходить в душ у меня. Никаких шуток, нежностей или флирта. Просто два человека, застрявшие в одних и тех же автобусах — от репетиции до общежития. Он сам не понял, как это случилось в первый раз. Кажется, Хан просто остался у Хенджина в комнате, и они вместе легли спать. Даже не раздеваясь. Ведь какой смысл, если всё равно вставать через четыре часа? Он помнит тот момент странного молчания, когда плечо касается плеча. — Выруби свет, — говорит Хенджин, и Хан тянется к выключателю. Несколько минут тишины. Только темнота, шум кондиционера и дыхание. Хан чувствует, что парень рядом не спит. — Джини… — тихо шепчет он. — М? — Мне кажется… или я скоро ёбнусь. Хенджин чуть поворачивает голову. В темноте его лицо почти не видно, и это даёт ему странное чувство безопасности. Можно не прятаться и сказать честно. — Не кажется. Я тоже. Хан хмыкает, нервно, почти с облегчением. Он всегда чувствовал себя странным и не надеялся найти понимания. Что вообще может знать такой, как Хенджин, про «проблемы социально тревожных»? Но сейчас, без притворства и масок, он кажется ему единственным близким из всех. — Я спать не могу. Уже третий день, — жалуется Джисон. — Знаю. — Голова не затыкается. Люди бесят. Все шумят. Даже когда молчат — бесят. Пиздец. У Хана вызывало тревожность абсолютно всё — громкие звуки, люди, кожа чесалась от чужих непрошеных прикосновений. Но рядом с Хенджином этот гул в голове удивительным образом успокаивался. А близость не напрягала, а даже приятно будоражила. — Знаешь, что такое пиздец? — хмыкает Хенджин. — Это когда ты настолько уставший, что не можешь стоять на ногах, но при этом так хочется трахаться, что аж трясёт. Хан благодарит вселенную, что в темноте не видно, как горят уши. И вообще — от этого откровения лицо покрывается нервным румянцем. Он кроет свою уязвимость, как обычно — картой юмора и дурашливости. — Поверь, знаю… — нервно смеётся он. — Добро пожаловать в клуб изнасилованных гастрольным графиком. Только Хенджин не смеётся в ответ. Когда Хан решается повернуть голову, он встречает даже в темноте пристальный и внимательный взгляд. Который и до этого был на нём. И вдруг всё, что казалось случайным разговором, начинает ощущаться опасно интимным. Хенджин не отводит взгляда несколько долгих секунд. — Ты не один в этом, Джи. А потом неуверенно касается пальцами его руки. Хан не отдёргивается. Наоборот — замедляет дыхание, будто в этой тишине между их телами есть что-то такое, чего ему до дрожи не хватало последние месяцы. — Всё нормально, — успокаивающе говорит Хенджин. — Я просто… хочу тебе помочь. Хан моргает. Смотрит на него пару секунд, нахмурившись — не сразу врубается, о чём речь. «Помочь» звучит как что-то обычное: подать бутылку с водой, донести чемодан, разучить партию. «Помочь» для Хенджина — это опустить руку на живот, а потом скользнуть под резинку спортивных штанов, не отводя взгляда. Хан судорожно вдыхает, но не отстраняется. — Ты... — он не заканчивает. Не знает, что хотел спросить. Ты серьёзно? Ты уверен? Ты… вообще понимаешь, что делаешь? Но Хенджин уже делает. Хенджин трогает его неловко. Слишком медленно. Пальцы соскальзывают, не хватает уверенности в движении, как будто он делает это впервые. Но это ощущается приятно и по-настоящему. — Ебать… — Хан прикрывает глаза, растворяясь в ощущениях. — Хочешь… я тоже могу, — выдыхает он, сухо сглатывая от волнения. Хенджин двигается ближе, размещая колено между ног Хана и прижимаясь бедром. Штаны спущены не до конца, всё неловко и тесно. Их колени задевают друг друга, и этот контакт жарче всего остального. Когда Хан сжимает руку на члене Хенджина — тот невольно вздрагивает. В груди — паника и восторг одновременно. — Если хочешь — не смотри, — говорит Хенджин глухо. Но Хан смотрит. Потому что ему нужно видеть все: выступающий пот на лбу, язык, облизывающий идеальные пересохшие губы. Его заводит Хенджин вот такой: возбуждённый, неловкий, с подрагивающими пальцами. Хенджин это чувствует кожей. И от этого возбуждение становится невыносимым. Постепенно они находят ритм — тесный, рваный, но доводящий до края. Хенджин первый кончает тихо вздрагивая и опирается лбом Хану в плечо. Тело дрожит, и на миг кажется — он сейчас расплачется от накатывающих смешанных чувств. Но вместо этого срывается слабый безумный смех. Он сам не знает — от чего больше: от усталости, облегчения или страха. Потому что он только что показал себя. И теперь не уверен, сможет ли снова спрятаться. Хан кончает через несколько секунд. Быстро, резко, с высоким, обессиленным стоном. Он сжимает пальцы в кулак, чтобы не дотронуться до лица Хенджина в порыве нежности. Потому что если сейчас дотронется — это уже будет не просто взаимное удовлетворение. А начало зависимости.

