the mirror crackеd from side to side

невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться,

несмотря на время,

место и обстоятельства.

нить может растянуться или спутаться,

но никогда не порвётся.

Однажды на своем пути ему довелось повстречать раненого юношу. Он видел достаточно и живых, и мертвых солдат сегуната, чтобы без особого труда отличить их от простого смертного. Странник с ленивым любопытством остановился и приподнял край шляпы, чтобы разглядеть свою находку получше. Что-то заставило уголки его губ слабо дёрнуться вверх при виде едва заметных движений со стороны человека. Похоже, он умирал, но ещё не был готов это принять. — Скажи, зачем ты так пытаешься? — голос Странника был холоден и суров, и в этом сквозившем в нём морозце таилась нотка презрения, граничащая с завистью. — Зачем трепыхаешься? Юноша со светлыми волосами слабо усмехнулся в ответ на его слова. Внезапно живой, внезапно чувствующий. Сейчас он напоминал призрака, и Странник пригляделся, осознав, что ошибся в своих выводах. Призрак этот был живее его самого. — Я не умираю, — его высокий, с легкой хрипотцой голос надломился горечью, и раненый приподнялся на локтях, пронзая его ярким взглядом необычных красных глаз. — Я… потерялся. — Тогда не позорься. Странник поднялся с корточек, ощущая вдруг острую потребность в том, чтобы сейчас же возвыситься над ним и показать ему его место. До чего же… До чего же жалкое зрелище… Они даже умереть достойно не могут! Почему же он так отчаянно ищет, так постыдно падает перед своим страстным желанием оказаться в их рядах, почему так завидует? Юноша вновь зашевелился, пытаясь сесть и, кажется, забывая о его присутствии, и Странник немедленно надавил носком сандалии на его разбитое колено, желая вновь приковать к себе внимание: — Встань и найди дверь, которая не заперта. Это подействовало на человека, должно быть, отрезвляюще. Юноша всхлипнул, прижимая ладонь ко рту, вонзаясь в мягкую бледную кожу зубами, зато теперь зло смотрел на него увлажнившимися глазами, правильно прикованный. Удолетворенный произведённым на него впечатлением, Странник убрал ногу и склонил голову набок, ожидая его следующих действий. Он не хотел признавать, но человеческая природа часто его завораживала, особенно, когда представала в чистом, незапятнанном грязными помыслами виде. Пожилая женщина, обеспокоившаяся его состоянием, заставила улыбнуться. Искренняя улыбка одинокого мальчика тронула что-то глубоко внутри, а лицо этого юноши… заставило хотеть стать человеком с удвоенной силой. Он тоже хотел… трепыхаться. Так же величественно и жалко, как этот человек, лежащий у его ног, находящийся в таком позорном, казалось бы, положении! — Я не знаю, в какую сторону идти, — вдруг огрызнулся этот невежда, не понимающий своего счастья, и утер с губ кровь. Немыслимая дерзость подействовала на Странника, как удары током доктора, которыми тот его когда-то часто угощал. Через считанные мгновения он уже держал юношу за грудки, оторвав обессиленное тело от земли. — Ищи. Сражайся. Смотри, — его губы искривила презрительная усмешка. — Что толку от твоей смерти, если твоя жизнь ничего не стоит? Посмешище! Он разжимает хватку, и негодяй мешком падает на землю, морщась от боли. — Ты не знаешь ничего о моей жизни, чтобы судить меня, — выдохнул юноша, с трудом удерживая веки открытыми. Красивое бледное лицо, испачканное грязью и кровью, местами уже взявшейся корочкой, выражало те самые человеческие эмоции, что не могли не потрясать — сожаление и скорбь. Сугубо человеческие и до ужасного абсурдные в своей бессмысленной пустоте. Такие… до боли ему знакомые. — Но ты прав. Я действительно оказался бесполезным куском мусора, что был не в состоянии спасти дорогих сердцу людей. Я и правда посмешище. Теперь все кончено, я все оставил позади… Но