mi pequeño niño, mi ángel.

В детстве Гуку всегда казалось, что время пролетало достаточно медленно. Он помнил моменты, когда каждый поход в детский сад и в начальные классы школы был для него словно каторга и мог длиться вечность. В детстве мы зачастую не ценим это прекрасное время, когда ты действительно живешь без забот, без взрослых проблем, и только когда сталкиваемся лицом к лицу с суровой реальностью, то осознаем, как же прекрасно было в прошлом. Но когда ты уже довольно взрослый, то время начинает лететь с невероятной скоростью. Еще вчера ты ходил в школу, гулял с друзьями, кушал мамин пирог и мечтал стать взрослым, а теперь тебе уже около тридцати и тебе начинает казаться, что ты проживаешь свою жизнь не совсем так, как ты себе представлял раньше. За прошедшие годы в жизни двух братьев Чон многое поменялось. Они успели вновь переехать, были моменты, когда старшему пришлось чуть ли не на год попрощаться с братом, улетев в другую страну по работе и делам. Он все же решил продолжить бизнес отца, возвращался в Корею, чтобы поднять на ноги его загнивающую фирму. И по сей день он все еще заправлял всем бизнесом, но не чувствовал, что это было действительно его. За последнее время Гук больше увлекался архитектурой, потому и решил углубиться в это дело с головой, еще в студенческом возрасте окончив университет в Италии. Он понимал, что жить им с братом нужно было хоть на какие-то деньги, а пока Чон был еще маленьким, пахать на нескольких работах почти без выходных Гук не вывозил. Необходимо было закончить самому учебу, чтобы обеспечить брату светлое прекрасное будущее. Поэтому уже в двадцать три года Чон-старший смог воспользоваться своим законченным образованием и устроиться личным архитектором к весьма богатому итальянцу. И, можно сказать, платил он за работу Гука действительно большие деньги, что парень решил даже отдать вскоре брата в частную школу, несмотря на то, что младшему это категорически не понравилось, но позже он смирился. Убийцу их родителей поймали спустя четыре года, и Гук даже не был удивлен, когда тот самый детектив Минхо ему предъявил, что этот ублюдок работал на их дядю. Соджуна заперли за решетку, и больше Гук после суда ни разу не видел его лица. Брату он так ничего и не рассказал про все это, да младший особо и не пытался поинтересоваться. Лишь иногда они заводили разговор о покойных родителях. Чон держался молодцом, но иногда Гук мог заметить, как младший еле сдерживал слезы, потому что мало что помнил из раннего детства и даже забыл голос матери, а отца он и вовсе забыл, потому что мужчина был настолько занятым, что не так уж и часто мог проводить время с младшим сыном. Гуку это было довольно знакомо. И он, хоть и любил этого мужчину, но злился на него, что он даже Чону не смог подарить той отцовской любви, которую он заслуживал, не смог его хоть немного воспитать, лишив малыша той же родительской поддержки, как и самого старшего. В любом случае, после того, как убийцы получили по заслугам и все разрешилось, Гук наконец смог вздохнуть спокойно. Наконец он больше не ощущал этот тяжкий груз, не допускал каких-то лишних раздумий и просто старался жить дальше. Его главной целью и было то, чтобы обрести наконец покой, забыть о прошлом и жить настоящим. А его настоящим был именно младший брат, который с каждым годом менялся то в хорошую, то в плохую сторону. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤ *** Когда ему исполнилось четырнадцать и начался тот самый сложный подростковый возраст, когда ты совершенно не понимаешь, что в голове у человека, общение и подход к нему стал тяжелее. Подростки сами по себе такие, что их невозможно прочитать как открытую книгу. Чон-младший не был исключением. Хоть он и учился в частной школе, где была строгая дисциплина - паренек был тем еще бунтарем. Мог спокойно прогулять занятия, оправдывая это тем, что ему попросту не интересен предмет; мог с кем-то подраться, если кто-то из сверстников говорил в его адрес колкости и обидные слова на подобие "и как только такого тупого взяли в эту школу? ах, да, богатенький старший брат все оплатил." Именно после подобных высказываний Чон как с цепи срывался. Ему было обидно не сколько за то, что заикались про