No More Friends
26 июля 2022 г., 13:23
Кай Сацуки любила брата-близнеца больше, чем саму себя в любых проявлениях. Любила людей вокруг себя, каждого человека, хотела каждого из своих близких сделать счастливым, что бы ни случилось с ней самой. Ужасная привычка для ребёнка, ещё не видавшего радостей жизни, вредная привычка для взрослого, мешающая жить в этом мире, полном эгоистичных лицемеров.
У Сацуки было много дурных привычек: скрытность, упрямство, чрезмерная холодность, превращающая длительное общение с ней в разрушительную пытку, закончить которую она не могла даже при большом желании, она ведь не понимала, чем именно ранит окружающих. Так было с детства. Расстроить Сацуки могла даже малейшая мелочь, и не было никого, кто бы понимал её чувства и отвечал на них.
Только Тошики, за разбитый бокал поглаживающий её по голове и вытирающий жгучие, текущие из покрасневших, опаленных горечью глаз по белым щекам, слёзы широкой, вдвое больше ладошки Сацуки, рукой, не обвинял её в том, что она просто себя жалеет:
— Ни одна вещь, которую можно купить за деньги, не стоит слез и переживаний.
Сацуки рыдала в голос, прижимаясь к груди брата, словно прячась в его теплых объятьях от всего мира, его футболка впитывала горько-соленую воду её не прекращающихся слез. Она всегда плакала за них обоих, даже на похоронах родителей, ведь Тошики не мог себе позволить выпустить на волю оплетающую колючей проволокой раненое сердце, впивающуюся в него шипами, протыкающую насквозь так, что спирает дыхание, боль наружу, демонстрируя слабость — он должен быть сильным за двоих, пока она плачет. Они разделяет свои эмоции пополам, отбрасывая все лишнее, то, чего, по мнению всезнающего общества, не должно быть у "хороших" людей.
Уныние Сацуки так же глубоко, как гнев Тошики, испепеляющий и необъятный. Словно тёмная пучина Марианской впадины, оно засасывает в себя глубоко, настолько, что, кажется, нет пути назад из этого ада: ты тонешь, падаешь все глубже в эту нескончаемую грусть до тех пор, пока она не поглотит сознание без остатка, и не было ещё никого, кто бы смог противостоять грустному, тяжёлому взгляду цвета зеленеющих прибрежных вод Тихого океана. Никого, кроме, наверное, Рена. Ему всегда удавалось преодолевать эту горькую мутную чернеющую пучину печали, удавалось не захлебнуться и не согнуться под её непосильным давлением.
Он тоже пришёл к этому не сразу, тоже не моментально стал для Сацуки отдушиной, напротив, добиваясь этого старательно, трепетно, прикладывая огромное количество усилий.
Она почти не улыбается. Рену интересно, бывает ли у Кай Сацуки иное выражение лица, кроме как немного обиженно надутые губы и мутная печаль на дне зелёных глаз — Тошики ведь и улыбался, и смеялся вместе с ним и с Тецу, пусть и был сначала сильно замкнут в себе. Она наоборот, отвечала доброжелательно любому человеку, но, будто боясь оттолкнуть, не говорила, что гложет, никому, кроме своего единственного брата. Рен хотел бы, чтобы Сацуки хоть немного ему доверяла, но она, в отличие от Тошики, которого легко спровоцировать на откровенность, только качает головой, не желая никого волновать своими истинными, укрытыми в самой глубине её сердца, чувствами.
— Са-чин, чем занята? — Колода карт в его руках — вызов, провокация, ведь нет лучше способа разговорить игрока в Авангард, чем устроить с ним бой. — Давай сразимся.
— Не хочу. — Она всегда так говорит, никогда не соглашается, сколько бы Судзугамори её ни упрашивал. Она сражалась против Кая, принимала вызовы Тецу, но никогда не соглашалась сыграть с Реном, сколько бы он ни пытался выяснить причину: он ведь ничем её не обижал, они неплохо общались, по крайней мере, на его взгляд, так что же не так? Почему только против него одного Кай Сацуки отказывалась использовать свою колоду, будто желание Рена сразиться было для неё чем-то оскорбительным или он предлагал ей нечто незаконное, а не простой бой Авангарда.
— Ну почему? — Рен обиженно дуется, её реакция на простую просьбу ему непонятна, но изменить её он не в силах, Сацуки упрямая, такая же, как есть брат-близнец, и скорее рассердится и выгонит его из своего класса, чем согласится на его просьбу. Уже ведь сказала "нет". — Почему только со мной, я тебе настолько не нравлюсь?
