быть героем?

дедушка ваню воспитывал по своему образу и подобию. будь честным. будь смелым. будь сильным. быть героем — дедушка не наказывал. но маленький ваня между строк читал. потому что именно таким он видел своего дедушку — героем. не в узком смысле слова, как те самые супергерои из комиксов в разноцветных трико — ваню от них воротило. в широком — быть опорой, быть поддержкой для своих близких. и с ролью такого героя дедушка справлялся на ура. до несчастного случая. ваня дедушку до сих пор помнит — все слова его помнит, все нравоучения, от которых отмахивался по глупости, каждую фразу помнит, на подкорке себе отпечатав, чтоб никогда не забывать. — если дедушка был сильным, то почему он умер? — слова колкие бабушке в лицо — слезами солёными по морщинистым щекам. ваня долго понять не мог — не мог смириться. дедушка — его личный герой — стал жертвой какой-то шпаны со складным ножичком да игрушечным пистолетом. у дедушки жизненно важные органы лезвием задели, пырнув наугад, а ваню эта новость прямиком по сердцу резанула — тесаком мясным по живому. потому что не могло это быть правдой. фото чёрно-белое на надгробии, венок похоронный и плачущая бабушка уверили в обратном — могло. — даже сильные не всегда побеждают, вань, — ответила ему тогда бабушка, проливая слёзы над фотографией в рамке. и теперь это ване известно — очень даже. ваня всего себя отдаёт науке — ум куда важнее физической силы. и неважно, что ботана очкастого шпыняют в школьном коридоре, макают патлатой головой в унитаз и выкидывают в мусорный контейнер. неважно, потому что все эти задиры и мизинца ваниного не стоят. в глазах щиплет болезненно, но слёз не проливает — запретил себе. слёзы — это слабость. ваня свои слабости никому показывать не собирается — даже самому себе. то, что в школе называют ботанством да занудством, в университете — умом да задатками. и ваня впервые гордиться собой начинает — понимает, что не зря столько времени терпел издевательства. потому что вот оно, долгожданное признание — прямо перед носом. и стажировка в навороченной исследовательской лаборатории — прямо перед носом. и очаровательная даша, с которой заговорить боится, но ответные взгляды ловит трепетно, в сердце себе складывая на память, — прямо перед носом. и ничего больше не видит, кроме возможностей, наконец-то открывшихся ему. ничего — даже утерянного радиоактивного паука, щекочущего кожу на спине. ваня неприятные ощущения смахнуть пытается ладонью, но чувствует укол острый — словно оса своё жало выпустила. и дома с ужасом рассматривает припухший укус на шее, но, будучи уставшим как собака, заваливается спать — само пройдёт. и после бессонной ночи, проведённой в поту и с отдышкой, встаёт утром, чувствуя себя намного лучше — ни укуса пропавшего не подмечает, ни забытых в спальне очков, без которых впервые за девятнадцать лет и так всё видно. ванина жизнь в одночасье меняется, когда случайно дверь срывает с петель, слишком резко дёрнув за ручку, и когда сигает с крыши на крышу, испытывая себя и свою новую силу. ваня в волшебство не верит — только в науку. пытаясь понять, что же с ним стало, вспоминает тот злосчастный укус. многочасовые исследования ставят всё на свои места, после чего ване остаётся только одно — смириться. смириться-то получается, а вот жить, как прежде, — не выходит. потому что мастерит себе то самое разноцветное трико, прям как в комиксах, некогда ненавистных. маску на лицо цепляет, личность скрывая, и над паутиной химичит, запершись в своей комнате. потому что ваня в судьбу не верит, но шанс, данный свыше, упускать не собирается. шанс наконец-то быть сильным не только морально, но и физически, — шанс быть героем. вот только ваня возможности свои переоценивает, думая, что сила, данная ему, безгранична. думая, что способен теперь на всё. но оказывается — далеко не на всё. даша первый поцелуй крадёт у него, когда в танце медленном сплетаются на дискотеке. даша от человека-паука фанатеет и журналы новостные покупает каждые две недели — свежие фотки посмотреть. — он настоящий герой, скажи? — спрашивает, когда к плечу ваниному жмётся виском, и он её в макушку целует мягко, отзываясь: — и правда герой, — и он искренне так считает. особенно когда дашу неуклюжую чуть машина не сбивает — ванина реакция спасает и паутина, за спину её ухватившая. и даша целует его горячо так, губами по шее скользя, а руками по торсу под футболкой — благодарно целует. шепчет «ты мой