Закопайте кошку

Преподавание давалось мне легко. Или я так считал. Мне нравилось проводить вечера за составлением плана новой лекции, подыскивать интересные факты, объяснять сложное простым языком. Мне нравилось, как младшие слушали вайтландские легенды, разинув рты, и наперебой обсуждали смысл прочитанных стихотворений. Мне нравилось, как старшие старательно зарисовывали в конспекты мои грамматические схемы. Я казался себе на удивление успешным педагогом для новичка. И каково же было моё разочарование, когда в первом выполненном старшими тесте я практически не обнаружил верных ответов. У меня даже сперва мелькнула мысль, что это провокация. Как с пуговицами. Но я быстро её откинул. Нет, умышленно дурно выполнить тест — это безрассудство, на которое старшие вряд ли пошли бы. Слишком им дороги их шкуры. Так в чём дело? Я плохо объяснил? Задал слишком сложные вопросы? Дал мало времени на ответы? Я был растерян и совершенно не знал, что делать дальше. Выставлять всем подряд «неуд» совсем не хотелось. — Я очень разочарован результатами, молодые люди, — объявил я на следующем же занятии. — Тест показался вам сложным? Ученики мрачно переглядывались. — У нас было мало времени на подготовку, господин учитель, — наконец ответил Януш, один из самых бойких мальчишек. — Я дал вам неделю, — прозвучало отвратительно жалко. — Мы одновременно готовились к контрольной по алгебре и писали доклады по истории Ивелона, — проворчал другой, Миндовг. Я почувствовал укол ревности. Да уж, алгебра и история точно важнее вайтландского наречия. — Все дисциплины вашей программы обучения одинаково важны, господа, — поучительно сказал я. По лицам было ясно, что ученики со мной не согласны. — Возможно, вам кажется, что вайтландское наречие никогда вам не пригодится, ведь все представители высшего общества владеют ивелонским. Возможно, вам кажется, что дисциплина эта просто для общего развития, ещё менее полезная, чем физкультура или история искусств. И уж точно куда менее важная, чем алгебра и история Ивелона. Но… Я замялся, поправил очки. На самом деле логических аргументов в пользу родного языка у меня не было. Только этические. Так что я выпалил: — Но дерево без корней не живёт. Я видел, что они не восприняли меня всерьёз. Я видел, что этот аргумент им пока непонятен и неинтересен. Надо было выставить им всем «неуды». Ученик обязан был исправить «неуд» в течение двух занятий — или получал тридцать розог. Наверное, это немного повысило бы значимость моего предмета. — Результаты этого теста, господа, учтены не будут. На следующем занятии напишете новый. А сейчас давайте ещё раз повторим… Юноши смотрели на меня с облегчением, но без капли раскаяния. *** Новый тест они написали сносно. Было даже несколько «отл!», хотя в основном «хор» и «уд». Была также и пара «неуд», но я дал всем шанс исправиться и не схлопотать по заднице. В первую очередь потому, что я сам очень не хотел до этого доходить. Но спустя пару безмятежных недель, за которые я снова успел увериться в том, что я неплохой педагог, случился очередной конфликт. И причина его была всё той же: меня, мои требования не воспринимали всерьёз. По учебному плану нас ждало обсуждение весьма увлекательного, но довольно объёмного романа «Болотные люди». Я предупредил их об этом в самом начале учёбы, да и в списке литературы на лето эта книга числилась. Но на вводном занятии я понял, что никто, совершенно никто роман не прочёл. Мне было обидно. Такая живая вайтландская речь, такой яркий колорит жизни наших предков, такой захватывающий сюжет — и такое пренебрежение. Я дал неделю, до следующего занятия, посвященного литературе, чтобы они прочитали хотя бы половину. Но и через неделю только несколько человек могли ответить на некоторые мои вопросы. Я был зол. И на них, и на себя. Видимо, тот огонь, о котором говорил господин Кейстут, светит, но не греет. Видимо, я не способен передать им ни любовь, ни знания. Я усадил их писать эссе по тексту — и вкатил практически всем «неуд». Потому что ничего вразумительного они не написали. К следующему занятию многие принесли весьма сносные эссе, но я с тоской признавал, что написаны они исключительно под страхом порки. Двое, Януш и Миндовг, так и не исправились, и я вынужден был назначить им «педагогическое воздействие» на вечер. — Закопайте кошку, господин учитель! — выходя из кабинета, презрительно бросил Януш и хлопнул дверью. Тогда я не понял, что он имел в виду. *** Я ждал их в «дисциплинарной» к назначенному времени. Сперва Миндовга, потом Януша. Нервничал. От одной только атмосферы меня выворачивало наизнанку. Безупречно гладкие кремовые стены, яркие холодные лампы, изящная кушетка, обтянутая бежевой кожей, прямо как кресло в кабинете директора. Всё такое новое, чистое, дорогое. Унижение класса люкс. Я взял из красивой керамической вазы — бежевой, в тон кушетке — светлую хлёсткую розгу, взмахнул ею в воздухе. Я никчёмный преподаватель. Сейчас я был бы рад выдрать кого-нибудь за нарушение дисциплины, за прогул, за драку. Но наказывать за то, что я не смог быть достаточно убедителен, было невыносимо. — Господин учитель, позвольте войти? — Заходите, господин Миндовг, — кивнул я, всё ещё нервно помахивая розгой. Юноша спокойно разделся и сложил вещи аккуратной стопкой на полку в углу. Так непринуждённо, будто делал это несчётное количество раз. — У вас очень красивое, древнее имя, господин