Дракон Чёрных Глубин, Дракон Неугасаемого Пламени

      Ветер переменился. Леон смотрел на зародыш бури далеко за горизонтом — мутно-беловатой полоской, разделяющей небо и волнующуюся под порывами ветра гладь моря — с лёгкой полуулыбкой на тонких губах: в такую погоду он знал, что она явится. Связанная одной кровью с Каем Тошики, Кай Сацуки уже показала в прошлой игре, насколько кровь гуще воды — Леон еще раз убедился, что некоторые таланты у родственников очень схожи. И любовь к игре у этой девушки так же сильна, как и у её брата, поэтому не прийти сегодня вновь она попросту не могла, не позволила бы себе.       — Леон-сама, гроза приближается, — Джиллиан, понятное дело, волнуется: совершенно никому не хочется промокнуть до нитки, попав в шторм, и никто не станет целенаправленно ждать у моря надвигающейся грозы, но уходить не хотелось, мало ли, Кай Сацуки ведь может прийти, когда они уйдут, разминувшись.       — Холодно… — Шарлин немного поежилась. Леон тяжело вздохнул, снимая пиджак: ну зачем они пришли сюда вместе с ним, если на улице так холодно и промозгло, он ведь говорил остаться в теплом помещении и подождать его возвращения.       Впитавшая в себя тепло и запах мужского тела плотная ткань накрыла плечи прижавшихся друг к другу, чтобы уместиться под одним-единственным пиджаком, близняшек — эти двое совсем не могут позволить Леону не волноваться. Видимо, пора возвращаться: сам себе он мог позволить промокнуть до нитки хоть сотню раз, но если вдруг эти маленькие хрупкие девушки подхватят простуда из-за его упрямства, то простить себя Леон будет не в силах долгое время.       — Идемте домой. — Он дарит такую мягкую улыбку, наверное, только им двоим, и Джиллиан и Шарлин отвечают своими улыбками, яркими, ярче утреннего солнца над океанской гладью, эти улыбки, улыбки своей единственной семьи, он хотел бы защищать всю жизнь, до последнего дня, пока ветер не развеет их прах над родным островом. Сегодня ему придётся уступить и отложить до завтра новую встречу с той девушкой, в конце концов, нет ничего важнее для него, чем самые близкие, самые дорогие люди.       — Леон-сама, смотрите, смотрите! — Шарлин расцвела счастьем посреди наполненного грозным затишьем причала, и Леон повернул голову туда, куда указывала хрупкая девичья рука, чтобы улыбнуться тоже, довольно, торжествующе.        Нерешительная, уже не так агрессивно, как раньше, настроенная, Кай Сацуки, очевидно, долго терзалась сомнениями прежде, чем принять решение прийти сюда снова, прекрасно зная, что её будут ждать: она чувствала стыд, но тяга к картам, которую она так старательно подавляла в себе, не отпустит так легко, продолжая терзать душу, как мучает ломка наркозависимых, и её не успокоить, пока желание не удовлетворится в полной мере. Она пришла, пусть и немного позже, чем Леону хотелось бы, и все же, очень вовремя — Соурю, который собирался уходить, ведь уже смирился, что продолжения их битвы нужно будет ждать уже завтра.       — Собирается буря. — Её голос тише, чем был вчера, и слегка подрагивает, будто Кай Сацуки боится сказать лишнего, поэтому так зажимает голосовые связки, что они вибрируют в нервном напряжении, словно рябь на воде, что появляется от дуновения ветра. — Нечего делать у моря в такую погоду.       — Но ты здесь, не смотря на надвигающийся шторм. — На его слова она немного хмурится, но ничего не отвечает. Теплые дождевые капли начинают падать на макушку и плечи, промачивая насквозь одежду и волосы, скользя ласково по обнаженной коже шеи, по ничем не защищенному лицу, и впитываются в высокий воротник. — Что привело тебя сегодня?       — Ты так и не объяснил, что значит «твой» авангард. — Её волосы пропитываются дождевой водой, но ей, стоящей так нерешительно перед ним, нет дела ни до чего, кроме интересующего её вопроса. — Я… Хочу понять.       