Держи меня (и никогда не отпускай)

      Октябрь выдался холодным и дождливым. Крупные тяжелые капли, звучно ударяясь о стекло, то и дело норовят ворваться в маленькую квартирку где-то на краю земли, и с каждым порывом ветра дождь хлещет еще громче. Скрежет веток о мокрые окна будто наигрывает какую-то меланхоличную осеннюю мелодию, и лишь шелест шин изредка проезжающих по размокшей дороге автомобилей напоминает о том, что за пределами этих стен все еще есть жизнь.       Раньше в такие вечера Ева Поластри непременно хандрила бы. Может, эта хандра бы сопровождалась бокалом красного или какой-то тошнотворной романтической комедией на диване в компании Нико. Дождливые, безвылазные диванные вечера с мужем-домоседом превращали ее жизнь в монотонное полотно чередующихся по замкнутому кругу событий, из которых было не выбраться, и Ева однозначно загрустила бы и сегодня — непременно загрустила бы. Будь это несколькими годами ранее. И будь она прежней Евой Поластри.       Но сегодня, в этот мокрый, промозглый вечер, Нико где-то далеко — там же, где Ева и оставила его пару лет назад, — а красного вина ей совсем не хочется. Единственное «красное», которого Ева жаждет еще и еще — это красные губы Вилланель, распухшие от ее ненасытных поцелуев. Гул непрекращающегося ливня прерывается влажными, развратными звуками и еле слышными стонами, и от этого «саундтрека» — незатейливого, но древнего и вечного, как сама природа — у Евы слегка кружится голова. Все тело пульсирует, но самые щемящие, самые сладкие из этих импульсов сосредоточены между ее ног.       — Тебе не холодно?       Ева с трудом отрывается от горячего рта девушки, частично лежащей под ней. Вопрос был инстинктивным, вырвался сам собою. Лишь спустя секунды она понимает, почему спросила — Вилланель дрожит, — но, не дождавшись ответа, опускает голову и целует снова и снова, словно это нежное, молодое, возбужденное тело вот-вот куда-то исчезнет. Словно Еве нужно прямо сейчас наверстать те почти три десятка лет после наступления половой зрелости, когда она упорно целовала щетинистые мужские лица вместо этого мягкого, теплого бархата и напрасно ждала пресловутых «бабочек», которые ни в какую не приходили.       Боже, как она жила без этого? Как ей вообще удавалось без этого возбудиться? Заниматься хоть каким-то маломальски приятным сексом? Хочется рассмеяться самой себе в лицо. Ева позволяет руке властно пройтись по пухлому полушарию груди и сжать его, помассировать холмик живота, остановившись у края трусиков.       — Разве может быть холодно с такой горячей, как ты, Ева Поластри?       — Уверена? Можем включить обогреватель.       Ева нарочно игнорирует сарказм Вилланель — уже привыкла. Под сарказмом и вопросом на вопрос обычно скрывается ее уязвимость и потребность в заботе.       — Ты можешь согреть меня собой, намного лучше.       Вилланель бубнит неразборчиво, слова прорываются сквозь поцелуи, с самодовольной ухмылкой — так и не отказалась от своей напускной дерзости, — но теперь Ева умеет читать ее между строк.       — Точно? Просто ты дрожишь.       Ви лежит на спине, почти обнаженная (Ева тоже без одежды); на ней остались только трусики, но кажется, что за эти шесть недель с момента их встречи на том мосту и дальнейшего побега они вообще ни разу не были рядом друг с другом одетыми. Румянец на круглых, упругих щеках с привлекательными родинками все еще новый и непривычный для Евы. Оказывается, Вилланель тоже краснеет — когда возбуждается, когда волнуется, когда смущается. О да, она умеет смущаться! Умеет потупить взгляд, чувствовать стыд, неуверенность, и весь этот спектр эмоций Еве лишь предстоит изучить, но то, что Вилланель живая и человечная, что в ее жилах течет горячая кровь, и что она просто девушка, молодая женщина, а не какое-то высшее, хладнокровное, непостижимое для простых смертных существо без пола и возраста, каким казалась раньше, — все это еще заставляет Еву сжиматься внутри от трепетной новизны. И еще внимательней заглянуть в зелень глаз, потемневшую от желания.       — И у тебя очень холодные ноги.       Ева знает, что звучит как сверхзаботливая мамаша, но сегодня они промокли, а у Вилланель стучали зубы, и лишь через несколько часов она смогла полностью отогреться. Помогло одеяло — и Поластри, которая усердно растирала ей стопы, но плавно, незапланированно приступила к предварительным ласкам. Словно ей шестнадцать, и половые гормоны никак не дадут ей покоя. Но Еве за свое поведение совершенно не стыдно. Ведь как она могла устоять перед этими бесконечными ногами и крепкими бедрами, застенчиво показывающимися из-под одеяла, словно специально маня и толкая ее на грехопадение?       — Я дрожу не из-за холода, — шепчет Вилланель в ее волосы, окутывая теплом выдоха, пытается приподняться, чтобы оказаться сверху. — Просто я очень хочу тебя сегодня.       — Только сегодня? — хмыкает Ева, касаясь губами мочки уха и опускаясь на шею, проводит там языком, от чего девушка вздрагивает и замирает, а ее кожа густо покрывается мурашками; Ева не позволяет ей привстать, нащупывает сжавшийся сосок, аккуратно тянет и сходит с ума от женственного, немного удивленного стона. — А я хочу тебя всегда.       Как же непривычно, что она теперь может сказать Вилланель такие слова, вот так откровенно, без стыда и страха. И как же дико, что Вилланель в ее руках становится такой податливой и беззащитной. Она шепчет «я тоже, всегда», и в такие моменты Ева забывает о том, кто эта девушка, скольких она убила, с каким хладнокровием. Кажется, что это нежно-розовое тело, изящные длинные пальцы не способы на жестокость, но Ева и себя, среднестатистическую серость, считала неспособной на жестокость, тем более на убийство. А еще считала себя скучной, заурядной, глубоко замужней, стареющей посредственностью, пока Вилланель не разглядела в ней что-то особенное, и ощущение прочной связи, какой-то неразрывной нити наполняет ее тело, заставляет прижиматься губами к шее, осыпать поцелуями плечи и ключицы. Боже, как приятно она пахнет, какая упругая у нее кожа. Естественно, ведь ей всего двадцать шесть, Поластри. Ты потеряла последние крупицы совести и морали, помешавшись на наемной убийце в два раза тебя моложе. И тебе даже не стыдно.       — Не знала, что ты так легко замерзаешь. В твоей стране же вроде суровые зимы?       — Всегда их ненавидела. Потому что мерзла.       — Может, переедем на Кубу?       — Там моя кожа сгорает за пять секунд.       — А ты капризная.       — Я привыкла к комфорту.       Разговор звучит скомкано, непринужденно, каждые пять секунд прерываясь влажным чмоканьем. Они как два подростка, интенсивно сосущиеся и развратно лапающие друг друга на диване, пока родителей нет дома. Постепенно Ева оказывается полностью сверху, между ее ног, нажав на колени, пока те не расходятся. Ставит локти по обе стороны от ее головы, нечаянно зажимает прядь светлых волос, и Вилланель шипит, пытаясь ее высвободить. Ева извиняется, смущенно хихикает.       — Вот так. Не больно?       Смешной вопрос, учитывая, сколько боли они причини друг другу.       — Мне нравится немного боли.       Снова бравада и вызов. Вилланель закусывает губу, и это, наверное, должно было выглядеть соблазнительно, но смотрится по-детски невинно, и Ева в который раз отмахивается от мыслей о подростках и как следствие об Анне, еще одной заблудшей душе, растлевавшей шестнадцатилетнюю девочку, ребенка, пусть и с уже оформившимся телом женщины. Настойчивого и грубого, невоспитанного, но все еще ребенка, да еще и отвергнутого собственной матерью.       — Думаю, мы уже достаточно друг другу напакостили, Ви. Теперь я хочу заботиться о тебе.       Боже, как мило. Ева мысленно подкатывает глаза, немного поеживается от того, как слащаво и дешево прозвучали ее слова. Хочет взять их обратно, ждет какой-то острой подколки, очередного сарказма, но получает лишь растерянный взгляд. Вилланель быстро моргает, будто слышит эти слова впервые в жизни и не знает их смысла.       — Мне нравится, как это звучит, — тихо произносит она, сглатывает, но тут же возвращается в свой привычный образ, проводит руками по ее спине и сжимает ягодицы, призывно приподнимает бедра и мурлычет в ухо. — Позаботься обо мне как следует, Ева.       — Почему ты постоянно все сводишь к… этому?       — К сексу? Ты можешь произносить это слово вслух, — игриво тянет Вилланель и пытается словить ее губы своими.       — Да, к сексу. Забота — это не обязательно секс.       — Сказала Ева Поластри, лежа на мне голой, — воркует Вилланель, а затем широко раскрывает рот и засасывает ее губы, не оставляя Еве другого выбора, кроме как ворваться туда своим языком, развратно и мокро.       Она правда хочет о ней заботиться, и секс — просто одно из проявлений этой заботы. Вилланель порывисто двигает бедрами, снова делает попытку перекатить Еву под себя — пока не в полную силу. Пытается все контролировать, быть главной, даже находясь снизу, что вызывает у Евы грустную улыбку. До сих пор в их близости она и правда чаще всего вела, но только потому, что Ева должна была набраться хотя бы чуточку опыта в новом для нее виде секса. Сегодня же она чувствует в себе уверенность, поэтому прижимает Вилланель к кровати своим весом, тщетно пытаясь обездвижить.       Как же ей тяжело просто отдаваться кому-то, расслабиться, подчиниться — Вилланель этого не умеет, скорее всего, никогда и никому не позволяла. Всегда должна быть хозяйкой ситуации. Ева поднимает голову, ласкает большим пальцем нижнюю губу.       — Хочешь, чтобы я была послушной? — соблазнительно хлопает ресницами Вилланель, проводя кончиком языка по подушечке пальца.       — Что? Нет. Не надо быть послушной. Просто… хочу, чтобы ты мне доверяла. Ты доверяешь?       — Я тебе доверяю, — отвечает она сразу, не задумываясь, но слова звучат иронично, не совсем искренне, а сильный русский акцент с его раскатистым «р» добавляет им нотку вызова.       — Уверена?       Вилланель сдвигает брови и отводит взгляд, находит что-то, по всей видимости, очень интересное на плече Евы. И как же, черт возьми, приятно пробиваться сквозь ее барьеры, опускать ее стены, делать то, чего никому раньше не удавалось, шаг за шагом, постепенно. Наверное, в здоровых отношениях от такого не кайфуют, но Ева на том этапе своей жизни, когда ей глубоко фиолетово на нормы.       — Почему ты спрашиваешь? Я заставила тебя усомниться?       — Нет, просто ты всегда… хочешь контролировать все. Я имею в виду… — Ева откашливается. — В постели.       — А тебе так не нравится? — хмурится Вилланель, и ее вопросы звучат простодушно, по-детски невинно.       — Мне все очень нравится. Просто хочу, чтобы ты… расслабилась немного.       — В смысле? Я расслаблена. Что, не видно? Смотри, я даже не думаю о том, что ты можешь в любой момент пырнуть меня ножом.       Она подергивает бровью и косо ухмыляется. Из ее ответа сочится напускная самоуверенность, и Вилланель в подтверждение своих слов демонстративно откидывает голову на подушку, касается маленького продолговатого шрамика под ребром и изображает картину безмятежности.       — Я не об этом, Ви.       — А о чем?       От подтянутого молодого тела исходит жар, сила, здоровье — Ева пожирает его взглядом. По сравнению с этим кажется себе хрупкой, видавшей виды и щуплой, но это не мешает ей ощутить волну агрессивного, почти маскулинного желания — желания обладать, сметающее на своем пути стеснение и неуверенность.       Храбрясь, Ева склоняется и целует приоткрытые губы, а затем делает несколько движений бедрами — осторожных, размеренных. Наблюдает за реакцией. Глаза Вилланель сначала почти карикатурно округляются, а затем резко захлопываются. Она шумно выдыхает, немного неуклюже хватаясь за плечи Евы. Протяжное «о» сходит с ее губ, перерастая в сладкий, приглушенный стон. Вилланель шепчет ее имя.       — Я об этом. Хочу, чтобы ты мне позволила… Позволишь?..       Ева не находит нужных слов, поэтому замолкает. Ждет от Вилланель хоть какого-то ответа, подсказки, пытается не чувствовать себя глупо, нависая над ней со своей неуправляемой копной волос, по которой Вилланель нежно проводит руками.       — Ты можешь делать со мной все, что хочешь, Ева. Ты же знаешь.       И снова позерство. Ева не уверена в искренности ее слов, но это прозвучало как согласие, и она его принимает. Любопытство и ощущение новизны берут над ней верх, а когда взгляд скользит по сочной груди с тугими розовыми сосками, к этим ощущениям примешивается еще и животная похоть, и ее начинает вести незнакомый инстинкт. Ведь при всем своем бунтарстве Вилланель лежит под ней, покорно принимая команды, словно прирученный, но все еще очень опасный хищник. Движения бедер становятся чуть напористей, энергичней, превращаются в легкие толчки, от которых пухлая возбуждённая грудь ритмично покачивается.       — Тебе нравится? Когда я сверху?       — Да, Ева. Продолжай, — шепчет она, приоткрывая тяжелые веки.       Оказавшись сверху, Ева упивается доверчивостью во взгляде Вилланель и про себя иронично отмечает, что они в миссионерской позе, но Ева впервые в ней в роли мужчины. Так вот что они чувствуют, желая обладать женщиной. Удивительное, мощное желание, такое же природное, как дышать и есть. И ощутить это вот так, с молодой девушкой, будучи женщиной, мягко говоря, за сорок… Ева словно сделала первый в своей жизни глубокий вдох.       Вилланель запрокидывает голову, открывая ее взгляду бархатистую кожу изящной шеи, к которой Ева сразу же припадает губами. Слышит ее учащенное дыхание, изредка тихий стон. Отдавалась ли она кому-то так безропотно? Была ли Вилланель вот так с мужчиной? Или с женщиной? Она достаточно молода, к сексу относится очень свободно, наверняка пробовала многое. Мысль о ее предыдущих партнерах больно обжигает Еву изнутри, порождая незнакомое, абсолютно новое чувство собственничества; Ева не хочет знать ответов на эти вопросы и льнет к раскрытым губам, нагло расталкивает их языком еще шире, продолжает двигаться, теперь почти агрессивно, ощущая, как горячо становится между ног Вилланель, как сильно она старается прижаться к Еве своей самой чувствительной точкой, требующей более интенсивных ласк. Светлые длинные волосы, разбросанные по подушке, лежат вокруг ее головы, словно ореол. Ева закусывает губу; собрав всю свою храбрость, шепотом произносит:       — Тебе нравится, когда я тебя… — она сглатывает и добавляет, — … когда я тебя трахаю?       И тут же ее лицо обдает жаром стыда.       