даже так… — он хорошенько прокашлялся прежде, чем продолжить, — не тебе меня судить! — Мне не нужно знать о твоей жизни что-либо. Я сужу по тому, как ты трепыхаешься. — Странник буквально выплевывал эти слова, стоя над ним с искривленным гримасой злости лицом. — Червяк, прибитый каплями дождя к грязи, из которой выполз, и в ней же задыхающийся. Вот что я вижу. Вот что я знаю. Странник был уверен в себе, но юноша лишь рассмеялся, держась рукой за бок. — Да… Пожалуй, что и так… Всего лишь жалкий червяк. Он снова закашлялся, но лицо даже после приступа сохранило светлую, будто нежную, улыбку, оттого показавшуюся ему завораживающе, отвратительно глупой. Она почему-то была адресована ему. Улыбка напоминала ему кого-то… Кого-то, кого он предпочел предать забвению. Напоминала человека, предавшего его много лет назад. Сакура отцвела бесчисленное количество раз с момента того происшествия. — Ты меня вдохновляешь. Я вижу тебя впервые, но мне хочется с тобой сразиться. Обычно меня не волнует презрение незнакомых людей. — Презрение? — Странник усмехнулся, направляя на его жалкую, трясущуюся фигурку меч. — Что ты знаешь о презрении? — Много, — ответил юноша. — Меня зовут Кадзуха. — Передумал умирать? Как же бессмысленно я провел с тобой время, ронин, — Странник закатил глаза, не осознавая, как демонстративно это было с его стороны. Кадзуха, то есть жалкий человечишка, впустую потративший такой бесценный дар, как живое и трепещущее сердце, и теперь корчащийся от боли по собственной вине, рассмеялся ещё громче прямо ему в лицо: — Зато я открыл что-то новое для себя. Странник невольно хмыкнул, пряча вызывающую усмешку за ребром ладони. — Ты и вправду безнадежен, человек. — Ронин, человек… Я же представился, — удивительно, но губы Кадзухи, который наверняка страдал и от физической боли, продолжила растягивать эта жуткая, добрая улыбка. Нива. Странник отвернулся, намереваясь уйти. Он чувствовал, что начинал терять интерес к происходящему. Судьба этого человека мало его заботила, но было забавно встретить на своем пути нечто такое… Это даже можно назвать неплохим опытом, и ему могло бы показаться, что он что-то понял, но он решительно отмел лишние мысли в сторону. — Спасибо, — вдруг донесся ему в спину тусклый, без тени прежней улыбки, хриплый голос, — что открыл мне душу. Странник дернулся, крепче пережимая рукоять меча. Что он имел в виду под этой странной благодарностью? Как он посмел над ним насмехаться? Он круто развернулся, намереваясь выпытать из оборванца, должно быть беглеца или какого преступника, всю правду, но было поздно. Тонкие, словно прозрачные, руки безвольным грузом лежали на земле, а вихрастая голова обессиленно опустилась на грудь. Ронин умер. Да как мог он умереть так легко?! Странник почему-то не раздумывал долго перед тем, как рывком оторвать низ своих одежд и перевязать рану на боку юноши, предварительно хорошенько её ощупав. Его движения были яростными и порывистыми, но он даже пришел к тому, чтобы проверить наличие пульса у раненого. По-прежнему взбешенный, Странник достал из походного мешка сосуд с водой и приставил к сухим, потрескавшимся губам горлышко: «Зачем я делаю это?» — Пей, глупый ронин, — свирепо зашептал он, придерживая потерявшего сознание юношу за шею. Мягкие завитки его волос щекотали пальцы, и от одной только мысли, что он касается человека, его бросало в дрожь неясного ему рода — было и неприятно, и страшно, но страх этот имел характер благоговейный. — Ты не уйдешь так легко, позор вашему роду… Рана-то неглубокая, подлец. «Я уже видел такую прядь. Я видел её… да…» О том, как расценивать этот жест с его стороны, он подумает позже, обозначив скорее всего, со свойственной ему высокомерной, явно перенятой у доктора манерой, что это лишь эксперимент над человеческой природой. ⠀