— Ты хороший человек и хороший игрок, — произносила она в ответ свою неизменную, уже заученную Реном наизусть утешающую фразу. — Просто быть твоим соперником я не хочу. Достаточно того, что ты друг моего старшего брата.
— А с тобой мы не друзья? — Словно ножом по сердцу, словно соль на открытую рану: Сацуки притягивает к себе тем, что пытается держаться на расстоянии: и Тецу, и Кай ведь делали то же самое, но все равно сдались, пали перед настойчивостью Рена, и лишь она до сих пор отстраненно улыбается, едва сощуривая Марианские впадины зеленеющих глаз, в которых тонешь, не замечая этого — и плевать, что вода в Марианской впадине, вроде как, синяя, Рен любил подремать во время скучных уроков географии.
— Мы не можем дружить с одними и теми же людьми. — Сацуки качает головой и затихает, отворачиваясь к окну: разговор закончен, продолжать его она не собирается, как бы Рен ни пытался расшевелить замкнувшуюся в себе девочку: она лишь наденет наушники и будет молча, наблюдая за тем, как за окном проходят по улицам люди, которым не надо в такую хорошую, теплую и солнечную погоду сидеть в душной школе, беззвучно дышать — заметно только как грудь приподнимается и опускается размеренно. Люди в окне поистине должны быть счастливцами по мнению Судзугамори, ведь они могут гулять тогда, когда им, школьникам, нужно ждать окончания уроков. Безумно скучно.
После уроков он вместе с Каем и Тецу снова пошел играть. Без Сацуки — что ей до мальчишеских карточных боёв, она всякий раз отвергала приглашение прийти посмотреть или поиграть, предпочитая тишину и покой, и даже присутствие брата не могло заставить её пойти вместе с ними.
— И почему я ей не нравлюсь? — Рен обиженно вздыхает, кладя голову на импровизированный игровой стол. Тецу удивлённо косится, выгибая густые смоляные брови:
— Кому?
— Ну Са-чин! — Негодование лишь усиливается: неужели они не понимают совсем, о ком он говорит, это ведь закономерно, она единственная девочка, о которой он мог говорить здесь. — Кай Сацуки, сестренка Кая!
Тецу закашлял, поперхнувшись воздухом, явно не ожидая подобной бурной реакции, Кай же внезапно весело рассмеялся: удивительно, и чего веселого он нашёл в том, что они с его двойняшкой не ладят? Это совсем не забавно и не смешно, наоборот, плакать хочется от того, что как бы Рен ни пытался заполучить её расположение, все время натыкался на холодную доброжелательность девочки, которая едва заканчивала младшую школу, но вела себя, будто взрослый, снисходительно глядящий на несмышленное дитя.
— Ну Кай! — Надутые щеки Судзугамори, кажется, развеселили Тошики лишь сильнее: едва утихшая волна смеха нахлынула с новой силой. И только через пару минут, утерев выступившие слёзы и оперевшись о стол, чтобы окончательно не согнуться, он с усмешкой спросил:
— Да с чего ты вообще взял, что ей не нравишься?
А вот это уже смахивало на издевательство, откровенное, неприкрытое, такое, что теперь хотелось обидеться и на Кая, и на Тецу за такое безразличное и насмешливое отношение к мучающей его проблеме. Рен недовольно хмыкнул:
— Она всегда сражается с вами двумя, а мне отказывает.
— Сацуки в принципе не слишком увлечена Авангардом, — пожал Тошики плечами в ответ и начал деловито перетасовывать карты, ловко мешая их пальцами быстро, профессионально, так, что рябило в глазах, — для неё это только одно из хобби, такое, как танцы, или уроки китайского. Она играет только потому, что я играю тоже, а так могла давно бросить.
— Это не объясняет, почему она с вами сражается, а со мной нет!
— Рен. — Голос Кая успокаивает, пусть и звучит несколько насмешливо: Судзугамори и не обижается уже почти, только, может быть, слегка дуется... — Вспомни, когда сражение с тобой ограничивалось одним разом.
Хотелось бы возразить, но и возражать было нечего — подобного и не вспомнить, Рен не мог позволить себе ограничиться лишь одной игрой, параллельно интересуясь картами в колоде противника, почти до дрожи желая рассмотреть их, изучить эффекты, узнать нечто новое об Авангарде, удовлетворяя своё неиссякаемое любопытство. Для человека, не горящего подобным энтузиазмом, это может быть обременительно...
