Дракон Чёрных Глубин, Дракон Неугасаемого Пламени

      Душевные раны оставляют незаживающие отметины, шрамы, глубокие и ноющие, стоит их слегка потревожить, и чем глубже рана, тем болезненнее, страшнее напоминают о себе оставленные ей следы на хрупком человеческом сердце. А дыра в груди тем больше, чем ближе человек, оставивший эту пустоту, которую не закрыть ни одной заплатой, ни зашить, ни заткнуть: швы расходятся, и заплата разрывается на куски от любого бередящего прикосновения.       Для Сацуки самым болезненным воспоминанием, оставившим на её сердце глубокую, раскалывающую его на куски трещину, стал канун Рождества. До этого момента она пыталась закрыть глаза на любые изменения в её окружении, будто боясь, что тогда снова потеряет то спокойствие и умиротворение, которое после переезда с трудом обрела: в отличие от Тошики, привыкать к новой жизни для неё было слишком тяжёлым испытанием. Теперь, когда она уже, кажется, свыклась, снова ломать свою жизнь, ставить под сомнение происходящее, жертвовать собственным спокойствием для неё казалось самоубийством, поэтому Сацуки просто закрывала глаза и отворачивалась. Отворачивалась от брата, терзаемого какими-то мыслями, которые он не спешил открывать младшей сестре, от Тецу-семпая, внезапно становившегося все более угрюмым, и от Рена, который вел себя как обычно чудаковато лишь тогда, когда в его руках не было карт, за игрой превращаясь в жаждущего крови берсерка, для которого не существует ничего, кроме обязательной, неоспоримой победы, словно лишь победы в боях Авангарда стали его единственным смыслом всей жизни.       Его поведение с каждым разом все сильнее ей не нравилось, но Сацуки это игнорировала: в конце концов, как бы ее это ни раздражало, стоит Рену беззаботно ей улыбнуться, и все напряжение, окутывающее помещение грозовыми облаками, рассеется, словно его и не было, будто рассеченные солнечным светом хмурые тучи над океаном после шторма.       В конце концов, она сама не заметила, как привязалась к этому бегающему за ней хвостиком и не устающему донимать экстраординарному мальчишке, который раньше лучился живостью, страстью, а теперь медленно угасал и мрачнел, подобно утекающему сквозь пальцы лету, уступающему место дождливой осени.       — Са-чин, ты занята? — Он как всегда бесцеремонно едва ли не ложился ей на парту, придвигаясь к самому личику, которое Сацуки почти сразу же отодвигала подальше, выпрямляя спину: чувствовать дыхание Рена на своём лице было слишком некомфортно, слишком…       Слишком стыдно, так, что щеки краской заливались, хотя к Тошики она вполне могла позволить себе приблизиться на подобное расстояние, он же, в конце концов, ее родной человек.       — Чего тебе? — Маска невозмутимости слетает, стоит заговорить слегка подрагивающим голосом: звучание собственного голоса заставляет занервничать еще сильнее, а ведь она хотела, чтобы Судзугамори не заметил! — Я уже говорила не приближаться так бесцеремонно, держи дистанцию.       — Твое личико становится очень милым, когда я подхожу близко. — Что за чертовщина происходит с этим наивным мальчишкой, если он внезапно начал таким образом ее дразнить? Сацуки казалось, у неё поднимается температура — резко обдало жаром и бросило в холодный пот, голова на мгновение перестала соображать.       — Не паясничай. — Сфокусировать взгляд не на чем, и она в безысходности утыкается носом в скучный учебник математики: все лучше, чем алые глаза напротив: в тех глазах играли солнечные блики и отражался выступивший румянец на ее обычно бледных щеках, те глаза были хитро сощурены, так, что даже зрачки, казалось, стали чуть уже. — Ну, говори, что нужно.       — Ты становишься так похожа на Кая, — вместо ответа грустно вздохнул Судзугамори, надувая обиженно щеки, вновь напоминая самого себя: — Пойдешь со мной сегодня? В карточный магазин.       В карточный магазин, где он в очередной раз будет хвастаться своими победами раз за разом, с кем бы ни сыграл: Сацуки уже ходила с Реном однажды, тогда он настаивал до тех пор, пока она, раздраженная и усталая, не махнула рукой, мол, делай, что хочешь, только перестань меня раздражать. В игре Рен и правда переставал походить на самого себя: высокомерный и грубый, он мог рассмеяться противнику в лицо, мог мимолетом оскорбить и улыбнуться, будто так и надо, будто совершенно ничего необычного не сорвалось с едва приоткрытой тонкой дуги усмехающихся горделиво губ.       — Не хочу, позови Тошики-ни. — Смотреть на это снова не было никакого желания, в прошлый раз домой Сацуки вернулась в расстроенных чувствах, не лучше ли было в этот раз не испытывать судьбу? Да и не была она сильно фанатом авангарда, чтобы сидеть и часами наблюдать, как кто-то играет. Это иногда было забавно, но со временем надоедало, в отличие от старшего брата, за карты девочка бралась крайне редко, просто иногда, чтобы скоротать время, перебирала колоду, и бустеры покупала, чтобы не отставать от близнеца. Она не была фанаткой карточных игр и карточных магазинов, куда Рен активно пытался ее затянуть, он и сам это понимал, но своё бестолковое занятие не прекращал.       — Кай не пойдёт. — Странно, лицо мальчишки на этих словах немного помрачнело, наводя на не слишком хорошие мысли: они с Тошики успели поругаться? Когда это могло случиться и каким образом, учитывая, насколько Судзугамори неконфликтный, и насколько дорожит своими друзьями, своей командой? — Тецу я не звал. Ну соглашайся, я куплю тебе что-нибудь вкусное, хочешь?       — Ты ведь не отстанешь. — Она уже слишком хорошо знала его, чтобы понять эту простую истину: если Судзугамори Рен чего-то хочет, он будет добиваться желаемого любыми возможными способами, пока наконец не одержит победу спустя бесчисленное количество попыток. — Хочу эклер.       — Там рядом есть кондитерская, давай зайдем туда. — Договоренность была заключена. Подкупить Сацуки чем-то сладким было очень легко, и Рен хорошо это усвоил, угощая ее лимонными конфетами на переменах и наблюдая, как смягчается обычно тоскливо-безразличное девичье личико. Рену почему-то нравилось смотреть, как она ест: немного неаккуратно, оставляет крем на уголках губ, который после слизывает кончиком языка, маленьким, розовым, приоткрывая крохотный ротик. Пачкается, словно ребёнок, но с особым очарованием, словно доказывая раз за разом, что она человек, живой, со своими слабостями и своей силой, настоящая, с теплым бьющимся громче и быстрее, если он подойдет близко, сердцем и кончиками пальцев, холодными, словно глубины океана.       — Сначала надо спросить Тошики-ни. — Слишком правильная девочка, которая не позволяет себе ослушаться старшего братика, даже если братик старше ее всего на пару часов, не больше, и эта ее правильность слегка раздражает, Рен предпочел бы, чтобы она была более независимой от Кая, если это возможно. Пока она показывала всем своим видом, как сильно зависима от брата-близнеца, какая огромная разница для неё между Тошики и остальными людьми этого мира: для Сацуки не было слова приоритетнее, чем слово ее брата, не было мнения значимее его мнения. Она любила брата сильнее, чем себя саму.       Наверное, поэтому она и не замечала тех, кто любил ее, будто считая, что не достойна какой-либо любви.       — Не ходи. — Стоило Каю сказать, и Сацуки послушно подчинялась его словам, отказываясь ото всех договоренностей, заключённых ранее. Рену обидно до зубного скрежета:       — Почему нет? — Он почти выплевывает эти слова от злости, и красивое лицо искажается, будто отраженное в кривом зеркале. — Мы же уже договорились, Са-чин. Сацуки…       Он впервые называл ее полным именем, и от его звучания вкрадчивым, бархатной тьмой обволакивающим уши голосом, по коже у Сацуки бежали мурашки: никто и никогда так не произносил ее имя, не тянул гласные, будто каждый слог пропевая, не облизывал губы, будто пробуя новое слово на вкус и наслаждаясь его нежным послевкусием.       — Не расстраивай меня, Сацуки. — Судзугамори тянет к ней руку, хочет дотронуться до бледной щеки теплыми кончиками изящных тонких пальцев, и она застывает, словно под гипнотизирующим взглядом удава, до тех пор, пока брат раздраженно не дёрнет за локоть, притягивая к себе ближе:       — Идём домой.       — Тошики-ни… — Она уже не уверена, что хочет уходить, и Тошики это видит, чувствует по поникшей голове и потухшему взгляду: она ненавидит обманывать чужие ожидания и боится осуждения, поэтому ей тяжело кому-то отказать. Удивительно, что с Реном она продержалась так долго, раз за разом отталкивая от себя, не давая приблизиться: она со всеми держала дистанцию, словно боясь, что это все однажды исчезнет, как исчезла их счастливая жизнь в родительском доме, растворилась, словно утренняя дымка под лучами солнца, оставляя лишь холодные капли слез — утренней росы на траве.       — Только вернись до темноты и нигде не потеряйся. — Он вынужден сдаться, когда Сацуки делает такое жалостливое, будто сейчас расплачется, лицо. — Обещаешь?       — Миллион раз. — Её улыбка внезапнее вспышки молнии в шторм, яркая, но так же быстро затухающая. Кай немного жалеет, что так просто отпускает сестру: они будут гулять с Реном, но внезапно появившаяся заносчивость и некая грубость в поведении когда-то чудаковатого, но милого и доброго мальчишки ему не слишком нравилась. В голове все прокручивался тот день, когда Тецу без сил лежал на полу, а Рен называл его слабым и торжествующе улыбался: так нельзя с друзьями, со своей командой, это отвратительное поведение, ему не свойственное, но все чаще проявляющееся. Тошики без проблем отпустил бы Сацуки гулять с прежним Реном, но с опаской относился к нынешнему.       С другой стороны, вреда он сестре своего друга ведь точно не причинит, да и если он захочет с ней сразиться, она откажет с вероятностью сто процентов.       Так она ходила с Реном в карточные магазины раз в несколько недель, а в конце осени пришли хорошие новости:       — Меня приняли. В международную школу. — Международная школа в Гонконге, о которой Сацуки грезила давным-давно, но не хотела бросать друзей в старой школе, родителей и брата, а теперь держаться, кроме Тошики, было не за кого, в которую писала заявку с одобрения дяди, собирала рекомендации с учителей и директора новой школы, корпела над уроками ради хороших листов успеваемости, все ради того, чтобы уехать туда. Ответ пришёл к концу учебного года, значит, всего через пару месяцев…       К началу апреля её уже не будет в Японии. Больно оставлять брата в полном одиночестве, но взять его с собой в школу-пансион она не могла, и отказываться от того, к чему так долго шла, не хотела, это эгоистично, но эгоизм… Она ведь могла позволить себе хотя бы немного думать о своих желаниях, собственных, а не о чувствах брата.       — Ты молодец, Сацуки. — Тошики усмехнулся на удивление радостно, приобнял сестру за плечи и немного встряхнул, заставив пискнуть от удивления: — Ты так старалась, ты заслужила это. Когда едешь?       — После экзаменов. — Если у брата такой оптимистичный настрой, то, наверное, волноваться было не о чем. Сацуки улыбнулась ему в ответ так, как не улыбалась уже давно, мягко, счастливо, крепко обняла единственного родного ей в этом мире человека, утыкаясь носом в приятно пахнущую фруктовым мылом горячую широкую шею, чувствуя, как родные руки обвивают её тонкие хрупкие плечи бережно, так, будто она совсем хрустальная, чуть сильнее сдавишь, и что-то внутри сломается. Он всегда обнимал её так, для Тошики Сацуки была драгоценностью, единственной на всем белом свете. Его зеркальное отражение, его сестра близнец, он хотел, чтобы она была самой счастливой девочкой в мире.       Поэтому не показал ни грусти на дне изумрудных глаз, ни того, как исказилось в досаде лицо, пока она не видит: отпускать родного человека далеко от себя — пытка, но если Сацуки этого так хотела, разве он мог позволить своему эгоизму встать на пути у счастья сёстры?       — И когда ты вернёшься? — Дрожь в голосе скрыть за напускной веселостью легче, чем кажется, особенно когда внушаешь себе, что должен быть счастлив. Сацуки прижалась к брату крепче:       — Через шесть лет. Я буду приезжать каждые летние каникулы!       — Если не будешь, я очень разозлюсь. Обещай.       — Миллион раз обещаю! — Обещание нерушимое, которое она всегда давала тогда, когда собиралась выполнить сказанное во что бы то ни стало. Мальчишеский мизинец крепко обхватывает тонкий девичий, почти на фалангу короче, и буря в сердце Тошики наконец унимается: они ведь, в конце концов, расстаются не навсегда.       На следующий день она похвасталась своим достижением Тецу, после — Рену, который, стиснув зубы, не ответил ничего, на что Сацуки дулась потом очень долгое время: мог хотя бы сделать вид, что рад за нее, неужели она даже такого не достойна? Они не разговаривали до самого первого снега.       Первый снег выпал на Рождество, в которое Тошики пошел встретиться с друзьями, а вернулся в диком бешенстве, дрожащий то ли от злости, то ли от безысходности и отчаяния. Он не сказал ни слова о том, что произошло.       Сацуки пришлось самой докапываться до правды, горькой, словно желчь, болезненной, будто падение с большой высоты, липкой, как грязь, как смола, которую никак не сотрешь, сколько бы ни старался.       Они встретились в карточном магазине, куда Рен часто её приводил. Чёрная коробочка с блестящими наклейками легла на игровой стол перед торжествующим красноволосым мальчишкой в чёрной одежде — он начал носить очень много чёрного в последнее время — стол едва освободился от его предыдущего, проигравшего с треском противника. Рен не проигрывал уже давно. Сацуки сама, лично видела, что было с теми, кто проигрывал ему, но отступать было уже слишком поздно: разговорить игрока Авангарда можно было лишь в игре, поэтому ей нужно с ним сразиться. Один-единственный раз за всю историю их знакомства.       — Судзугамори. — Она не зовёт его по имени до сих пор, но это не так важно. Рен смотрит исподлобья, зло, потом вдруг ласково улыбается:       — Ты пришла ко мне сама. Я так долго ждал.       — Не паясничай. — Карты на стол, коробочку обратно в сумку, под пристальным кровавым взглядом когда-то тёплых и наивно сверкающих глаз, которые Сацуки так нравились. — Давай сразимся.       — Когда я выиграю, ты назовешь меня по имени? — «Когда»… Он уже давно не говорил «если», и от этого по коже пробегал немного жуткий, словно ветер с кладбища, холодок. Сацуки мотнула головой, отбрасывая ненужные мысли и тасуя колоду: сейчас ей не важно, победа, или поражение, главное узнать лишь то, почему Тошики настолько подавлен, что совершенно ушёл в себя, даже своему самому близкому из людей ничего не говоря, лишь отворачиваясь на любой вопрос, касающийся того дня.       — Я не хочу произносить твоё имя. — Они не настолько близки, не должны сближаться совсем, чтобы потом никому не было тяжело. Единственный друг Сацуки находится далеко, там, где осталась их пустая квартира, где они с Тошики учились в одном классе, хулиганили, гуляли после уроков рядом со школой, провожали домой друг друга. В том счастливом месте, которое теперь осталось в теплых, горьковатых от пережитой боли воспоминаниях, осталась та маленькая девочка, с которой они с Сацуки когда-то обменялись колодами перед расставанием.       Интересно, та девочка её ещё использует? Её родную колоду.       — Встаю в авангард! — Признаться, когда Рен говорил, что Сацуки не чувствует эту колоду, он был во многом прав: Бермудский Треугольник ей совсем не подходил, но и расстаться с ним она не могла никак, храня бережно, как драгоценность, воспоминания давно минувших дней.       — Вставай, Авангард. — Рен повторяет за Тошики слово в слово, и если раньше это звучало мило, теперь, когда брат настолько поник, что, кажется, мир под ногами обрушился, у Сацуки подобное подражание вызывало отторжение. — Я уступлю первый ход тебе.       — Не нуждаюсь в твоих подачках.       Эта битва обречена на провал. Сацуки не сможет победить, она слишком слаба, чтобы противостоять ему, подспорьем которому служит неведомая сила, о которой Рен с таким восторгом говорит, упиваясь собственным могуществом, с радостной улыбкой вещая о своей идее создать организацию сильнейших, где нет места тем, кто проигрывает, организацию, где он будет стоять на самой вершине, избирая себе спутников на основе их способностей в игре.       Мерзко.       Едва в зоне урона набралось шесть очков, Сацуки, с исказившимся в немом бешенстве личиком, бросила оставшиеся в руке карты в лицо своему противнику:       — Ты ненормальный! — В глотке собрался удушливый ком, на глаза наворачиваются слезы, руки, охладевшие, будто вся кровь за мгновение отлила от конечностей, хлынув в лицо, раскрасневшееся от злости и расстройства. — Ты… В мире, который ты хочешь создать, я больше не хочу видеть карты!       Всегда спокойная и собранная Сацуки кричала, захлебываясь слезами: она понимала, Тошики не может плакать, поэтому она вновь, как на похоронах, будет рыдать за них обоих, от злости, от безысходности, от очередного ножа, рассекающего едва зажившее сердце. Привязалась сильнее, чем рассчитывала… Всё-таки в этом мире нельзя дорожить никем, кроме своих самых дорогих людей.       — Сацуки… — у Рена, кажется, заплетался язык, он пошатнулся, подхваченный сильными руками Тецу-семпая, побледнел, на лбу выступили крупные капли ледяного пота. Частое, прерывистое дыхание, будто на грани потери сознания, тихий невнятный шепот…       На место гнева пришёл первозданный ужас — это насколько надо себя измучить ради каких-то пресловутых карточек?!       Оставив колоду там и даже не вспоминая о её существовании, не слыша, что говорят ей в след, чувствуя, как биение сердца, пульсирующее даже в висках, готово раздробить грудную клетку, она бежала прямиком домой под снегопадом, что обычно вызывал восторг, а теперь казался пеплом, витающим над сожженной пустошью. Невыносимо… Что же это такое?! Она ворвалась в комнату к брату, крепко обнимая, даже не переодевшись с улицы, его, сидящего на кровати в полной тишине, глядяшего в потолок, и от неожиданности вздрогнувшего, стоило маленькому дрожащему тельцу прильнуть к его груди.       Спрашивать, что произошло, было ни к чему. Они понимали друг друга без слов, как две половины одного целого, зеркальные отражения друг друга, самые близкие люди… Все было понятно и так.       Тошики оставалось лишь прижать младшую сестру к себе крепче, чтобы она, как и прежде, когда было невыносимо больно, рыдала, пока не сорвет голос. За них двоих — скорбела по утраченному счастливому будущему, которому сбыться уже не суждено.