С Нико она никогда не позволяла себе так раскрепоститься — лишь однажды попросила назвать ее как-то типа «грязной шлюшки», но Нико так и не смог себя пересилить, сообщив, что такое его не возбуждает и «унижает достоинство моей жены». Поэтому сейчас Ева взволнованно сопит, зная, что потом будет за свои слова краснеть еще больше, а Вилланель может с ее непонятно откуда взявшейся смелости и неопытности даже поглумиться. Это было слишком рано? Слишком неуважительно? Глупо и не в тему? Ева уже почти жалеет о сказанном, но не успевает: энергичные кивки и сбивчивое «да, да» прерывают поток ее сомнений. Вилланель повторяет ее слово в слово — «мне нравится, Ева, нравится, когда ты меня трахаешь», из ее зацелованных, нежных уст эта вульгарщина звучит совсем не грязно — звучит как просьба, почти как мольба. Вилланель присуща определенная невинность, делающая привлекательными и милыми даже ее самые плохие, самые ужасные слова и поступки. Ее щеки очаровательно порозовели, а лицо окрасилось оттенком уязвимости, которого Ева раньше никогда не видела.       Все это придает ей смелости, и она крадется вниз, накрывает ладонью трусики, ощущая жар и влагу ткани. Пальцы сжимают и массируют, дразнят, растирают скользкую материю по набухшим складкам, находят вход и надавливают, в такт с ее бедрами, нащупывают клитор, а потом повторяют все сначала. Стоны нежные, сладкие, девчачьи — неожиданная, нехарактерная для Вилланель мягкость, безусловная женственность, превращающая Еву в похотливое животное, агрессивного самца. Белье отодвигается в сторону, и вот ее пальцы уже скользят по налившимся половым губам, с такой уверенностью и таким напором, будто Ева делала это всю жизнь. Трудно поверить, что в таком отзывчивом теле, в этих соблазнительных изгибах, под этой юношески шелковистой кожей может крыться столько грубой силы, столько слепой жестокости, и Ева ощущает себя невероятно могущественной в этот момент, такой властной и сильной, ведь она первая, кого Вилланель подпустила к себе так близко, перед кем оказалась такой доверчивой и уязвимой.       — Пожалуйста, Ева… не дразни… я очень хочу…       Под трусиками она очень мокрая — прелюдия была достаточно долгой, и теперь влаги столько, что пальцы Евы то и дело соскальзывают, не могут прицелиться и нащупать нужные точки, но когда находят вход, то без труда проникают внутрь — сразу два. Вилланель что-то шепчет и сжимается вокруг нее, и от ощущения сдавленности вокруг пальцев внизу живота начинает приятно ныть и пульсировать, она слышит собственный стон. Внутри Вилланель тесно и горячо, скользко, и эта теснота впервые вызывает у Евы желание вставить сюда что-то потолще, три или четыре пальца, а лучше заиметь член, которым она могла бы сейчас оттрахать эту дерзкую девчонку, любящую бросать вызов гендерным нормам и носить грубоватые мужские костюмы, растянуть и заполнить ее киску, широко расставив эти шикарные ножки, и это, наверное, так грязно и неуважительно, но Ева удивительным образом не ощущает ни капли стыда — напротив, похоть дает ей неведомую смелость и в очередной раз толкает на мысль о том, что лежит в их прикроватной тумбочке и о чем она уже думает несколько дней, но никак не осмеливается действовать.       Когда ее пальцы выскальзывают, Вилланель хватает ее за руку.       — Ты куда? Куда ты?       — Тс-с. Хочу кое-что попробовать.       — Сейчас? Боже, Ева… ты такая жестокая… ты могла бы сначала меня?..       Вилланель накрывает глаза руками, издает отчаянный выдох, двигает бедрами. Ее обиженно надутые пухленькие губки так и просятся на поцелуй, и Ева посасывает их, чувствует горячие, настойчивые ладони на своей спине, предплечьях и руках, пытающиеся вернуть их туда, где они были, и возобновить то, на чем остановились. Ева делает глубокий вдох.       — Я позабочусь о тебе, обещаю.       Ну же, смелее — смотри, какая она податливая, совсем на все готова.       Рука тянется к тумбочке, открывает нижний ящик, но когда нащупывает нужный предмет, становится слегка неловко.       Это страпон — очень реалистичный, телесного цвета, со вздутыми венками, головкой. Все, как надо. Вилланель презентовала его две недели назад и бережно положила в тумбочку, готовый к употреблению, сообщив, что будет ждать, сколько нужно, «пока ты не будешь готова». Настоящий джентльмен. Ева поддевает лямку кончиком пальца и вытягивает, стараясь не краснеть, но когда брови Вилланель взмывают вверх, а на губах начинает играть похотливая улыбка, Ева сдается и вспыхивает.       — Ты покраснела, Ева?       — Ну… Я десятилетиями подавляла свои сексуальные желания, что ты хочешь от меня? Разве можно переучиться за полтора месяца?       Вилланель приподнимается на локте, и мышца ее бицепса заметно напрягается, выступает. Светлые волосы взъерошены, щеки и грудь порозовели, соски напряглись, дыхание все еще сбитое, тяжелое. Зрачки расширены, она воплощает секс, вожделение, силу, опасность — все то, что Ева в себе так долго и так старательно душила.       — Детка… ты уверена? Это не обязательно, ты же знаешь. Можем в другой раз.       