С её губ срываются одни слова, но на уме совершенно другие. «Хочу перестать быть беспомощной» — её мысли слышны сквозь срывающиеся ноты голоса, просачиваются из зелени взволнованного взгляда, ощутимы в сжатых кулаках — это истинная причина её прихода к морю сегодня, которую Леон предугадал в её побеге вчера, трусливом, нерешительном, выражении первобытного страха, заложенного чем-то очень болезненным давным-давно, травмой, что коробит душу и не даёт смотреть в будущее без опаски.       — Для начала нужно просушиться. — С русых прядей её волос, так же, как с его золотых, падают крупные капли воды, холодной, освежающей мысли, проясняющей разум и охлаждающей чувства. Сацуки кивнула в ответ молча: сейчас, в таком состоянии, подавленном, расстроенном, из неё, верно, можно было вить любые верёвки, как хорошо, что Соурю Леон не относил себя к подлецам.       Она молча следовала за Шарлин и Джиллиан, молча смотрела в пол, вытирая в отеле русые волосы белоснежным полотенцем, молча сидела за столом, просохшая, согревшаяся, но до сих пор похожая на брошенного котёнка, одинокого, никому не нужного и не знающего, куда идти и что делать. Сбившаяся с пути, всеми покинутая, Леон отчётливо понимал, как эта девушка себя сейчас чувствовала, но все, чего он мог, это вернуть ей ту силу, которая изначально в ней жила, но была собственноручно отринута.       — Согрелась? — В ответ только молчаливый кивок головой: Кай Сацуки с того момента больше ничего не говорила, лишь скромными, скованными движениями отвечая на любые вопросы, касаемые её состояния. — Удивительно, как утихает хаотичная буря, столкнувшись с гармоничным потоком ветра.       — Замолчи.       — Твой темперамент и правда бурный, как у Кая. — Глоток горячего чая, согревающего изнутри, словно тёплый огонёк в самом нутре зажегся, рассеивая унылую промозглость дождливого дня. — С вами обоими разговаривать лицом к лицу тяжело.       — Можно ближе к делу? — Согревшись, Кай Сацуки определённо начала чувствовать себя спокойнее и увереннее, иначе не стала бы дерзить так явно, ведь мямлила же до этого едва слышно, пока не знала, как к нему обращаться после их вчерашней, не задавшейся совершенно игры. — Я уже поняла… Что вы с Тошики-ни общались…       — Когда упоминается брат, ты теряешь самообладание.       — Это не так! — В мгновение вспыхнув, она затихла на полуслове, едва повысившая голос секунду назад, будто застыдилась собственной вспыльчивости. Её слабое место — понятно без слов, оно есть у каждого человека в этом мире, каждый имеет тему, говорить на которую тяжело, больно, неприятно: она становится ахиллесовой пятой, благодаря которой умелому манипулятору легко добиться желаемого, если он хочет заставить оппонента перестать думать головой, положившись лишь на эмоции.       — Твоя слабость перед родной кровью не позорна и не порицаема. Это человеческая сущность, которую нельзя отринуть. — Казалось, эти слова успокоили её волнующееся до алеющих щек сердце, в момент забившееся чаще, разгоняя кровь по обмякшему в неге тепла и мягкости махрового халата телу. — Сильных сторон не бывает без слабостей, преодоление подобных препятствий и признание поражения рождает настоящую силу.       Кай Сацуки рассеянно моргнула:       — Я ничего не поняла.       В её немного отрешенном взгляде мелькнула рассеянность, глубины зелёных озёр её глаз потемнели в задумчивости, розовые губы крепко сжались, и даже плечи, казалось, уменьшились, стоило Сацуки задуматься, склонившись над столом вплоть до момента, пока маленькая девичья ладошка не легла ей на русую влажную макушку, заставляя вскинуть голову и резко развернуться. Шарлин весело хихикнула:       — Как котёнок! — Её живое лицо выражало всю глубину почти детской радости, словно она нашла нечто интересное в этой немного нервной и недоверчивой девушке, что несёт за собой хаотичную ауру шторма над океаном.       — Леон-сама говорит, вознесись над своими слабостями, если не хочешь и дальше бежать, как трусиха. — Джиллиан, надув губы и нахмурив брови, сложила руки на груди: да, она с самого начала была недовольна, когда Леон заинтересовался сестрой Кая Тошики, и теперь выражала это недовольство на полную, не стесняясь никого и ничего, даже самого Леона. — Жалкая.       — Я должна отчитываться за свои действия перед каждым встречным? — Сацуки подскочила, становясь коленями на сиденье дивана и глядя на Джиллиан вплотную исподлобья, раздраженно, вызов плескался на поверхности ее глаз изумрудными штормовыми волнами, бурлящим агрессивным потоком, яростным ураганом. Леон, глядя на разгорающийся спор, усмехнулся собственным мыслям: этот дух соперничества… Ощущается свежо, как холодный бриз в душный летний день.       — Это ты к нам пришла, так что была бы повежливее.       — Не к вам, а к нему, это разные вещи.       «Не смей обращаться к Леону-сама так фамильярно!» — Слово за слово, этому спору не было видно ни конца, ни края. Это обещало быть достаточно утомительно — Джиллиан тяжело угодить, а Кай Сацуки создавала впечатление человека, который не собирается прогибаться сильнее, чем требует ситуация. Вежливости и подобострастия от неё ждать не следовало точно, это не то, чем отличался Кай Тошики, а сестра была так на него похожа, что оторопь берет при взгляде на это серьёзное лицо.       — Вы явно поладите.       Ярко-золотистые, цвета самого солнечного света, и малахитово-драгоценные глаза уставились прямиком на улыбающегося собственным мыслям Леона: сейчас в его голове почти сложился полный план действий, и чтобы дать ему ход не хватало лишь согласия со стороны Сацуки, теперь настороженно-хмурой, она ведь не умеет читать мысли, верно?       — Не поладим.       — Определенно нет.       Два девичьих голоса в унисон, и два взгляда, с раздражением в то же мгновение уставившиеся друг на друга — по мнению Леона, Джиллиан и Кай Сацуки могли бы стать прекрасными соперниками друг другу на пути к совершенствованию навыков. Осталась лишь самая малость, незначительная деталь, на которую никто и не посмотрит.       Окружающий Кай Сацуки буйный, неукротимый ветер в то время, когда она держала в руках карты Леона, определенно не был иллюзией или заблуждением, значит это дитя хаотичного океана он вернет в игру, пусть Кай и говорил, что это подобно чуду — само существование колоды аква-армии, до недавних пор никому, кроме обитателей острова Соурю неизвестной, забытой, до сих пор и есть немыслимое чудо для мира.       — В тот раз мы не доиграли, верно? — Леон достал карты, и Кай Сацуки вновь села прямо, глядя на него, почти не мигая, завороженно. — Предлагаю завершить нашу битву на пристани здесь и сейчас. Если выиграю, продолжи сражаться.       — Смысл тебе в том, что я буду играть? — Она не отказала, не сказала ни слова против, лишь протянула руку за коробкой с картами и глубоко вздохнула: — Тебя никак не касается человек, знакомый от силы неделю. Странный.       — Считай это личной прихотью. — Если он начнёт говорить, то введет её лишь в большее заблуждение, поэтому лучше не говорить об особенностях клана и той силе, которую она может обрести в перспективе. — Прими бой.       Тяжёлый вздох. Сацуки достает карты из коробочки и кладет на разделяющий их с Леоном стол, без слов соглашаясь на его условия под раздраженное хмыканье Джиллиан и любопытный взгляд Шарлин — им обеим интересно, но только Джиллиан никогда в жизни в этом не признается, сохраняя до последнего свою гордость. Пять карт в руке, колоды на столе, и два голоса, что вторят друг другу, сливаясь в едином потоке, как два направления ветра сталкиваются, порождая ураган:       — Вставай, мой Авангард.       — Становлюсь в авангард.       Игра вновь начинается, и совершенно так же, как и тогда, Леон чувствует бешеный, хаотичный, неукротимый вихрь того, индивидуального Сацуки, пульсирующего в такт биению сердца, горячего ветра.