его брата, а за то, что Гук действительно зря отдал его в эту школу, где каждый чувствовал себя выше всех остальных, где всё решали по большей части деньги, которые сам Чон лучше бы вложил во что-то более интересное. Когда он пошел в старшие классы, учеба и вовсе стала для него бессмысленной тратой времени. Прогуливать он стал только больше, а если и заваливался на урок, то мог опоздать или не выполнить домашнее задание, за что учителям в очередной раз приходилось связываться со старшим Чоном, жалуясь на некомпетентность мальчишки. Поначалу Гук как-то спокойно относился к подобному поведению брата, потому что отчасти узнавал в нем себя в том же возрасте. Он, конечно, не прогуливал и старался быть прилежным учеником, но это все было под давлением родителей и дяди, хоть и сам Гук терпеть не мог все эти занятия, своих одноклассников и строгих учителей. В первое время он старался просто спокойно поговорить с младшим, объяснить ему, что учиться важно, как бы тяжело не было. Он не требовал, чтобы Чон был круглым отличником, но хотел, чтобы он хотя бы появлялся на занятиях, а не шароебился в других местах, не давая узнать, где он на самом деле пребывал почти весь день. Учителям Гук каждый раз пытался пообещать, что подобное более не повторится, но каждый раз, когда ему снова звонили из школы брата, сообщая об его отсутствии или плохом поведении, нервы Гука начинали понемногу сдавать. Сначала они могли с братом просто поругаться из-за этого, но уже вскоре как-то само собой возвращаясь в прежнее состояние и делая вид, что ссоры не было. Гук не забывал, скорее - накапливал в себе все то, что хотел бы высказать и сделать брату за такое отношение к его времени, деньгам и психике. Потому что рано или поздно даже у такого спокойного на первый взгляд человека, как Гук, научившегося за многие годы быть более сдержанным (все же он уже не маленький и даже не подросток, а взрослый мужчина с авторитетом), может сорвать все тормоза. Когда Чон не понимал даже после ругани старшего и продолжал, как и раньше, забивать болт на учебу, Гук предпринимал более серьезные меры. Мог посадить на домашний арест, мог полностью контролировать брата: лично привозить его в школу и забирать из нее... а если он приезжал, а младшего не было, то мог объездить почти весь город в его поисках, чтобы в итоге найти его в одном из баров или клубов, а уже дома проводить воспитательные "беседы". Изначально, это и правда были просто беседы. Гук начинал ворчать, объяснять в миллионный раз Чону, что если он еще хоть раз так поступит, то сюсюкаться с ним не станут, но для младшего это все было забавно и абсурдно. Он просто с невозмутимым лицом или даже ухмылкой наблюдал за тем, как старший бесился, подросток забавлялся его реакцией и специально провоцировал. Мог пререкаться с ним, спорить, даже посылать, зная, что старший ничего ему за это не сделает, потому что очень любит. Иногда Чону было даже обидно, что Гук вел себя как-то уж слишком скучно и нудно, словно он действительно был каким-то мягкотелым родителем, который совсем на чуть-чуть позволял себе включить строгого папашу. Поэтому все упреки и замечания Чон пропускал мимо ушей и от обычных разговоров не было толку. Эффект начался уже позже, когда беседы сменились наказаниями. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤ *** Чон помнил этот вечер слишком хорошо и ярко. Такое точно отпечаталось в его памяти на всю жизнь. Парень, прогуляв очередные занятия в школе, почти с самого утра провел время в скейт-парке со своими друзьями, с которыми как раз-таки и познакомился там пару месяцев назад. Они часто могли с утра до ночи кататься на скейтбордах, заваливались в парк, чтобы кто-то один играл на гитаре, а остальные подпевали или просто хорошо проводили время. Эти ребята действительно помогали Чону отвлекаться от всей суеты, мозгоебства взрослых и учебы. А еще эти люди, которым было уже по двадцать лет и больше, как раз и позволили единственному подростку в их банде напиться до головокружения в тот самый день. Весьма пьяный, что даже тяжело было спокойно устоять на своих двух, Чон вернулся домой, надеясь, что старший был еще на работе, и у него будет время принять душ и освежиться. Но заметив включенный