Дракон Чёрных Глубин, Дракон Неугасаемого Пламени

      — В международной школе в Гонконге есть девушка, похожая на меня.       Приезжая в Японию в очередной раз, Леон не думал, что Кай Тошики станет, сидя на диване в Столице Карт, разговаривать с ним по душам, обсуждать нечто личное, чего, кажется, не говорил ни своему школьному другу Миве, ни Сэндо Айчи: замкнутый и скрытный, все собственные проблемы Кай старался решать самостоятельно, без чужого посредничества, словно просить помощи значит унизиться, хотя в этом, признаться, они были очень похожи: оба не хотели вмешивать посторонних в дела, которые думали, что смогут сами решить, не хотели зря напрягать, ведь обычно собственных усилий вполне достаточно, чтобы справиться, ни у кого ничего не требуя. Кай, так же, как и Леон, не любил заставлять других людей разбираться за него в его собственных проблемах, поэтому разговор, который начал Тошики, слегка его озадачил:       — Твоя знакомая? — Должна быть весьма веская причина, по которой Кай сейчас говорит о той девушке именно с ним, не с кем-то другим, более близким из своих друзей. Тошики смотрел в одну точку задумчиво, будто терзаемый бурей нахлынувших внезапно мыслей о чём-то ему одному ведомом, тихий, смирный, подобно усталому льву, наблюдающему, как колышется трава мирной саванны.       — Моя сестра. — Он даже не повернулся, в том же положении продолжая сидеть и смотреть на играющих в магазине детей, на читающую какой-то журнал за прилавком Токуру, на Сэндо, с полуулыбкой на добром лице рассматривающего карты с каким-то мальчишкой, радостно смеющимся, довольным подобным вниманием в его сторону от лица живой легенды этого магазина. — у неё тот же цвет волос, что и у меня, те же глаза. Она не любит улыбаться и всегда кажется уставшей. Меланхоличная наивная плакса.       — Зачем ты говоришь это все мне? — Возможно, Каю просто надо выговориться кому-то, но для этих целях в его окружении есть ли куда более чуткие и сопереживающие, чем сосредоточенный на восстановлении своего клана Леон, разве не странная идея исповедоваться именно перед ним? Для задушевных разговоров Сэндо все же годился куда больше.       — Ты можешь встретить её там. — Лишь по одной-единственной причине, что Леон бывает в Китае, он решил открыть ему историю, о которой, с наибольшей вероятностью, неизвестно никому, это действительно удивляло: Кай сильно поменял отношение к людям, его окружающим, с тех пор, как все неприятности оказались позади: Пустота, Кольца Джокера и исчезновение Сэндо Айчи, все это осталось тяжким воспоминанием о минувших днях, но оказало влияние очень серьёзное на каждого присутствующего здесь и сейчас из компании топ-бойцов этого мира. Сестра Кая Тошики… Леон уже предполагал, какой она может быть: возможно, они, прямо как Джиллиан и Шарлин, похожи внешне, но абсолютно различаются по характеру, или наоборот похожи внутри, словно две капли воды. Должно быть, она, как и её брат, талантливый боец Авангарда — у Сэндо тоже есть сестра, которая хорошо играет, брат и сестра Усуи из команды Цезарь — сколько примеров того, что родственники наделены равным талантом к игре, и не сосчитать, и это лишь доказывает, что сестра Кая должна быть не обделена талантом, присущим ее брату.       — Если наши ветра сойдутся, это будет ценный боевой опыт. — Любопытно узнать, какой колодой играет родной человек парня, пылающего жаром драконьего пламени, испепеляющего все на своём пути, любимца Повелителя Драконов, к которому возвращается из раза в раз, даже играя до этого совсем иным кланом. Кай Тошики — любимец драконов, мастерски с ними управляющийся. Какой же должна быть его родная кровь, и к какой стихии принадлежит её сердце?       — Ты не сможешь с ней сразиться. — Вопреки всем мыслям, Кай лишь угрюмо хмыкнул, его лицо помрачнело, блестящие нефритовой зеленью глаза потемнели, словно чистую воду вдруг взбудоражил неосторожный зверь. — Шесть лет назад мог. Не сейчас.       — Шесть лет назад? — Лезть в чужие дела Леону не слишком хотелось, но по словам Кая, если с его сестрой можно было сразиться лишь тогда, что же должно было произойти, чтобы она бросила игру, было для него покрытой мраком тайной: игрок, любящий Авангард, не может просто отказаться от сражения, это несвойственно ему, для бойца сражаться так же естественно, как дышать воздухом. Не могло такого быть, чтобы человек, который отдал своё сердце битве, после просто забыл, заменил Авангард чем-то другим, выбросил из своей жизни, как незначительное воспоминание.       — Вернуть ей страсть к битве может только чудо.       «Чудо»… Кай замолк, вновь углубившись в собственные мысли: немного магии бы и правда не помешало. Когда-то Сацуки так же, как и он, горела любовью к Авангарду, с гибелью родителей и переездом её страстная привязанность ослабела, а после конфликта с Реном и вовсе сошла на «нет»: Тошики никогда не забудет, как она в слезах причитала, как сильно ненавидит Авангард и все, что с ним связано, как больше не возьмется за карты в этой жизни, как глупо в их возрасте все ещё увлекаться карточками с монстрами. Он слушал все это, сжимая в кулаках, сминая её жёлтый хлопковый свитер, кусая губы, дрожа от ярости, от того, как сильно ему хотелось ударить Рена куда-нибудь в район головы, чтобы привести в себя и не мучить больше ни себя, ни сестру, после встречи с этим идиотом вдруг впавшую в очередное уныние.       А потом она уехала, чтобы приезжать и навещать его лишь на летних каникулах. Приезжала год, два, три, а на четвёртый, после поступления в старшую школу, позвонила и сказала, что навестить его не сможет. В следующем году у Кая и у самого были дела, а этот год, последний, можно было потерпеть до выпуска: ведь уже весной Сацуки вернётся в Японию.       Но тоска по близнецу, второй половине, полному отражению, съедает изнутри, словно кислота, медленно и болезненно, так пусть же хоть кто-то передаст сестре от него весть: после выпуска из школы она может не найти своего брата дома. Вероятно, он уедет…       В Европу. И тогда уже ей придётся ждать его возвращения домой.       У Сацуки была манера не отвечать на телефонные звонки и игнорировать электронную почту: до жути упрямая, переспорить её невозможно, даже если оппонент — её собственный брат, настолько много в ней гордости, и ему самому присущей. В прошлый приезд они с сестрой сильно поругались по этому поводу: Сацуки отказалась возвращаться к игре, а Тошики очень настаивал — она ведь любила Авангард, действительно любила, настолько, насколько, что могла ночами перебирать карты, подсвечивая фонариком под одеяло и думая, что никто не замечает. Это было ещё до трагедии, так давно, что и вспоминать смешно, но Кай никак не мог выбросить из головы то время. За это родная сестра обвинила его в бесчувственности и улетела в Китай на несколько дней раньше, чем изначально собиралась. С тех пор на звонки она отвечала редко и разговаривала сухо, только по делу, не больше, чем на две минуты, все сильнее увеличивая расстояние между собой и Тошики, который раздражался, переживал и злился и на себя, и на неё, но ничего не мог сделать: помириться двум упрямцам очень непросто, особенно когда ни один из них уступать не хочет.       Если смотреть на то, что Сацуки миновала все битвы, в которые они были вовлечены, он был даже рад, что она не играет, но почему-то от осознания того, что из-за карт они с сестрой-близнецом друг от друга отдаляется, заставляет сердце болезненно сжиматься.       Леон, вместе с Джиллиан и Шарлин, сопровождавшими его везде, куда бы он ни направился, улетели из Японии в Китай спустя некоторое время после того разговора. «Я понял» — так он ответил Каю, когда он вдруг замолчал без намерения продолжать ставший неприятным, тягостным, болезненным разговор. Кай Сацуки, японка, обучающаяся в международной школе, единственной во всем Гонконге, найти её в этом регионе было куда легче, чем предполагалось: она никуда не пряталась, проживая свою жизнь скучающе, размеренно, тихо, так, будто и не жила вовсе, а была привидением в кампусе школы-пансиона, которую в этом году должна закончить. Девушка с короткими темно-русыми, совсем как у Кая, прямыми блестящими волосами, она регулярно приходила на пристань, вглядывалась зеленеющими из-под черных густых ресниц агатами печальных глаз в линию горизонта и тяжело вздыхала, шумно, с едва слышимым болезненным стоном опустошая лёгкие.       — Ветер с моря несёт грозу. — На слова незнакомца, обращенные к ней, Кай Сацуки лишь едва покосилась на него полуприкрытым глубоким, словно океан, взглядом холоднее морских глубин.       — Тому, кто боится грозы, выходить на побережье не следует. — В её голосе переливается журчание ручья, в тембра шумит, лаская слух, прибой. Если Кай Тошики был человеком огня, бушующим, словно лесной пожар, яростным, как само пламя, обладателем горячего нрава за внешней холодностью, эта девушка была похожа на мерную водную гладь, которую не потревожить лёгким ветерком, которая не разразится смертоносными волнами, пока не нагрянет шторм, хаотичный, беспощадный, шторм, что топит корабли и губит птиц, отважившихся лететь над водой в такую погоду, убийственная морская стихия.       Но если пламя в глазах Кая Тошики горит постоянно, оно вечно, бессмертно, ничем не погасимо, то почему же зелень взгляда этой девушки настолько пуста? Вокруг неё совсем нет ветра, она бессильна настолько, что Леон сомневался, тот ли этот человек, точно ли это и есть Кай Сацуки, которую он должен был встретить здесь? Это должна была быть она.       — Что ты ищешь по ту сторону моря? — На этот вопрос девушка отвернулась к горизонту, вновь всматриваясь в морскую гладь:       — Я не обязана давать ответ тому, кого совсем не знаю.       — Ты Кай Сацуки. — Утверждение, которое требовало лишь подтверждения, девушка напротив отметила лёгким кивком головы. — Я Леон. Дитя Соурю.       — Меня не интересует, кто ты и откуда. — Кай Сацуки, как и её брат, оказалась немногословной и недружелюбной. Ладно, с одним Каем Леону ведь уже приходилось иметь дело, второй — не самая большая проблема в его жизни.       — Для бойца Авангарда сражение — лучший способ узнать оппонента. — Непреложная истина, которой следуют все бойцы без исключения: в пылу битвы раскрываются самые разные мысли и чувства, стремления и страхи, все это можно прочитать по увлеченному игроку. Сражаются, чтобы подружиться, чтобы помириться или выяснить отношения, сражаются ради спора и ради веселья, бой Авангарда мог решить многое для бойца.       — Но я не боец Авангарда. — Девушка покачала головой, её тонкие пальцы сжались в крепкие кулаки, меж нахмуренными бровями пролегла напряженная складка: кажется, любое упоминание Авангарда заставляло её раздражаться или нервничать. Леон усмехнулся: даже если она так говорит, все её поведение кричит о том, насколько она хотела бы сыграть.       Она ушла с побережья почти сразу, но на следующий день предсказуемо вернулась. Каждый божий день Кай Сацуки выходила к морю на закате дня, смотрела на ту невнятную бело-розовую полоску, отделяющую водную гладь от небесной, и горько вздыхала чему-то своему. Леон также нашёл время в этот день приходить в то же место.       Не смотря на то, что Кай сказал, что она не играет, не смотря на её собственные слова, в её сердце жила жажда сражения, он чувствовал это своим нутром. Раз за разом она отказывалась и уходила, сжимая зубы, до боли проминая ногтями кожу на сжатых в кулаки ладонях, топала ногами, нервничала, раздражалась.       — У меня нет колоды. — Последнее оправдание, которое она смогла найти, устав злиться и отказываться голословно.       — Я одолжу запасную. — Ей, человеку, от которого веяло океаном, было не жалко позволить сыграть хоть раз его драгоценной Аква-армией. Кай Сацуки все ещё колебалась, однако аргументы для отказа кончились, всего недели хватило, чтобы полностью обнулить сопротивление, и как же у Кая не вышло за столько лет вернуть родную сестру в игру?       — Хорошо. — Слово, которое Леон ждал всю неделю. Она сдалась, подняла белый флаг, окончательно прекратила сопротивляться и неуверенно, нервно, слегка опасливо протянула руку к его руке, где на ладони мерно покоились пятьдесят карт, рубашку которых Сацуки не видела уже давно.       