***

      Привыкать к европейской атмосфере и французскому менталитету почти не покидавшему Японию Каю было достаточно тяжело. Разница в часовых поясах, язык, манеры, для японца это все было очень ново и неудобно, однако человек ко всему привыкает, и он понемногу начинал приспосабливаться к своим новым условиям жизни, пусть и немного диковинным.       Основная цель его путешествия оставалась неизменной — как и в Японии, он просто искал сильных бойцов, встречался с ними, сражался и побеждал чтобы становиться все сильнее с каждой битвой, и, признаться, недостатка в способных игроках за пределами Японии не было, и Кай бился, сражался, искал и вызывал на битвы все новых людей, словно одержимый блуждая в поисках противников, как жаждущий в поисках оазиса посреди бесплодной пустыни. Каждый новый день приносил новые уникальные впечатления — Кай ни разу не пожалел, что решил поехать в Европу, не пожалел, что послушал Гайяра, пусть иногда тоска по дому брала верх, и долгое время он сидел в кресле, глядя на старые фотографии младшей сестры-близнеца, от которой ни слуху, ни духу уже много времени, и даже Леон, который мог встретить её в Китае, найти, до сих пор молчал, хотя обычно очень трепетно относился к данному им слову в отношении других людей.       Сацуки… Что она делает, закончив обучение в Гонконге, вернулась ли домой, скучает ли, или злится, как сейчас выглядит, о чем думает, чем живёт — от этих мыслей в груди отрывалась наложенная на пустоту в сердце тысячи раз наголо прилаженная заплата из дел насущных, в которых Тошики зарывался с головой, чтобы ни о чем подобном не было времени вспоминать. Сацуки, наверное, все ещё злится на тот их разговор, она жуткая упрямица, они абсолютно одинаковы, когда дело касается гордости и собственных принципов, и так же одинаково они оба жалеют об уже сделанном потом, когда сказанного не воротишь, а извиняться не позволяет темперамент.       Чтобы отвлечься, нужно было занять мысли чем-то иным, более близким. Например игроком, о котором с недавних пор начали говорить в переулках Парижа, будто взявшемся из ниоткуда, использующем редкую колоду и так же, как и сам Кай, одного за одним обыгрывающего других бойцов в окрестностях. День за днем, шаг за шагом он заинтересовывал все сильнее — кажется, иностранец, никому не называющий своего имени, но раз за разом выигрывающий в битвах, этот человек будто нарочно привлекал к себе внимание, разжигая жажду битвы, но не показываясь ни на мгновение, чтобы оставаться лишь игроком из уличных сплетен, похожим на мираж, будто он и существует лишь в слухах.       Сначала это был просто интерес к тому, кто полностью повторяет его манеру поведения, потом — сильное желание сразиться с этим человеком, ещё ни разу не проигравшим, после — навязчивую идею отыскать, приоткрывая завесу тайны, того, кто все громче заявляет о себе бесконечной чередой сражений. Этот человек, верно, стал очень самоуверен после стольких побед — любой возгордится и возомнит себя непобедимым, если в какой-то момент перестанет проигрывать — так бывает, и по вине Псайкволии, как у Рена, и просто из-за человеческой эгоистичной натуры. У Кая было много мыслей насчёт этого игрока, и он искал, день за днем, шаг за шагом приближаясь к разгадке его тайны, так сильно волнующей кровь предвкушением хорошего сражения.       У Кая было много предположений и мыслей, но о том, что его встретят в одном из игровых магазинов, на удивление полупустых, едва ощутимо насмешливыми словами, что были произнесены ласковым, как журчание лесного ручья, знакомым до дрожи во всем теле, до холода на кончиках пальцев голосом:       — Я же знала, что если о себе заявить, ты скоро появишься.       