свет в спальне и какую-то нагнетающую тишину вместо включенного телевизора или музыки, младший напрягся. Обычно если брат сидел в тишине, то он либо работал, либо пытался вздремнуть, но Гук спокойно сидел в кресле в комнате, у самого на журнальном столике стояла бутылка коньяка и пепельница, в которой покоилась уже не одна выкуренная пачка сигарет. Когда Гук так много курил, это значило, что он либо сильно нервничал, либо очень сильно злился. И судя по сведенным к переносице бровям, темному взгляду и ритмично постукивающему указательному пальцу по подлокотнику кресла, старший явно не переживал. В его взгляде можно было разглядеть один лишь гнев и злость. Кажется, он уже заебался все это оставлять как есть. Дошел до того самого предела, когда строить из себя великодушного старшего брата стало тяжело. Чон, оказавшись на пороге комнаты, чуть оперевшись рукой о косяк двери, чтобы ровно стоять на ногах и не выдавать своего пьяного вида, сглотнул, пару минут молча смотря на такого же молчаливого Гука. Тишина, воцарившаяся между ними очень сильно давила, но младший ничего не мог сообразить, чтобы даже поприветствовать. Он заметил, что Гук был явно в плохом расположении духа, и если он сейчас еще и догадается, что его шестнадцатилетний брат пьян в доску, то это может плохо закончиться. Поэтому он все же постарался взять себя в руки, медленными шагами следуя к шкафу, чтобы раздеться и взять чистую домашнюю одежду с полотенцем, а после завалиться в ванную и провести там как минимум час, смывая с себя всю усталость этого дня. И только когда он все равно выдал свою неровную пошатавшуюся походку, Гук нервно дернул уголком губ и залпом осушил свой стакан, охрипшим тихим голосом спрашивая: — Где ты был? Чон, замерев у раскрытых дверц шкафа, сглотнул, нервно покусывая губы и пытаясь придумать правдоподобную отмазку, что просто гулял в парке после школы со своими друзьями. Но что-то ему подсказывало, что брат в эту чушь не поверит, по крайней мере в то, что он хотя бы был в школе. Достав с полки свободные домашние шорты и футболку, Чон вздохнул, понимая, что от его долгого молчания будет только хуже, поэтому как ни в чем не бывало спокойно ответил и даже не заплетающимся языком, что было удивительно: — Катался на скейте с друзьями, потом мы немного выпили, совсем чуть-чуть. Врать смысла тоже не было, потому что младший все равно сам ощущал, что от него, наверно, за километр тащило алкоголем, и если он не признался бы, то Гук разгневался бы сильнее. Да и что такого, подумал младший Чон, ему уже шестнадцать, многие подростки и в более раннем возрасте пробуют алкоголь, сигареты и другие запретные для детей вещи. Он даже не удивился бы, если бы узнал, что Гук сам впервые выпил в таком возрасте. Он сам далеко не был ангелом, взять хотя бы воспоминания из детства, о которых Чон вообще-то не особо хотел помнить, когда старший поступил, как настоящий мудак, позволив своему семилетнему брату взять у него в рот. Вообще-то после того случая подобного не повторялось. Гук все же осознавал, что так нельзя, несмотря на то, что младший брат действительно вызывал в нем ненормальную тягу и возбуждение. И что он хотел бы повторно ощутить этот маленький горячий ротик на своем члене, а может и зайти дальше. Но когда Чон стал расти и уже все понимать, пудрить ему мозги о том, что это всего лишь игры стало невозможно. Поэтому Гук сдерживал себя. Постоянно сдерживал. Он жил лишь мыслями о младшем брате: мыслями о его хрупком маленьком теле, мягкой влажной глотке, наверняка такой же влажной узкой дырке, в которую он хотел бы проникнуть хотя бы пальцами. Ему часто снились сны, как он ласкал это детское невинное тело, слышал сладкие протяжные стоны мальчика, делал с ним все, что вырисовывал его больной мозг в голове, и брату бы это нравилось. Но все это были лишь его влажные фантазии, а в реальности Чон был недоступен как звезды на небе. Однако старший почему-то верил, что его маленький братик все же что-то испытывал к нему, может не так сильно, но взять хотя бы сам факт того, что Чон даже не засматривался на других мальчиков и девочек, уже давало понять, что, возможно, он слишком был привязан к старшему брату, просто еще не до конца все это осознавал. Он