Миндовг, — зачем-то сказал я. — Княжеское. Молчать было невыносимо. Юноша наградил меня ироничным взглядом. — Я в курсе, — и легко вытянулся на кушетке, выставляя светлые округлые ягодицы. Наверняка родители не просто так дали ему это имя. Имя одного из величайших князей Вайтланда. Наверняка они хотели бы, чтобы сын гордился своим именем. Своим происхождением. — У вас в роду были князья? Миндовг опёрся на локти и посмотрел на меня с нескрываемым пренебрежением. — Вы не наговорились на занятиях, господин учитель? Я опешил. Наверное, он не хотел мне хамить. Наверное, он просто нервничал перед наказанием и хотел, чтобы оно поскорее началось и закончилось. Но вышло грубо. Он скривился, но извиняться не стал, только спрятал лицо в ладонях. — Десять сверху, — удивляясь собственной жестокости, заметил я. Первый раз поднять и опустить руку было сложно. Но стоило красной полосе вспыхнуть на светлой коже, как я замахнулся снова, легче и смелее. Нам обоим было непросто. Мне — потому что я делал это в первый раз в жизни. Привычному к порке Миндовгу — по той же причине. Я долго не мог найти ритм, рассчитать силу удара, примериться. Розга то гладила, то царапала, то скользила по бедру, то ныряла в складку между ягодиц. Миндовг ёрзал, чертыхался и стонал в ладони, которыми всё ещё прикрывал лицо. Я уже жалел, что не пропустил его дерзость мимо ушей. Репутация моя вряд ли бы от этого пострадала, там и страдать-то нечему. Но теперь, как ни крути, я должен был ударить сорок раз, а не тридцать. Парень всё больше крутился, пытаясь уйти от ударов, стонал всё отчаяннее. Неужели я бью так сильно? Или он просто устал терпеть? Я мысленно замер на «тридцати девяти». Мне показалось, что «тридцать девять» уже было, что я сбился со счёта. А вдруг нет? Чёрт с ним, с этим одним ударом. — Всё, — выдохнул я. Миндовг выдохнул тоже. Полежал ещё немного, потом растёр ладонями красное лицо и легко поднялся. Я не знал, должен ли я говорить ещё что-то. Господин Кейстут в августе учил меня, как правильно стоять, как класть удары, но не учил разговаривать с наказанными учениками. Миндовг спокойно оделся, на удивление вежливо попрощался и покинул «дисциплинарную» так, будто у него только что было дополнительное занятие литературой, а не сорок ударов розгами. Практически сразу зашёл Януш. Взглянул на меня тоскливо, будто бы даже с сочувствием, и принялся раздеваться. Я задумался о том, многим ли педагогам приходится наказывать за «неуды». Часто ли ученики позволяют себе не только не подготовиться, но и пренебречь шансом исправиться. Это ведь абсурд. Или демонстрация? — О какой кошке вы говорили, господин Януш? Он хмыкнул, аккуратно заколол светлые длинные волосы, чтобы во время наказания они не лезли в лицо. Как предусмотрительно. — О дохлой, господин учитель, — ответил, укладываясь на кушетку. Я скрипнул зубами. В глубине души я догадывался, о чём метафора. Я заставил себя сосредоточиться на наказании. На бледной, голубоватой коже одна за другой вспыхивали алые полосы, похожие на те, что были на вайтландском флаге. Януш закусил кулак и зажмурился. То ли я устал и бил легче, то ли он был значительно упрямее Миндовга, но он терпел молча. — Вы выбрали весьма нелепый способ продемонстрировать своё отношение к вайтландскому наречию, господин Януш, — я заговорил, потому что лучше было выплёскивать всё растущую злость в слова, чем в удары. Тем более что получил Януш пока немногим больше половины. — Для этого совсем не обязательно было получать «неуд». Я открыт для дискуссий. — Не о чем, — выплюнул Януш, сжимаясь от удара. Это, получается, дискутировать со мной не о чем. Ладненько. Пороть, когда есть за что, оказалось удивительно легко. И ни глухие, еле слышные стоны, ни до дрожи сжатые кулаки не вызывали у меня сочувствия. Я следил лишь за тем, чтобы не сбиться со счёта. Всё-таки за «неуд» положено всего тридцать ударов. Хотя мы оба уже понимали, что мы здесь не из-за «неуда». Я выдал последнюю пятёрку. Януш полежал немного, восстанавливая дыхание, и осторожно поднялся. Снова взглянул на меня с сочувствием. — Она смердит, и ничего вы с этим не сделаете. Не счесть, сколько раз я читал критические рецензии на свои научные труды от ивелонских коллег. Все они сводились к тому, что я, мол, трачу время и способности понапрасну, потому что нет никакого прока в изучении умирающего языка. Никто сейчас не говорит по-вайтландски, за исключением крестьян в глухих деревнях. В нём нет никакой необходимости, ведь есть язык Короны, который понимают все. Не могу сказать, что такие рецензии совсем меня не задевали. Но я привык. Я сам распоряжаюсь своим временем и способностями. И я не считаю вайтландское наречие умирающим. Да, сейчас на нём говорят мало. Но ведь это такой богатый пласт культуры. Это то, что отличает нас от остальных ивелонцев, глубоко, от самых корней. — Это наше наследие, — вслух сказал я. — Старые сундуки с истлевшими тряпками, — парировал Януш, застёгивая рубашку чуть дрожащими пальцами. Я привык к негативным рецензиям учёных коллег. Но я совершенно не знал, как реагировать на подобное от своих учеников. — В старых сундуках иногда находятся невероятные ценности. — А иногда — дохлые кошки. Всего хорошего, господин учитель. — Януш вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало бы. Я устало опустился на кушетку, бездумно разглядывая торчащие из красивой керамической вазы розги.