Для сражения в Авангард ничего необычного, кроме карт, и не нужно. Разложились прямо здесь, на побережье, в беседке, которую обычно используют, чтобы укрыться от солнца, Леон достал свою личную колоду, Сацуки дрожащими пальцами перебирала его же, резервную, из карт, которые он вытащил из основной и пока не использует. Сацуки пересматривала, знакомилась с картами, задумчиво, бормоча себе нечто невнятное под нос.       — Аква-армия… — Она нахмурила русые брови вновь, поглаживая пальцем одну из карт, изучая каждую-каждую её способность, каждую характеристику. В наблюдении за противницей Леон и не заметил, как на его губах мягкой дугой расплылась довольная полуулыбка: настолько внимательных и скрупулезных игроков встретить нечасто, а она обращается с его картами, словно с внезапно обретенным, давно разыскиваемым кладом, на который никак не наглядеться, не налюбоваться, со стороны кажется, будто сейчас на ее красивом лице появятся слезы, потекут градом по бледным щекам, обжигая до болезненной красноты веки и промачивая густые ресницы насквозь.       — Этот клан мое достояние. — От подобного взгляда на его карты сердце Леона тоже билось чаще: казалось, стоило Кай Сацуки взять их в руки, как её окутал лёгкий морской бриз, едва заметный ветерок, лёгкий, приятный, бриз заката на морском побережье, которые она так любит. Удивительное зрелище. — В игре он ещё удивительнее.       Сацуки вздрогнула от этих слов, будто очнулась от наваждения, и тот приятный бриз, что обволакивал её нежной прохладой, развеялся в один миг, не оставив после себя совсем ничего и заставив дитя Соурю недовольно нахмуриться: ему ведь совсем не показалось сейчас, от этой девушки веет морем, определённо. Этот ласковый бриз он узнает в любой точке вселенной.       — Встаю в авангард. — Тонкие, изящные длинные пальцы переворачивали карту, едва дрожа, нервно, и хаотичный поток наполнил атмосферу, едва не заставив Леона от неожиданности захлебнуться в этом взявшемся из пустоты течении: что же, он подозревал, что она необычна, эта девушка ведь носит фамилию Кай. Он также перевернул стартовую карту:       — Вставай, мой Авангард.       — «Твой»? Хах. — Губы Сацуки, маленькие и пухлые, исказились насмешливой гримаской на изящном личике. — Синдром восьмиклассника?       — Ты поймёшь, когда игра начнётся.       Его ход первый. Вытянуть карту, смениться и передать эстафету противнику — Сацуки не видела этих простых манипуляций уже давно, и, кажется, очень по ним скучала: Леон видел, как зарозовели её бледные щеки, как в пустые глаза вдруг волной, бурной, неотвратимой, прилила жизнь, как если бы в пустой сосуд из зелёного хрусталя вдруг влили воду. Девушка вытянула карту: нерешительно, аккуратно, трепетно.       — Смена. Боевая Принцесса Синего Шторма, Криста Элизабет. — Удушающе-хаотичный поток ветра всколыхнулся слабым импульсом, стоило карте занять своё место в авангарде, заставляя Леона усмехнуться шире, радостнее: они признавали эту девушку, его юниты, были беспрекословно готовы поделиться своей силой в этой битве. Он знал это, чувствовал, слышал — дитя штормов, об этом говорило даже её собственное имя.       — Криста Элизабет атакует авангард.       — Чего ты боишься, касаясь карт? — Помещая в зону урона юнит, Леон не отрываясь смотрел на свою противницу. Аметисты его умных задумчивых глаз изучали досконально её реакцию: Кай Сацуки внезапно побледнела, как полотно, зрачки испуганно сузились, розоватые губы мелко затрепетали от прерывистого частого дыхания, голос затих, будто сдавленный, придушенный:       — Это… Не твоё дело. Твой ход.       — Становлюсь и тяну. — Пришла очередь Леона сменяться и атаковать. Призыв двух карт, чтобы заполнить поле, под любопытный изумрудный взор, следящий за каждым его шагом, за каждым действием, словно кошка, следующая за солнечным зайчиком, вообразившая его своей добычей. — Скажи, чего ты боишься.       — Я не стану откровенничать с первым встречным! — Она злится, дрожа, как осиновый лист, в буре собственного гнева, но Леон изменил бы себе, если бы отступил сейчас:       — Страх убивает разум и душу, не иди на его поводу. — Атака арьергардом, которую Сацуки приняла, дрожащими руками помещая в зону урона карту. — Только слабые трясутся и прячутся в ужасе. Атакуют авангард!       