иногда мог посреди ночи просто без причины зайти в спальню Гука, лечь в его кровать и крепко прижаться к сильному горячему телу. И когда старший замечал, что рядом с ним дрожал от холода или от ночного кошмара младший брат, он без лишних слов и вопросов просто крепко прижимал к себе подростка за талию, утыкался носом в его мягкие темные волосы, вдыхая их запах, и давал понять, что он рядом. Бывали и такие моменты, когда Чон мог спокойно без стеснения выйти полностью голым из душа, пока брат работал за ноутбуком. Мальчишка будто специально провоцировал, светя своим обнаженным аппетитным задом перед взглядом старшего, пока тот старался сконцентрироваться на работе, но взгляд пробегался по мокрому телу, по каплям воды, стекающим по светлой бархатной коже, исчезая в ложбинке между ягодиц. В такие моменты он еле сдерживал себя, чтобы не наброситься на Чона и не выебать его прямо у зеркала, прикрепленного к дверце шкафа. Блядство, он мечтал о том, чтобы хоть раз взять своего младшего брата в такой позе, заставить смотреть на свое лицо, искривленное в оргазме, доводить до слез и невыносимого возбуждения. Чтобы младший Чон плакал, умолял, скулил в его руках, пока Гук с неистовой скоростью и яростью проникал бы в его узкую жаркую дырку. И только когда обнаженное тело подростка скрывалось за тканью одежды, у старшего немного отпускало. Он устало тер переносицу, про себя что-то бубнил и ругался, мол когда же он уже перестанет издеваться над ним, а после сам шел в душ и до мозолей на ладони дрочил на образ своего персонального демона-искусителя в лице его брата. А когда-то он считал его невинным ангелочком. Вот это сюр. Так и продолжалось до момента, пока Гук не смог больше терпеть эти провокации вкупе с плохим поведением Чона, поэтому в тот вечер он знал, что сорвется. И, сказать честно, он себя за это ни капли не винил. Гук примерно и ожидал такого ответа от брата, хоть и про себя отметил, как же хуево у Чона получалось лгать. Немного выпил, значит. Да судя по его походке и голосу, выпил он достаточно. Удивительно, как вообще до дома дошел без последствий. Мужчина уставился на спину брата, пока тот сам не осмеливался развернуться и посмотреть в глаза. Эта минута длилась словно вечность. И только когда подросток все же направился в сторону ванной комнаты, Гук раздраженно выдохнул, приказывая: — Стоять. Это было сказано таким требовательным, пробирающим до мурашек, хриплым голосом, что у Чона чуть не подкосились ноги, но он все же остановился почти у самой двери, сжимая в своих руках одежду и полотенце и прикрыв глаза, начиная нервничать от неизвестности, что будет дальше. А дальше, как он мог подумать, могли последовать только очередные оры и нравоучения от старшего, что он снова вытрахает весь мозг, испортит настроение и заставит младшего вновь чувствовать себя никчемным раздолбаем, не заслужившим все то, что имел. Парень послушно стоял на месте, хоть ему и хотелось сорваться со всех ног, запереться в ванной и не выходить оттуда минимум до утра, но после он отбросил эти тупые мысли, ведь поступил бы как настоящий трус и ребенок, коим себя уже не считал. Это же Гук, его старший брат, чего его бояться. Но как же Чон заблуждался в том, что старший вновь соберется оставить все таким же, как было. Гук молча поднялся с кресла, медленно, словно дикий зверь, заставший свою жертву врасплох, подходя к брату со спины, становясь в каких-то жалких пару сантиметров от него и смотря свысока, так как разница в росте и в весе у них была весьма приличная. Гук за многие годы довольно изменился, и теперь не был тем щуплым парнишкой, как раньше. Он возмужал, вытянулся, потратил достаточно времени на тренировки, и сейчас на его фоне Чон казался таким худощавым и низким, что это даже возбуждало. Гуку ничего не стоило, чтобы только одной своей ладонью полностью обхватить тонкую шею брата, крепко сжать длинные пальцы на ней, заставив того откинуть голову назад и начать задыхаться. Ему ничего не стоило, чтобы прямо сейчас вжаться всем своим сильным телом в младшего, пригвоздить его к двери и не давать сбежать. Потому что он знал, что брату не хватит столько сил, что он по сравнению со старшим слаб и уступал по всем параметрам. Сейчас он снова был