герой» мурашками по загривку. потому что ваня хочет быть чьим-то героем. ваня хочет быть дашиным героем, но не удаётся ему. спасти неуклюжую дашу не удаётся. судьба или дело случая — неважно. важно, что русые волосы кровью окроплены, как и ванины ладони, в которых не удержал её — пытался, но не смог. «даже сильные не всегда побеждают, вань». теперь эта фраза отдаёт горечью на языке и встаёт костью в горле, когда костюм латексный забивается комом под кровать, а ваня окунается с головой в учёбу — в ту силу, которую он выбрал собственноручно. в ту силу, из-за которой ему не нужно нести ответственность за чьи-то жизни — за жизни близких ему людей. — интересно, куда он пропал, — шепчутся одногруппники, тыкая пальцами в фотки, где он в красно-синем костюме, где он ещё не сломлен, где он по-настоящему силён — как оказалось, недостаточно. ваня костюм ни за что не достанет — сам себе обещание даёт, натыкаясь на мятую кучу в поисках укатившейся ручки. но всё равно достаёт — весь в пыли, стирать приходится. достаёт и в шкаф вешает, чтоб среди других шмоток затерялся. ваня костюм ни за что не наденет — сам себе обещание даёт, слыша по новостям об участившихся ограблениях и изнасилованиях. — где же наш человек-паук? — бормочет бабушка, а у вани в груди щемит — нет его больше, нет больше никакого человека-паука. он погиб вместе с дашей, которую спасти не сумел. разлетелся кровавыми ошмётками по асфальту — не соберёшь его больше. потому что после такого он не имеет права называться героем. но всё равно надевает — из любопытства больше. всё ещё сидит как влитой. всё ещё второй кожей к телу липнет — стоит надеть, и снять уже не получится. снова лететь по ночной москве, цепляясь паутиной за края многоэтажек, — невероятно. свобода, даруемая ему тем самым укусом, — невероятна. и когда из подворотни крики жалобные слышит — едва различимые сквозь городской шум, — сердце удар пропускает, а потом несётся вскачь с выбросом адреналина, когда нападает на двух чуваков, парня молодого совсем облепивших. у того кудри чёрные с розовой заколочкой, затерявшейся в них, и блестящие веки — контрастируют с наливающимся синяком на скуле. — я думал, человек-паук больше людям не помогает, — усмехается, кровь с губ стирая и одежду тесную поправляя — не шатался бы ты в таком виде в подворотнях. — подумай ещё раз, — потому что любезничать — не про ваню. а парень кудрявый за запястье его хватает и прямо в лоб спрашивает: — можно посмотреть? — и край маски на шее кончиком ногтя теребит. — ещё чего тебе? отсосать в придачу? — ваня злиться начинает на такую наглость, а серёжа, как он в дальнейшем представляется, отзывается простым таким: — было бы славно, — и не шутит ведь ни капли. почему-то ваня позволяет пальцам нежным маску задрать — совсем немного, лишь губы с родинкой отличительной обнажая. холодок по коже бежит, и ваня готовится уже выпускать паутину, как его промёрзшие губы накрывают чужие — тёплые такие и мягкие. поцелуй совсем короткий, когда ваня отстраняется всё же, ловя взглядом мелькнувшую усмешку на чужих губах. — не шляйся больше где попало, — говорит напоследок — потому что человек-паук не всегда может оказаться рядом, чтобы помочь. а серёжа ладошкой машет ему на прощание и смеётся тихонько. ване бы удивиться хоть немного, когда замечает серёжу в столовой — уже менее нарядного, в объёмном худи и розовых кедах, — но тогда это будет не искренне. серёжа до жути напоминает ване себя — когда он был щуплым ботаном, изгоем, который не может за себя постоять. себя, но в сто крат сильнее. серёжа улыбается ртом окровавленным, когда его по лицу бьют. серёжа спорит до посинения, свою правоту доказывая. серёжа кулаком на кулак отвечает, не сдерживая агрессии. серёжа совсем не такой, как ваня, — он честный, он смелый, он сильный. он такой, каким ваня так и не смог стать, как бы ни пытался. и когда землетрясение крушит здание универа, ваня одежду скидывает судорожно, оставаясь в костюме, и маску натягивает, первым делом спеша к серёжиному корпусу — не задумываясь даже, на чистом чутье. и чутьё не подводит — пешкову ногу придавило обвалившимся потолком, но он всё равно улыбается, выдавливая: — снова ты, — пока ваня плиту приподнимает, серёжу вытаскивая из-под завала. серёжа вообще везучий — вот только, в хорошем ли смысле, ещё не ясно. — поцелуешь в другой раз, — шепчет, передавая кудрявого скорой помощи. и, кажется, даже не шутит. даша фантомной болью в груди сидит и в снах к нему