Она покровительственно накрывает ее руку своей, и Ева сдерживает усмешку. Ведь как хорошо она ее изучила за эти годы игры в кошки-мышки, настолько хорошо, что видит насквозь все ее замашки: когда она нервничает, когда волнуется, когда ей не по себе, Ви включает режим опытного мачо или секси вамп, пытается всячески подавить, подмять под себя, и вряд ли кто-то когда-то задумывался, что кроется под этой маской, или хоть раз пытался под нее заглянуть.       — Уверена. Хочу попробовать. Я уже… думаю об этом какое-то время.       — М-м? — В прищуренных глазах Вилланель загораются искорки. — Правда? Да ты ненасытная, Ева Поластри. Хорошо, я буду с тобой нежна.       Вилланель берет у нее из рук страпон, открывает застежку и подносит к себе, но когда Ева перехватывает ее запястье и отбирает, зеленые глаза удивленно округляются, что наполняет Еву каким-то почти извращенным удовольствием.       — Нет, Ви, я хочу… быть первой… Надеть его сейчас. Хорошо? Ты не против?       Вот она, ее маска самоуверенности, за которую Вилланель так отчаянно держится; вот она медленно соскальзывает. В том жестоком мире, где она живет с юных лет, это помогает ей выживать, но здесь, в этой небольшой кровати, ей не нужно больше думать о выживании. Вилланель произносит тихое, изумленное «о», но все еще не сдается и изображает самодовольную гримаску. А Ева ощущает власть. Тебе придется поддаться, солнышко.       — Ты же не знаешь, как с этим управляться, Ева.       — Думаю, я как-то разберусь. Ты мне подскажешь?       — Трусики лучше снять. Будет удобней.       Ева стягивает с себя остатки белья и бросает на пол, хочет сделать то же с Вилланель.       — Можно?       Она позволят снять с себя кремовые кружевные трусики, приподняв попу, и снова заваливается на подушку, вальяжно потягивается, сдвинув ноги, но, невзирая на всю эту напускную храбрость, выглядит юной и уязвимой. Ева берет ее за руку, это получается само собой; сплетает их пальцы, видит, как Вилланель сглатывает. Тишину заполняет лишь ливень, неустанно хлещущий по стеклам. Может, это дурацкая затея? Она поспешила? За пятнадцать лет с Нико они ни разу не пользовались секс-игрушками, она абсолютно неопытна в этих вопросах, и неуверенность дает о себе знать, невзирая на дикое желание, пульсирующее между ног.       — Ты ведь хочешь? Или нет?       Вилланель улыбается, и сквозь эту улыбку Ева пытается разглядеть правду.       — Почему же нет, хочу. Просто обычно… я не бываю со стороны получателя этой штуки.       Она хочет звучать уверенно и непринуждённо, но ее голос немного срывается; он тише обычного. Ева отвечает столь же тихо.       — Правда? Почему?       Вилланель небрежно пожимает плечом и молчит, закусив обе губы. Ева терпеливо ждет ответа, стараясь не опускать взгляд и не отвлекаться на соблазнительные формы, на открывшийся взгляду треугольник влажных темно-русых волосков между идеально сложенных, сочных бедер.       — Не знаю, наверное… мне это не особо по кайфу, — наконец отвечает Вилланель, смотря в потолок. — Не мое, что ли.       Произнеся это, она с вызовом поднимает подбородок и грациозно закидывает руки вверх, подкладывает их под голову и складывает губы в трубочку. Снова защитная реакция, но слова ее искренние — наверное, первые такие за этот вечер, — и в груди Евы что-то щемит, неприятно сжимается. Весь ее опыт, все те безымянные женщины, иногда мужчины, и она никому не доверялась? Всегда играла роль брутально-романтичного альфы? Интересно, хотя бы кто-то из них знал ее имя? Что эту загадочную самоуверенную девушку зовут Оксана, а не Джули, не Билли, не Сильвиана? Что ей нравится зажигать ароматизированные ванилью свечи, что она ненавидит просыпаться рано, что любит, когда после секса ее бережно целуют в макушку? Позволяла ли она кому-то вообще остаться в ее постели дольше, чем на одну ночь? Ева перебирает в голове все эти вопросы и сжимает ладонь вокруг длинных пальцев, снова чувствует прилив силы, власти. Ощущает себя особенной, привилегированной, раз знает все это о ней, раз может пробиться сквозь ее стены и увидеть обнаженной, во всех смыслах.       Ева касается ее щеки — бархат молодой кожи пружинит под костяшками пальцев.       — Давай попробуем, если тебе не понравится, забудем об этом. Сделаем что-то другое.       Ее ресницы трепещут, грудь вздымается, но Вилланель лениво, беззаботно кивает. «Конечно. Ради тебя все, что угодно, Ева», — и невинность этого зрелища, бесхитростность взгляда лишь усиливают похоть Евы, пульсацию внизу живота, и это аморально, Поластри, неправильно, вот так упиваться, так пользоваться доверчивостью девушки, сбившейся с пути, так вожделеть ее после всех тех ужасов, что она совершила, пусть и не совсем по собственной воле, но ее пальцы неуклюже нащупывают ремни страпона, и вот они уже возятся с застежками в четыре руки, хихикая, что это, возможно, самое интимное из всех взаимодействий между ними, даже интимнее самого секса. Ева чувствует себя молодой и беззаботной, забывает о своем возрасте, об их возрасте, о двадцатилетней пропасти между ними.       — Боже, ты такая крошечная, Ева, — облизывается Вилланель, затягивая на ней ремень. — Наверное, нужно купить тебе обхват поменьше.       — Не нужно меня недооценивать, малышка. Размер — не главное.       Следя внимательным взглядом за неумелыми движениями, Вилланель слегка настороженная, большеглазая. Настоящая, как никогда привлекательная. У Евы немного дрожат руки — надеется, что не выглядит смешной, когда наваливается на Вилланель с этим нелепым прицепным силиконовым отростком, основание которого уже приятно трется о ее клитор. Как это делается? Как это делают мужики? Нужно шире развести ей ноги? Приподнять немного таз? Снова начать с предварительных ласк? Ева тянется к обаятельным губкам-бантику, которые радушно расходятся, вталкивает в ее рот язык, слышит стон. Силиконовый член трется о распухшие складочки, и она касается их, раскрывает, там все еще очень мокро, но пальцы все равно теребят и массируют, провоцируя новый поток горячей смазки. Она берет член у основания и прижимает головкой к клитору, обводит кругами.       — О боже, — Вилланель запрокидывает голову и дергается, плотно смыкает веки. — Мисс Поластри, где вы набрались этой пошлости?       — Опыт не пропьешь.       — Прости, забыла, что носители членов и мошонок — это твое.       — Никогда особо не было мое. Но да, было долго. Скажи, если что делаю не так.       Когда головка опускается к скользкому тугому кольцу мышц, Ева осторожно начинает проталкиваться внутрь, но Вилланель останавливает ее, нажав на плечи.       — Что такое? Больно?       — Я хочу быть сверху.       Последние отчаянные попытки быть под контролем. Ева усмехается и целует ее в кончик носа, помогает подняться, а сама ложится на спину. Так даже лучше — так она сможет видеть, как качается ее шикарная грудь. Оказавшись верхом, Вилланель нагло ощупывает ее, мнет бедра и ягодицы, а затем обхватывает ладошкой страпон, демонстративно совершает пошлые поступательные движения.       — Тебе так идет эта штука, Ева. Ты такая властная с ней.       — Не дерзи мне тут. Иначе снова окажешься на спине.       Ева с наслаждением наблюдает за тем, как брови Вилланель от удивления взмывают вверх, но очередного сарказма не следует, и Ева берется за ее тяжелую грудь, растирает большими пальцами соски, защипывает и оттягивает и, господи, какая же она роскошная, такая же, как и попка, почему природа дает кому-то все, а другим ничего? Здесь и фигура, и лицо, и мозги, и внушительный рост, просто удивительно, что такая девушка, как она, разглядела в такой, как Ева Поластри. И как вообще теперь называть Вилланель? Моя девушка? Партнерша? Соучастница преступлений?       — Можешь уже сделать это, сейчас, Ева. Я так хочу тебя.       Вилланель немного привстает — длинные волосы почти покрывают грудь, нижние пряди от влаги ее тела улеглись хаотичными волнами. Ева переводит взгляд вниз, там все ярко-розовое, распухшее, и у нее темнеет в глазах от желания. Основание члена достаточно толстое в ее ладони, когда она подводит его к складкам и аккуратно расталкивает головкой. Как бы ей хотелось ощутить ее мокрую киску членом, чтобы он был не силиконовым, а ее настоящим продолжением, из плоти и крови.       — Только… медленно, ладно? — Ева может поклясться, что Вилланель покраснела. — Во мне давно не было ничего крупнее пальцев.       — Конечно. Можешь сама контролировать.       Судя по тому, как осторожно Вилланель насаживается на страпон, раскрывая себя пальцами, как морщит носик и тихо шипит, Ева делает вывод, что ее опыт с таким проникновением — и уж тем более с мужчинами — достаточно ограниченный. И от этого ощущает неожиданный прилив радости, а вместе с ним и неконтролируемое чувство собственничества, власти, заставляющее ее по-хозяйски ухватиться за пухлые бедра, развратно растянуть ягодицы и даже легко шлепнуть по одной из них. Раза с четвертого Вилланель удается ввести в себя всю длину, и она замирает, прикрывает глаза, привыкая к ощущениям, пока Ева не начинает ее покачивать, вверх-вниз, совсем немного, приподнимая и опуская буквально на пару сантиметров, но этого скольжения достаточно, чтобы голова Вилланель склонилась, а лицо, частично прикрытое волосами, приобрело страдальческое выражение.       — Нормально?       — Да. Приятно.       Такой простодушный ответ отзывается улыбкой на лице Евы. Ощущение быть в чем-то для Вилланель первой пьянит, возможно, при всем опыте девушки Еве тоже будет чему ее научить. И в первую очередь научить доверять, научить отдаваться, научить строить отношения без ножей, револьверов и топоров.       