будто тем маленьким ребенком, которого можно было спокойно взять на руки, проводить ладонями по маленькой спине и затылку. Он мог бы с легкостью сейчас толкнуть его на постель, крепко держать и сделать все, о чем так долго думал. И он собирался это сделать, но для начала ему нужно было поиздеваться, довести Чона до такого состояния, когда он действительно сломается и сдастся. Оперевшись одной рукой о дверь, продолжая стоять позади Чона-младшего, Гук шумно выдохнул ему на ухо, и запах алкоголя сразу ударил тому в нос, от чего он немного поморщился, потому что и сам сейчас был пьян, и каждая мысль о спиртном была для него тошнотворной. Его начинало мутить от духоты и состояния, когда перед глазами все плыло, а голова была словно налита свинцом. Ему сейчас очень бы хотелось просто принять холодный душ, переодеться в чистую одежду и завалиться в царство Морфея, но нет, Чон стоял как вкопанный, вслушивался в дыхание брата позади, смотрел на его ладонь, вздутые вены на руке, и молча считал лапки вытатуированной на ней сколопендры. Да, у Гука было много тату. После двадцати он начал активно забиваться, от чего его тело становилось только привлекательнее. И Чон соврал бы сам себе, что ему не нравились все эти татуировки на руках и теле брата. Но каким бы красивым, сильным и умным человеком он не был, как сильно бы он не привлекал младшего, он все же был его родным взрослым братом. Это было ненормально, что шестнадцатилетнего пацана так привлекал взрослый мужчина, который во многом был похож на него. И он догадывался, что сам Гук чувствовал по отношению к нему подобную привязанность. Когда тишина вновь затянулась, а Гук продолжал просто стоять позади, смотря на покрасневшие уши младшего, желая коснуться одного из них кончиком языка, у самого подростка уже задрожали ноги, но он все-таки потянулся ладонью к ручке двери, в следующее мгновение ощутив на запястье смертельную хватку. Это было весьма неприятно. Гук вцепился в запястье брата так сильно, одним резким движением все же прижав его всем телом к двери, не оставляя больше шансов сбежать, и сам приблизился вплотную, от чего Чон выронил все вещи на пол. — Я в этой жизни не люблю две вещи. Когда меня не слушают и когда мне нагло врут в лицо. И сейчас ты попадаешь прямо в эти два пункта, братец, - томным голосом прошептав в самое ухо, Чон-старший завел одну руку парня за его спину, продолжая сильно сжимать, чтобы не вырывался, но младший и не пытался даже. Жалко дернулся лишь пару раз, но понял, что от лишних телодвижений ему только больнее, поэтому тяжело задышал от волнения и страха, закусив губу изнутри и покрываясь мурашками по всему телу. — Я тебе не врал, я правда выпил, но немного. — Да даже если много... ты снова прогулял занятия и хрен знает где и с кем шлялся весь день. Знаешь, меня твои эти дружки уже порядком заебали. Ты явно не в ту компанию ввязался. Ненавижу, когда плохо влияют на мое. Поэтому... ты больше с ними не увидишься. Они тебе не друзья. — О чем ты? Не неси бред, Гук, мне с ними комфортно и весело... - зажмурившись от боли, когда руку сжали только сильнее, младший издал какой-то тихий полустон и ткнулся лбом в дверь, тяжело дыша. — Пусти, мне больно. Но Гук не собирался останавливаться. Его это все настолько задолбало, что снова потакать капризам и непослушанию брата он не намеревался. Пора было преподать ему урок, чтобы это наконец закрепилось в его голове и он впредь думал, прежде чем в очередной раз плохо себя вести. И пусть он уже не был маленьким ребенком, который бы быстро все усвоил, но он по-прежнему был под опекой Гука и обязан был его слушаться, хотя бы чисто ради уважения к старшим. Гук не думал, что когда-либо вообще дойдет до такого, что начнет воспитывать брата методами своего тупого дяди, который за каждый проеб мальчика наказывал его, пока до ребенка не доходило. — Я пытался быть с тобой более обходительным и спокойным, я всегда пытался тебя выслушать и понять, почему ты так поступаешь. Но я понял, что если тебя баловать и быть с тобой добрым, до тебя все равно не дойдет. Ты только сильнее наглеешь и пытаешься делать мне все на зло. Поэтому с меня хватит, - издав какой-то злобный утробный рык, старший потянул Чона за руку в сторону