приходит окровавленным силуэтом, от которого ваню мутит — дышать тяжело становится и жить, кажется, тоже. даша преследует его чувством вины, размером с чёрную дыру — конца ей не видно. а потом серёжа к нему подходит в столовой, стоит перелому срастись, на родинку тыкая пальцем и выдавая: — это же ты, да? — и ему даже пояснять не надо — всё и так понятно. он не мог не узнать эту проклятую родинку, а ваня солгать ему не в силах почему-то. кивает только потерянно — вместе с кивком сбрасывая груз тайны с хрупких плеч и на серёжу перекладывая с печальной улыбкой на искусанных губах. рядом с пешковым легче не становится. но когда он тащит ваню к себе домой и целует уже не так кротко, как в тот раз в подворотне, — целует по-настоящему, — ване, кажется, впервые за долгое время хочется жить. губами пешкова, боль стирающими со шрамов в израненной душе, хочется жить. руками пешкова, резь смахивающими с истерзанного ранениями тела, хочется жить. языком пешкова, вину стирающим по крупинке словами правильными, хочется жить. рядом с пешковым легче не становится, но он говорит ване очевидное такое, на поверхности плавающее, — ты не обязан быть героем. но ваня обязан — и обязательства эти не отпустишь так просто. не отпустишь при первом своём желании — как бы сильно этого ни хотелось. ваня обязан по ночам вылавливать преступников, помогать людям, которые не могут за себя постоять, которым некому больше помочь, кроме него. обязан помогать, пока силы совсем не иссякнут под утро, и он не завалится к серёже через окно, к горячему боку прижимаясь и чувствуя, как его обхватывают широкими ладонями за спину. пока он не заснёт сном беспокойным в чужих объятиях под тихий шёпот — ты молодец, вань. ваня не хочет их сравнивать — глупо это, — но не может не заметить, что серёжа другой. серёжа совсем не такой, как даша. он не называет его героем. он не говорит, что город многим ему обязан. он не говорит, что вся надежда только на него. серёжа другие слова использует — от которых теплее становится в ледяной груди, немного, но теплее. — всех не спасти, ванюш, и это не твоя вина, — говорит ему пешков. — ты обычный человек, по случайности получивший эту силу. ты не обязан быть героем, — и последняя фраза мелькает чаще всего. — я обязан быть сильным, — потому что дедушка так учил. потому что три простые истины всё ещё на сетчатке выгравированы — чтоб всегда помнил. будь честным. будь смелым. будь сильным. честен ли ваня? перед самим собой — вряд ли, — а перед другими — и подавно. смелый ли он? даша говорила, что смелый, а серёжа говорит — не каждый решится использовать такую силу во благо. сильный ли он? вопрос остаётся открытым. — тебе не нужно быть героем, чтобы быть сильным, — и ваня это прекрасно знает — сам ведь так думал раньше, до укуса так думал. что же сейчас? с серёжей всё же становится легче. пешков его принимает таким, какой он есть, — потерянным, сломленным, но всё ещё живым. принимает и раны зализывает поцелуями трепетными — почти невесомыми, — по ссадинам и синякам. обрабатывает сначала, а потом губами скользит поверх пластырей и бинтов. пальцами шею оглаживает и себе в глаза посмотреть заставляет — ответ в зелени беспроглядной найти пытается. а у вани от нежности сердце болит — не заслуживает он такого, как серёжа. не заслуживает, но тот всё равно почему-то его выбирает — делит с ним груз тайны на двоих и ношу ванину облегчает. потому что в одного эта ноша — непосильна. — научишь меня быть сильным? — шёпотом на ухо, чувствуя, как пальцы серёжины в волосы вплетаются и сам он ближе жмётся всем телом — но так, чтобы боль не причинить ненароком. потому что из них двоих пешков — куда сильнее. у него нет сверхспособностей, он не всегда может постоять за себя, но, несмотря на это, он сильный — духом сильный. а ваня — лишь физически. и серёжа не спорит, не считает нужным утверждать, что ваня не прав. серёжа губами щеки холодной касается и отзывается мягко: — научу, — потому что ваня сам своей силы не видит, что сокрыта глубоко внутри. потому что ваня — не человек-паук, а всего лишь ваня — для серёжи и так герой, каким бы слабым он себе ни казался. потому что серёжа в ваню влюбился не из-за способностей вовсе и не из-за того, что он герой. серёжа влюбился всего лишь в ваню — без костюма, с багажом сомнений и психологических травм. поэтому только с серёжей до вани дойдёт наконец — необязательно быть героем для всех. достаточно быть героем для своих близких.