***

⠀ Уходящие вверх языки пламени лениво жевали воздух вокруг них, наполняя пространство теплым треском. Костер развёл этот два дня назад ещё полудохлый ронин, а теперь его временный спутник, случайно повстречавшийся ему на пути и никак не желающий сойти с его тропы. Страннику было все равно, тепло ему или холодно, на чем спать и что есть, но беловолосому юноше в порванной юкате незачем было это знать, раз уж он, Странник, не испытывает никакого желания покуситься на его жизнь. Юноша пытался починить свою одежду найденными в лагере нобуси нитками. Он почти, к счастью, не разговаривал с ним, только иногда одаривал ужасной нежной улыбкой и шёл следом, не спрашивая, куда они направляются. Видимо, ему было все равно, где скитаться. Это раздражало его неимоверно. Частые привалы были нужны в основном ему, но, подстегиваемый невесть откуда взявшимся любопытством, Странник тоже оставался сидеть у костра, не забывая при этом время от времени презрительно кривиться — для антуража. До чего слабая оболочка дана человеку для того, чтобы носить в ней настоящее сердце. В этом было что-то невозможно красивое и потому пугающее его. Глаза этого Кадзухи что скорбь багряных листьев, и он цеплялся внимательным, почти жадным взглядом за его лицо, отчаянно желая поглотить каждую эмоцию, что на нем отразится, и беглец оказался на удивление спокойным и терпеливым к его поползновениям. Иногда юноша явно был поглощен собственными мыслями, слабо реагируя на происходящее вокруг, иногда молча смотрел в ответ, слегка склонив голову набок — чересчур проницательным, чересчур понимающим взглядом, словно возомнил себе, что оба они теперь вечные скитальцы, которые заинтересованы в поиске идентичных друг другу сакральных истин. — Тебе интересно, да? Мне тоже. Голос его был тихий и нежный — не без хрипотцы, какую даёт голосу переживаемая боль. Вторая ночь их путешествия была сырой и шептала что-то о горе и утратах. Странник не хотел прислушиваться к её слезливому шёпоту. Пепел… Это был просто пепел. Рыба, которую Кадзуха приготовил на углях, была вполне сносной на вкус, если бы Странник мог судить. Смущенная улыбка, последовавшая за этим, — чуть менее, но тоже была неплоха. Красив ли был этот человек? Он не понимал, что такое красота, и он даже не хотел уходить — пока нет. — Прошу меня простить. Я не так хорош в готовке… Но надеялся, что хотя бы такое простое блюдо… Мне по силам. Странник смерил его невольно заинтересованным взглядом, прежде чем снисходительно хмыкнуть: — И какой смысл в этом самоуничижающем акте? — Я скорблю, — вдруг честно ответил ронин, так и не прикасаясь к своей порции, а лишь глядя на нее внезапно опустевшим взглядом, и Странник прислушался. Не мог не прислушаться. Нива. Скорбь… Самое яркое человеческое чувство, рождённое стремлением всё поглотить. Она не могла не очаровывать, она не могла не приковывать взгляд, и внутри него самого снова что-то шевельнулось, неясное и пугающее, с завидной беспощадностью сдавливающее это что-то в тиски. Шевельнулось, когда он подумал о… Пепле. Ничего, кроме пепла. — Я потерял не только себя, но и друга. Нива. Он похож на него. — Что стоит человеческая жизнь, — неопределенно ответил Странник, резко отворачиваясь. Впервые за время их короткого странствования он ощутил пустоту и понял, что ему пора. — Его жизнь стоила многого, — горячо возразил ему Кадзуха. — Всего. — Раз так… Я уже говорил, мне отвратительно твое смирение… твоя покорность, — Странник приблизился к юноше почти вплотную, беспокойно бегая глазами по его лицу. Этот ронин, потерянный и запутавшийся человек, весь дрожал, прибитый к земле своим горем, будто гвоздями, и отвечал ему тем же, — иди и смотри. Внезапно странный, раздражающий его немыслимо человек по имени Кадзуха… заплакал. Его лицо исказила гримаса боли, отразившая в себе всю глубину его душевных переживаний, и он прислонился к его груди лицом, зарываясь как можно глубже в складки одежды, плача, плача у него на груди, и он должен был снести этому нахалу его бесполезную голову с плеч и облегчить существование и себе, и ему, но… глаза Странника широко распахнулись, когда он почувствовал, как быстро намокла ткань хаори. Он был не в силах ничего сделать с тем, что тут же выпростал из жаркого плена двух тел руку, зажатую между ними, и прижал к худой, впалой груди плачущего Кадзухи, туда, где по его представлению, должно находиться сердце, и жадно слушал, как неистово оно колотилось под гнетом прекрасных, чистых эмоций. И, если бы Странник снова мог заплакать, он бы закричал во весь голос, ударяя себя по груди со свойственным ему яростным безумством, а не таращился в темноту с неописуемым ужасом, не жал бы ладонь к судорожно сжимающейся грудной клетке с благоговейным трепетом, не внимал тихим стонам и мокрым всхлипам с такой жадностью. «Ненавижу боль. Ненавижу боль». Акт немыслимой человеческой слабости и непозволительного могущества… И он, беспомощный в своем слепом стремлении обрести свободу, преклоняет перед человеком колено. Потому что его собственное сердце было фальшивым. Древний ритуальный артефакт, заправленный всей людской гнилью. Но, если бы он вытащил его, он бы не смог испытывать никаких чувств… и это было правдой лишь наполовину, правдой, которую он надежно укрыл от собственных безжалостных глаз. Действительно отвратительно ли?.. слабый человек уснул прямо на его груди, не встретив никакого сопротивления, и презрение в Страннике боролось с его собственной слабостью, пока не уступило ей место, и тогда юноша — ведь он тоже был юношей, скитавшимся много лет, повинуясь ей, привалился спиной к дереву и закрыл глаза. Он и не думал, что тоже может видеть сны, но той ночью перед глазами его вдруг предстал прекрасный призрак, танцующий под светом учтивой луны, и призрак тот был юношей, напоминающим ему себя в прошлом или даже в будущем, но уже избавившегося от фальшивого, оскверненного сердца. И юноша этот обратил к нему ясный взор, прежде чем прошептать на самое ухо, что он… Станет свободным. Едва золотые нити рассвета тронули бледно-розовую ткань облаков, Странник пробудился и сморгнул белесую пелену видения, всю ночь плясавшего перед глазами. Он посмотрел на свои руки так, словно видел их впервые и боялся, что рассеется он, а не тот бесплотный призрак, снизошедший к нему так неожиданно. И плевать чем это было, свидетельством прошлого или запечатлением будущего. Окончательно проснувшись, Странник наконец заметил привалившийся к его груди, дрожащий даже во сне груз. Этот груз может оказаться способным на великие по человечерским меркам свершения, если найдет дверь, которая не заперта, а вот ему… пора. Он и без того оказал ему такую милость, что впору его убить. Некоторое время Странник стоял над спящим телом Кадзухи, что сжался в комок, застанный врасплох утренней прохладой, оставшийся без тепла поблизости, и думал, достоин ли он смерти от его рук. Потом зачем-то вспомнил, как безудержно билось маленькое сердце под его ладонью, тугая презренная мышца, которой он сам от рождения был обделен, и как звонки были судорожные всхлипывания, и лицо его предательски дрогнуло. Это не сострадание, сказал он себе твёрдо, испытывая новый прилив раздражения. Это лишь очередной эксперимент над человеческой природой. Ведь у него нет сердца. С силой замахнувшись, Странник вонзает свой меч в считанных сантиметрах от растрепанной белой макушки. Он ему больше не был нужен, а беглому ронину, должно быть, пригодится. Пусть трепыхается. На удивление, этот червяк способен делать это красиво. И, быть может, они ещё встретятся. А пока ему пора возвращаться. Ведь кукле тоже хотелось иметь сердце.