***

Спустя десятки таких ночей, сотни голодных касаний, тысячи выкуренных сигарет — Хенджин сидит на краю кровати и повторяет этот зацикленный кадр. Голос его ровный и будничный. — Ты слишком много думаешь. И будто между прочим выкидывает фразу, как окурок в пепельницу: — Лишние чувства только портят секс. — Ну это только ты так можешь, как проститутка последняя, — зло выдыхает Хан. — Потрахаться и свалить. — А ты что хочешь? — хрипло шепчет с насмешкой Хван. — Поцеловать тебя в лоб и сказать спасибо? — Ты реально пустой внутри, да? А Хенджин улыбается ему с самым отвратительно красивым видом. И выдыхает: — А ты реально на это повёлся. Хан никогда не признается, но каждый раз он надеется: может, в этот раз будет иначе. Может, Хенджин хотя бы задержится на десять минут. Но тот не держится — ни за плечи во время секса, ни за взгляд после. Даже когда стонет — в потолок, а не для него лично. Так, что становится ясно: он не твой и никогда не был. Звук захлопнувшейся двери только подтверждает эти мысли.

***

Хенджин стоит на пороге. Лицо закрыто капюшоном. Руки — в карманах. Он не смотрит в глаза. — Зажигалку забыл, — выдыхает равнодушно, как будто это всё, ради чего он вернулся. Хан молча отходит в сторону, пропуская. Хенджин пересекает комнату за пару широких шагов и забирает зажигалку со стола. Vivienne Westwood. Та самая, как у героини из аниме "NANA". Ему ее подарил Хан — не спрашивая. Просто оставил на подоконнике c запиской: "Я подумал… тебе такая подойдёт". Хенджин никому не говорил, что любит это аниме. Но Хан — почему-то знал. И Хенджина до смерти пугало, что Хан видит его до костей. Даже в темноте. Даже когда он сам не готов смотреть на себя. — Ты всегда смотришь, — говорит Хенджин, не поднимая взгляда. — Даже когда темно. Ты всё равно видишь меня. Он сглатывает. Медленно поворачивается к Хану. — Я не знаю, как ты это делаешь. Но с тобой я всё время чувствую, будто голый. Не в постели. Внутри. Он сжимает зажигалку в руке. — И мне страшно. Понимаешь? Хан впервые видит его таким. Настоящим. Разбитым. В ужасе. И он знает, что сделает всё, чтобы Хенджин доверил это хрупкое и искреннее в себе ему. Как когда-то доверился Хан. Он делает шаг ближе, снимая капюшон с Хенджина и гладит его влажные щеки. — Если тебе нужен полумрак — я выключу даже чёртово солнце. В ту ночь Хенджин остаётся.