Закопайте кошку

Я не спал ночь, всё прокручивая в голове разговор с Янушем, то продолжая его воображаемыми препирательствами, то заканчивая раньше, чем он закончился на самом деле. Я пытался найти слова не только для него, но для всех. То и дело я скатывался в самобичевание. Нельзя ведь заставить полюбить, заинтересоваться. Можно только вдохновить собственным примером. Видимо, пример из меня так себе, неубедительный. То и дело я думал о заявлении на увольнение. Ну не смогу я нормально работать в атмосфере, где всё из-под палки. Где моим предметом, делом, которому я посвятил большую часть жизни, пренебрегают, брезгуют. Дохлая смердящая кошка, подумать только! Угрюмый и сонный, я шёл к своему кабинету, стараясь собраться с мыслями, сфокусироваться на теме предстоящего занятия. И не сразу понял, почему у двери галдёж. И почему так странно пахнет. — Разошлись! — вдруг рявкнул прямо над моим ухом господин Вобла. Ученики бросились врассыпную. Я сам еле удержался, чтобы не убраться подальше. — Что здесь происходит? — окидывая суровым взглядом и ребят, и меня, поинтересовался преподаватель. Да я сам хотел бы знать. У самых дверей кабинета ивелонского языка и вайтландского наречия в луже чего-то отвратительно вонючего лежала дохлая кошка. Нет. Не кошка. Слава Богу, просто чучело. Чучело симпатичной белой кошки, уложенное на бок в вонючую лужу. На двери висел плакат: «Закопайте кошку, господин учитель. Смердит». Я сжал кулаки. За спиной шептались ученики. Бухтел что-то о «невиданности!», «возмутительности!» и «недопустимости!» господин Вобла. А я сжимал кулаки и смотрел на кошку. — Кто это сделал? Признавайтесь! Вы же знаете, господин Владислав может высечь вас всех за провинность одного! О, господин Вобла знает моё имя. А я его имя так и не узнал. Надо бы. — Ну?! Кто такой умный? Хотите все под розгами полежать?! Я поправил очки. Скинул пиджак, закатал рукава рубашки. Аккуратно взял кошку и на вытянутых руках понёс её в туалет, оставив ропот учеников и бухтение Воблы за спиной. Шерсть отмылась на удивление легко, и даже запах не въелся. Теперь кошка пахла туалетным мылом. Я бережно просушил чучело бумажными салфетками. Когда я вернулся в кабинет, ребята уже сидели за партами. Господин Вобла пафосно ходил между рядами, пристально поглядывая то на одного, то на другого, будто от этих взглядов они могли передумать и «расколоться». Лужу у двери уже убрали, плакат торчал мятой трубкой из мусорного ведра. — Благодарю, господин?.. — Станислав. — Вобла глянул на меня с лёгким упрёком. — Благодарю, господин Станислав, дальше я сам. Он явно сомневался в моих педагогических способностях — впрочем, как и я, — но направился к выходу, на прощание строго заметив: — Подобное не должно оставаться безнаказанным. Я осторожно поставил ещё немного влажную кошку на середину своего стола. Встретился взглядом с Янушем. — Господа, открываем конспекты. Тема сегодняшнего занятия… *** Я вымыл кошку, потому что мне надо было ответить. Ответить тем же языком, на котором решили говорить со мной — языком заявлений. Но я не знал, что делать дальше. Преподавать как ни в чём не бывало? Не смогу. Выпороть? Не вижу смысла. Устроить показательный разбор полетов? Не хочу. Уволиться и вернуться в свой уютный архив с пыльными бумажками, у которых нет мнения — только факты? Пожалуй, вариант. В дверь постучали. — Директор просит зайти после занятия, господин Владислав, — сообщил господин Вобла. Доложил уже. Естественно. Какая забота. — Благодарю, господин Станислав, — сухо ответил я и вернулся к объяснению темы. Беседа с господином Кейстутом меня не пугала. Он знал, кого нанимал. Он знал, что я не педагог, а книжный червь. Но я поймал несколько встревоженных взглядов ребят. Казимир и Альгерд — один из лучших моих учеников — переглянулись и очень красноречиво посмотрели на Януша. Тот был абсолютно невозмутим. Хотя за такую выходку могли и исключить. Но Януш был то ли уверен в своей безнаказанности, то ли готов к любому исходу. Я закончил занятие, задал внушительную домашку — а то, кажется, меня считали законченным добряком — и отпустил учеников. Но Казимир не спешил уходить, всё возился со своими письменными принадлежностями. Когда все, кроме него, наконец покинули кабинет, на немой вопрос в моих глазах он смущённо пробормотал: — У вас будут неприятности, господин Владислав? Я вскинул брови. Нет, я, конечно, законченный добряк и слегка их распустил, но уж в чучеле кошки под кабинетом точно нет моей вины. — Я не думаю. — Хорошо, — просиял Казимир. — А то я ещё энциклопедию домохозяйки не дочитал! Мы оба хмыкнули. Он неловко попрощался и выскочил из кабинета. Я немного оттаял. Я решил, что Януш — глас народа. Что он просто самый наглый, единственный, кому хватило смелости сказать мне прямо. Но, возможно, я ошибся. Возможно, есть ребята, которым интересно то, что я преподаю. Или я просто удобный препод? В конце концов, вайтландское наречие от них никуда не денется, даже если я уволюсь. Пусть уж лучше я, чем такой, как господин Вобла… *** — Вы знаете, кто это сделал? — Директор не казался сердитым или даже раздраженным. Будто в его школе часто случались подобные перформансы. — Нет, господин Кейстут, не знаю, — солгал я. Он посмотрел на меня внимательно и кивнул. — Вы расстроены? Я смутился. Не этого я ожидал от беседы с директором. — Немного. — Не переживайте, господин Владислав. Они проверяют вас на прочность. Пусть так. Но при чём здесь вайтландское наречие? Сосредоточились бы на моей личности. Нет, дело не во мне. — Мёртвая кошка — метафора Вайтланда, господин Кейстут. Директор задумчиво прищурился. Покивал. — Вам она не кажется справедливой? — Нет! — Я вцепился в подлокотники кресла, чтобы не вскочить от возмущения. — Почему? — В тоне его было столько удивления, будто это представление с кошкой он и придумал. — Да потому, что культура целого княжества, целого народа, древнего, самобытного — это вам не кошка! — закипел я. — Она не может просто взять и сдохнуть! — Бросьте, господин Владислав, вы же учёный. История знает достаточно таких примеров. Я поправил очки. — Вайтланд к ним не относится. По крайней мере, пока. Директор кивнул и снова задал этот свой дурацкий вопрос: — Почему? На этот раз я не торопился отвечать. Да, история знает достаточно таких примеров. Достаточно культур, ассимилированных, переиначенных, стёртых, утраченных. Да, есть языки, на которых говорили и пели, признавались в любви и объявляли войну — и которые больше никогда не зазвучат. Да, есть танцы, которые никто не танцует. Есть обряды, которые никто не проводит. Есть книги, которые никто не читает. Да, есть культуры, которых нет. — Потому что есть я, — по-вайтландски ответил я. Директор тепло улыбнулся. — Передумали увольняться? — Я и не собирался, — снова солгал я.