***

Он не покривил душой, когда сказал им, что был сильно взволнован, читая письмо прадедушки, и также не соврал, когда заверил, что не о чем беспокоиться, потому что он не тот человек, что способен поддаться секундному порыву мести за дела давно минувших дней. Но в этой истории, в тайне его семьи, которую ему сегодня удалось открыть, было что-то ещё, волнующее его до изнеможения, заставившее его снова прийти на площадь ночью, чтобы посмотреть на портрет Куронуси, нарисованный тем художником из Мондштадта, с которым ему довелось встретиться на этом фестивале. Кадзухе казалось отчего-то, что с этим Куронуси связано что-то ещё чрезвычайно важное для него лично, что-то, что ему необходимо открыть, чтобы быть готовым… ко встрече с Куникудзуси. И каким же было его изумление, когда он обнаружил вместо пустого полотна, что видел днём, полноценный портрет, написанный явно талантливой рукой Альбедо. Сердце пропустило удар, и Кадзуха решительно приблизился к нему, чтобы как следует изучить темную невысокую фигуру. И узнал в Куникудзуси того самого странника, что повстречал однажды в ночь, в которую собирался умереть. Странника, что принял его слёзы и ушёл на рассвете, оставив после себя лишь записку — призрачный буквенный след. Человек, указавший ему путь, ставший отправной точкой в его бесконечном путешествии, оказался преступником, чьи деяния в прошлом оказали неоспоримое влияние на его жизнь. «Ты носишь в себе настоящее сердце. Сердце, которое бьётся. Когда мы снова встретимся, Кадзуха, скажи мне, заслужил ли ты быть его носителем, потому что я собираюсь забрать твоё сердце себе».