Проверка призыва без эффекта, такая же нулевая проверка урона — стандартный обмен ударами прежде, чем начать серьёзные действия друг против друга. Сацуки вытянула карту:       — Я не настолько наивна и глупа, чтобы человеку, с которым совсем не знакома, разговаривать о своих чувствах. — Смена на Боевую Сирену, Калисту.       Смена, призыв трёх карт, атака. Обычная последовательность действий, которая не нарушается ничем — таковы правила игры, которым следуют оба беспрекословно.       — Бояться и убегать всю жизнь — твоя стратегия выживания? — Леон лишь горько усмехнулся: как глупо и трусливо просто бежать от трудностей, прятаться в своей скорлупе, игнорируя происходящие вовне изменения, существуя вне жизни за выстроенными вокруг сердца каменными неприступными стенами. Слишком обидно осознавать подобное поведение у человека, связанного кровью с тем, кого Леон уважал за его внутреннюю силу, за стержень, за решительность. — Это лишь временная мера, так не может продолжаться всю жизнь.       — Ты ничего не знаешь о моей жизни, чтобы судить! — Её гнев бушует яростными штормовыми волнами, и хаотичный ураган усиливается, пульсируя, разрастаясь, поглощая эту неукротимую злость. — Не первому встречному читать мне морали! Калиста атакует авангард!       — Защищаюсь! — карта в зоне защиты, пустая проверка эффекта, и Кай Сацуки завершает свой ход с двумя нанесенными поражениями.       Всего три очка урона на два очка — разрыв маленький, легко изменяемый, и Леон хмурится, глядя в лицо противницы, позволившей гневу полностью застлать разум, действующей ипульсивно, словно полыхающей, ревущей ураганным ветром злобой возможно что-либо изменить. Глупая.       — Ты так же упряма, как твой брат.       Пора открыть ей глаза на истину этого мира.       — Тошики-ни?.. — Лицо Кай Сацуки смягчилось, она рассеянно моргнула, смахивая пелену гнева, словно ее и не было, так же, как исчезает едва поливший стеной тропический дождь, уступая место жаркому солнцу. — Ты… Нет, ты ведь… С Тошики-ни?..       — Хорошо знаком, — подтвердил Леон без особых эмоций, вытягивая из колоды карту и ставя войска. — Становлюсь и тяну. Кай Тошики сказал, у него есть сестра, но я не думал, что она настолько труслива.       — Это не… — После упоминания брата спеси в этой девушке заметно поубавилось, даже ростом она, и так невысокая, будто стала ещё ниже, сжавшись: эта любовь и тоска по родному человеку… Леону, так долго наблюдавшему за Джиллиан и Шарлин, подобное поведение было знакомо едва ли не с раннего детства — чувство вины и нерешительность в том, чтобы признать ошибку, в ссоре между братьями и сестрами такое бывает довольно часто.       — Чего ты боишься, — повторил он уже в третий, очевидно, последний раз: если сейчас она не ответит, все было бесполезно и битва ничего не даст, пустая трата времени заставлять упрямца, не видящего своих ошибок, измениться и поступиться гордостью. — Что заставляет тебя отказаться от своего естества.       Молчание. Гнетущее, мрачное, болезненное и удушающее, как давление толщи воды, как невозможность вздохнуть поглощенному волнами — открываешь рот, но лёгкие лишь заполняются водой, разрываются невыносимой болью, сознание мутнеет и конечности немеют, не в силах противостоять первородной стихии. Леон тяжело вздохнул: и все же, Кай, кажется, был прав, говоря, что вернуть его сестру в игру сродни чуду. Жаль, ведь его аква-армии она действительно понравилась.       — Эта игра…       — Я бессильна. — Два голоса: разочарованный и дрожащий в отчаянии, подобно двум течениям столкнулись и сплелись воедино. Кай Сацуки крепко сжала зубы, выцеживая из-за сомкнутых губ: — Я боюсь… Своей беспомощности. Я не могу ничего изменить, предотвратить… Вернуть… Черт, и почему я должна сейчас распинаться перед человеком, с которым всего пару раз разговаривала?! Это нелепо!       Она бросила карты на скамейку и выбежала из беседки, не оборачиваясь. Леон довольно усмехался, глядя ей вслед.       Кай Сацуки вернётся на следующий день сюда же, и тогда, наконец, будет готова избавиться ото всех поглощающих ее изнутри страхов.