Она очень изменилась за это время — более живая, более свободная, расслабленно сидит за игровым столом, закинув ногу на ногу, и на изумрудной глади её взгляда лишь непоколебимое спокойствие, словно они вновь вернулись в детство, когда младшая сестра была беззаботна и счастлива, не думая ни о чем, что могло омрачить их общее светлое будущее.       — Сацуки, ты… — Дар речи вернулся далеко не сразу, и даже после этого немного хриплый голос звучал до смешного нелепо, а губы еле раскрывались, чтобы выпустить воздух. Сацуки прикрыла розовые, едва поблескивающие от бальзама губы пальцами, сдерживая проступающую полуулыбку:       — С каких пор Тошики-ни может превратить в статую такой простой сюрприз? Ты стал намного мягче.       — А ты научилась действовать на нервы. — Они не обнимались, этот близкий контакт для них был слишком детским, слишком наивным, они ведь давно выросли, давно не малыши, прижимающиеся друг к другу после похорон родителей, и Сацуки давно не маленькая девочка, которая рыдает в голос, пока брат обнимает дрожащее хрупкое тельце. Того сентиментализма нет уже давным-давно.       — Если это действует тебе на нервы, насколько же ты стал нервным. — Сацуки поднялась со стула и вышла из-за стола, подходя вплотную к брату, что никак не изменился, только, наверное, стал мужественнее, взрослее, более похожим на…       «Папу». На столько лет забытый, давным-давно потерянный образ всплыл в голове яркой картинкой, заставляя улыбнуться лишь ярче: удивительно, как много времени прошло, и старые раны уже не так сильно болят, затянутые впечатлениями совершенно новыми, накопленным за многие годы, а с ослабевшей болью и справиться проще — это она усвоила хорошо, пока не переставая сражалась с Джиллиан Чен, то и дело пытающейся давить на её слабости настолько часто, что подобное стало чем-то привычным.       Когда постоянно больно, чувства притупляются. Сацуки привыкла — и та слабость, что заставила её когда-то сбежать, сейчас наполняла силой.       — Ты же пришёл сыграть, Тошики-ни. — Она достала чёрную коробочку: такая же, как раньше, с той разницей, что совершенно новая, без милых наклеек, что маленькая Сацуки любила лепить повсюду, докуда дотягивались руки. — Давай сразимся.       — Значит, ты вернулась. — Не вопрос, скорее утверждение, однако Сацуки кивнула все равно, возвращаясь на своё место за столом:       — Много всего произошло. Ты правда хочешь узнать обо всем? — Карты на крышку стола, и довольная полуусмешка на приоткрытых губах, ласковая, милая, совсем как в детстве, только намного более зрелая. Тошики тоже достал колоду:       — Ты же в любом случае расскажешь.       — У нас нет друг от друга секретов.       «Вставай, Авангард» — его голос возмужал ещё сильнее, сильнее огрубел, но все же остался таким-же бархатно-ласкающим слух, любимым, напоминающим, что перед ней стоит тот самый старший братик, рассказывающий Сацуки разные, рождаемые в его живом воображении истории о Крее, о Повелителе Драконов, о пылающих континентах, бескрайних лесах и бездонных океанах.       Будь Сацуки помладше, она, наверное, расплакалась бы от переизбытка чувств, но лишь лёгкая дрожь, как рябь по воде у поверхности, прошлась по её журчащему голоску:       — Вставай, мой Авангард.       Игра началась. Жизнь началась с чистого листа, как новый рассвет сияющим безоблачным утром над умиротворением глади океана.