Рену и правда очень хотелось сыграть против Сацуки, сразиться против её Бермудского Треугольника, но если эта битва отдалит их и заставит её считать его навязчивым фанатиком, то можно было потерпеть. Кай ведь сказал, что он ей нравится... Рен не хотел, чтобы она внезапно разочаровалась и передумала на его счёт. И лишь одно не давало покоя:
— Са-чин сказала, что мы не друзья.
— Единственный человек, которого Сацуки называла другом, сейчас очень далеко.
Лицо Кая помрачнело, зеленеющие из-под тёмных ресниц изумрудные глаза помутнели, словно дым изуродовал чистое горение зелёного от соединений меди пламени. Рен не слишком любил химию, просто как-то само запомнилось: в глазах Кая пылает огонь, непредсказуемый и яркий, у Сацуки в глазах — глубины вод холодные и неподвижные, медь делает огонь зелёным, в богатой жизнью части океана — зелёная вода.
Ну почему же тогда взгляд Сацуки настолько безжизненный и отрешенный, словно она сама бы с радостью утопилась в мутных темных водах?
"Запомни хорошо, ты ей очень нравишься." — Кай ткнул Рена в лоб так сильно, что даже когда Судзугамори вернулся домой, то место все ещё болело, вбивая под корку такие приятные слова.
Он перестал мучиться и терзаться, прекратил и пытаться заставить младшую из двойняшек Кай против него сыграть. Вместо этого нашлись совсем другие забавы, другие вещи, которые они могли сделать вместе.
Например он мог водить её играть с другими людьми.
***
— Тебе нравится этот клан? — Рен вертел в пальцах карту, задумчиво глядя на изображение. Сацуки закатила глаза: ну и как отобрать у негосвою колоду, если он держит её в руках больше времени, чем она сама? — Отдай. — Она протягивает руку вперёд, неугомонный мальчишка подаётся назад со скоростью играющего бумажным бантиком с кошечкой, убирает карту подальше, заставляя за ней бегать, ловить, встать из за парты и погнаться следом за пацаном, у которого, кажется, шило в одном месте, если он никак не может угомониться и оставить её колоду в покое. — Не-а. — На его губах расцветает счастливая дразнящая её улыбка. — Ну, ответь, нравится играть за Бермуду? Её стратегия же ничем особенным не блещет. — Играю за кого хочу, Судзугамори, прекрати этот детский сад и отдай карту. — Отдам, когда назовешь мое имя. — Это условие Сацуки не выполнила ещё ни разу, хотя, казалось, оно было довольно простым: нет ведь ничего сложного в том, чтобы произнести односложное имя, состоящее всего из двух символов, но Сацуки упрямилась, фыркала, находила сотню способов избежать исполнения этой лёгкой просьбы, но Рен не был бы собой, он ведь не привык сдаваться. Он не мог проиграть в таком простом состязании на то, кто окажется упрямее: ни в Авангарде, ни в жизни он больше не мог проиграть, ведь даже карты откликнулись на его стремление. — Ну же, давай, всего один раз. — Когда слабенькая физически Сацуки устаёт скакать и, тяжело дыша, раздраженно нахмурившая тёмные брови, усядется обратно за парту, больше не пытаясь ничего у Рена отобрать. — Это же так просто. — Перестань и верни карту, пожалуйста. — Она устала с ним бороться, ей богу, до смерти устала, пусть это и было иногда очень забавно. Сейчас, день за днём, этот мальчишка и его поведение нравились Сацуки все меньше: что с ним творится такое, что ранее беззаботная милая наивная улыбка, взглянув на которую, хотелось улыбнуться тоже, медленно перерастает в насмешливый оскал, а добрые алые глаза, всегда теплые и такие наивные, что попросту нельзя злиться на их обладателя, холодеют, застывают каплями крови на белоснежном снегу? — Ты же не чувствуешь этот клан, а они твою душу не чувствуют. — Карту ей вернули нехотя, раздраженно закатив глаза и закусив нижнюю губу, чего Рен раньше никогда не делал — новая плохая привычка, искажающая милое личико, которое было Сацуки так симпатично раньше. — Опять несешь какую-то глупость. — От размышлений о "живых" картах Сацуки предпочитала отмахнуться, искренне считая это детской глупостью. Близился конец лета, их с Тошики день рождения, первый день рождения не с родителями и в другой компании. Потом наступит осень... И зима, из-за которой Кай Сацуки возненавидит снег и холод, зима обжигающе-холодная и промозглая, пробирающая до костей ледяным ветром.