Амплитуда ее движений постепенно увеличивается, и Ева сама не понимает, где этому научилась, но ее бедра начинают ритмично двигаться, вонзая бархатистую длину, то исчезающую, то появляющуюся между налитых складок, все глубже и быстрее. Она ведома первобытным инстинктом, о наличии которого у себя даже не подозревала. Вилланель хватается за ее плечи, выдыхает «о боже, Ева», и в ее голосе нотки удивления, искреннего и неподдельного.       Комната наполняется звуками шлепков, и в какой-то миг Вилланель замирает, перестает двигаться сама и лишь принимает в себя почти жесткие, интенсивные толчки снизу, от чего ее волосы раскачиваются, а грудь чувственно пружинит. Ее частые выдохи то полностью прекращаются, и она будто совсем не дышит, то вырываются с еще большей интенсивностью и громкостью. Это она, Ева Поластри, делает такое с Вилланель, это она трахает ее, глубоко и резко, и сюрреализм ситуации проходится мурашками по ее коже.       Когда Ева немного меняет угол, основание страпона начинает упираться в ее клитор, для оргазма этого недостаточно, но вполне для того, чтобы получать наслаждение как от настоящего проникновения. Слова бесконтрольно, одержимо слетают с ее губ:       — Вот так, моя девочка, умница. Это же приятно, да? Вот так.       Кожа на груди Вилланель и между ее ног приобретает насыщенный ярко-розовый оттенок, к щекам и шее приливает свежая кровь, и она стонет в потолок, полностью забываясь, теряясь в своем наслаждении. В последние секунд двадцать перед ее оргазмом у Евы с непривычки сильно устают бедра, и она все же перекатывает Вилланель на спину, почти не прерывая движений, но девушка, похоже, этого даже не замечает — лишь моляще заглядывает ей в глаза и вцепляется в волосы, притягивает к себе и пытается целовать, но от постоянных стонов ее губы просто не хотят смыкаться, поэтому Ева просто дышит ею, дышит с ней одним воздухом, целует в уголок приоткрытого рта и подхватывает под ягодицы, уверенно и жестко вталкиваясь в нее.       Позже она изумленно спросит у себя, откуда взялась вся эта сила, но сейчас ей просто хочется двигаться под аккомпанемент развратных мокрых звуков и их совместных стонов, а еще выбить из Вилланель всю ее спесь, всю дерзость и неискренность, а еще научить доверять и отдаваться Еве, безусловно и по-настоящему, только и только ей.       На миг ее дыхание будто останавливается, и Вилланель резко распахивает глаза, отрывает голову от подушки и устремляет взгляд вниз, будто не верит в то, что с ней происходит. А потом смотрит Еве прямо в глаза, пристально и обескураженно, но всего лишь секунду, прежде чем плотно сомкнуть веки и начать дрожать. Она кончает без единого звука, с широко открытым ртом, выгибаясь и утопая в мягкой постели, пока ее пальцы судорожно хватаются за ткань. Буквально нескольких круговых касаний под страпоном Еве самой хватает для того, чтобы кончить, и она обессилено, эгоистично заваливается всем весом на обмякшее горячее тело под собой, как это делают получившие свое самцы, а, опустившись, машинально трется о выпуклую грудь щекой, слыша бешеное «тук-тук-тук» сердца под вздымающейся поверхностью, будто рвущегося наружу.       Поднимая голову, Ева замечает крошечные капельки пота на лице Вилланель — на лбу по линии роста волос и над верхней губой. Она осторожно их стирает. Девушка выглядит вспыхнувшей, запыхавшейся, довольной и немного смущенной. Они обмениваются заговорщицкими улыбками и невинным «чмоком» в губы.       — Ты, конечно, миниатюрная, Ева, но мне нечем дышать.       — О! Прости. Слезаю.       Забыв о страпоне, о том, что он еще внутри, Ева резко отстраняется, от чего Вилланель шипит и дергается.       — Ай!       — О боже, прости!       — Это было больно, — Вилланель зажмуривается, но затем шутливо толкает ее в плечо. — Ты иногда точно, как мужлан, Ева Поластри. У меня же там все очень чувствительное сейчас.       — Знаю, извини, я сглупила. В следующий раз буду нежнее. Все приходит с опытом, правильно?       Едва Ева успевает лечь, как голова Вилланель оказывается на ее плече. Девушка сворачивается маленьким калачиком, как ребенок, и кладет руку на ее живот, и Еве ничего не остается, как обнять ее за плечи. Произошедшее пока еще не уложилось в голове — все кажется одной из ее диких фантазий или эротичных снов. Висок Вилланель, прижимающийся к ее ключице, влажный и горячий.       Некоторое время они просто лежат в тишине, громко дышат, обмениваются легкими поглаживаниями. Вилланель что-то рисует кончиком пальца на ее животе. Ливень, похоже, утих, но не мысли в голове Евы. Она все еще хочет ответов на некоторые вопросы, хоть и сама не знает, зачем они ей, поэтому откашливается и выпаливает:       — Ты была с мужчинами?       Вилланель поднимает на нее удивленные светло-зеленые глаза.       — Да. Конечно. А что?       — Да так. Просто интересно. — Ева приглаживает ее светлые пряди, тихо сопит. — И много? Их было?       — Нет, не много. Но тогда я тоже буду задавать тебе такие личные вопросы, ладно?       — Конечно, без проблем. Не хочу между нами секретов.       — У меня и нет секретов. Женщин было много. Мужчин было… трое или около того. — Вилланель задумчиво смотрит в стену и обреченно присвистывает. — Один из них мертвый.       — Что?!       — Ну в смысле, у нас был секс, и он потом умер. Не сразу после секса, конечно. Чуть позже. Несчастный случай с моим орудием убийства. Слишком любопытный был. Как ты.       — О господи, Вилланель, ты меня иногда пугаешь, — нервно хихикает Ева. — Ну… и как они тебе?       — Кто? Орудия убийства?       — Да нет же. Мужчины.       — Почему тебе вдруг интересно?       — Может быть потому, что я только в сорок шесть поняла, что мужчины — это не совсем мое? Или вернее, что я могу, так сказать… воевать на два фронта. И мне любопытно, как это бывает у других.       — Ну… я была с ними в основном только в присутствии девушек. Ну в смысле, в тройничках.       — У тебя были тройнички?!       — Да. А что такого? Я всегда предохранялась.       — Боже… — Ева шлепает себя ладонью по лбу. — Как много я о тебе еще не знаю.       — Да почти все знаешь.       — Может и оргии были?       — Что? Нет, конечно. За кого ты меня принимаешь. Только тройнички. Даже не так. Несколько гетеросексуальных пар, которые хотели поэкспериментировать. И мне тоже хотелось экспериментов. Хотела узнать, что такого в настоящем члене, что все бабы вокруг так по нему сохнут. Оказалось, что совершенно ничего. Они вообще в основном не умеют пользоваться этой штукой и хотят только эгоцентрично самоудовлетвориться. Я даже возбудиться нормально не смогла.       — Может, просто не встретила нормального?       — Пф-ф, классическая фраза гетеро-мудреца в адрес лесбиянки. «Ты просто не встретила своего мужчину». Знаешь, я не против кого-то оттрахать страпоном, но вообще предпочитаю в своей постели людей с двумя отверстиями между ног, а не со шлангом.       Вилланель опускает руку и нежно кладет раскрытую ладонь на низ ее живота, чуть выше лобка, но такая формулировка заставляет Еву рассмеяться. Она хохочет от души, заражая своим смехом и Вилланель. Как же легко она говорит о сексе. Как с ней вообще легко, в принципе, говорить обо всем на свете. В такие моменты ее наивности, детской непосредственности совершенно забываешь, на какую жестокость она была способна — да и сейчас способна. Ева подносит ее пальцы ко рту и целует.       — То есть, тебе никогда не нравилось проникновение, но… тебе понравилось сегодня? С моим… шлангом?       Складки между ее бровей разглаживаются, и Вилланель меняется в лице, демонстрируя целый спектр эмоций, проносящихся там без ее разрешения и согласия. Буквально за долю секунды ее изящные черты успевают напрячься, расслабиться и снова напрячься, показать смятение и удивление, напускную уверенность и легкую тревогу, и Ева, упоенно наблюдая за этим зрелищем, не может оторвать взгляд. Таких выразительных лиц она в своей жизни еще не видела.       — Очевидно, что да. У меня там до сих пор все горит.       — Хорошо горит или плохо горит?       — Очень хорошо. Никогда не думала, что это может быть… так. Несколько раз позволяла девушкам, но было как-то неприятно. Больше нравилось кого-то отыметь.       — Значит, я особенная девушка? Если тебе понравилось, что я тебя… отымела?       — Фу, какая ты вульгарная, Поластри! Что бы сказала твоя мама?       — Она бы навсегда отреклась от меня, если бы узнала, что я отымела двадцатишестилетнюю наемницу. И ты сама сказала это слово!       — Да, по отношению к каким-то девкам, которых я даже лицо не вспомню!       — Ладно, прости. Не отымела, — извиняется Ева с полной серьезностью, но затем добавляет: — Оттрахала.       Удивительно, но Вилланель вспыхивает.       — Какой у тебя грязный рот! Нужно помыть его с мылом.       — Лучше помой его своим языком, — шепчет Ева и проводит кончиком языком по верхней губе Вилланель, а затем всасывает нижнюю, и светлая копна мягких волос постепенно рассыпается по ее лицу, полностью накрывая их обеих.       От собственной смелости, от ощущения силы она чувствует легкое головокружение. Но еще больше от чувства бесконечной свободы. От того, что имеет над кем-то такую власть, и не просто над кем-то, а над Вилланель — красивой, опасной, умной, независимой. Перед тем, как натянуть на них плед, Вилланель помогает ей освободиться от страпона и предупреждает, что следующий раз «отымеет» её, и что это будет жестко, как её не имел ни один мужчина в ее жизни.       Но, поглаживая родинки на округлых плечах, Ева думает о том, что мысли о мужчинах, обо всех прежних партнерах в ее жизни порождают в ней лишь грустную пустоту — и радость, что это в прошлом. И дело даже не в гендере, и не в наличии или отсутствии каких-то органов. Дело в ней, скрутившейся маленьким калачиком и умиротворенно, безмятежно сопящей, будто не совершила в своей жизни ни одного греха и даже во сне понимает, что здесь, с Евой, она в абсолютной безопасности.