постели, от чего тот по пути чуть не осел на пол из-за ватных ног. — Ты ненормальный?! Ты, кажется, забыл, что я уже не ребенок и со мной не надо так, - пытаясь высвободить руку, младший нервно задергался, но когда его по-хамски толкнули на кровать на живот и нависли сверху, придавливая своим весом, у младшего от возмущения вылетели все слова из головы, и он мог лишь ругаться и от злости громко дышать. Ему начинало все это не нравится, потому что он догадывался, к чему это шло, и это было безумием. — Заткнись! - рявкнув и схватив младшего за отросшие патлы на затылке, Гук вжал его голову в подушку, смотря на него сверху-вниз и сев на его бедра, так, чтобы он точно не смог подняться. Чон чувствовал, будто его придавило булыжником, двигаться было невозможно, лишь махать руками, но лежа на животе было сложно дотянуться до брата, который только крепче сжимал волосы, а второй рукой наспех избавлял его от джинс. Теперь младшему точно стало страшно не на шутку. Когда с его задницы стянули одежду, а от прохлады кожа покрылась мурашками, заставив ягодицы рефлекторно поджаться, он попробовал повернуть голову в сторону, чтобы взглянуть на старшего, но крепкая рука на голове не давала ему даже спокойно дышать в подушку. Если он продолжит так сильно давить, то можно и задохнуться. Но Гук рассчитывал свои силы, все понимал и позволял Чону жадно глотать ртом воздух при каждой удобной возможности, пока сам с интересом и жадным аппетитом разглядывал обнаженный зад и считал на нем родинки. Черт, кажется, в детстве у Чона их там практически не было. По крайней мере Гук вспоминал, как купал брата или переодевал, и тогда он особо не замечал, что на маленьких румяных половинках было хоть что-то. Он с удовольствием сейчас бы провел языком по каждой из них, вырисовывая вокруг понятные лишь ему одному узоры, а после бы провел пальцами по ложбинке и ниже. Но окутавший с головой гнев и обида вдалбливали ему лишь только мысли о том, что он должен преподать брату урок и для начала хотя бы обойтись поркой. Самого старшего пороли в детстве достаточно. И пускали в дело даже тяжелый кожаный ремень и трость. Но все же молодой мужчина не хотел уподобляться такому чудовищу как Соджун, поэтому решил обойтись ладонью. Он и так был достаточно сильным, чтобы суметь ударить так, от чего будет похлеще любой палки. Чон продолжал что-то зло бубнить в подушку, дергал плечами, пытался приложить все усилия, чтобы выбраться, но когда его правую ягодицу обожгло сильным резким ударом, а звук был такой звонкий и смачный, что мог бы оглушить, юноша резко замолк, до крови прикусив губу и зажмурившись. Черт, это было весьма больно. Он дернулся, пытаясь понять, что сейчас произошло, боясь уже, что ему даже не дадут время расслабиться, но Гук все же тихо вздохнул, не став ударять повторно, а как-то даже заботливо и осторожно погладив раннее ударенную ягодицу. — Сейчас мы будем с тобой считать. Думаю, пока что до пятнадцати раз. После каждого шлепка ты должен отчетливо двигать губами, чтобы я все слышал. Кивни, если понял. Чон от услышанного задрожал сильнее, а руками вцепился в подушку перед собой и напрягся всем телом. Пятнадцать раз. Да ему уже от этого раза чуть хуево не стало, а тут пятнадцать. И что еще значит "пока что". Старший что, думал, что вскоре повторится подобное? От этих мыслей у подростка внутри все сжалось. Не сказать, что он был последним ссыклом или плохо переносил физическую боль, но все же это его весьма волновало и побуждало думать, что после такого "урока" он все же должен все осознать. По крайней мере, ему хотелось бы, чтобы это был первый и последний раз, когда старший его наказывает, как маленького ребенка. И когда младший все же неохотно кивнул, а рука с его затылка исчезла, давая ему возможность приподнять голову и начать выравнивать дыхание, он повернул ее немного назад, ощущая, как мужчина все еще слишком плавно и медленно водил ладонью по его ягодицам. И чем дольше это затягивалось, тело расслаблялось, тем сильнее у подростка внутри все начинало гореть, а внизу живота приятно тянуть. Этого еще не хватало. Старший специально что ли доводил его до возбуждения своими неспешными поглаживаниями, несильными сжиманиями, чтобы потом как последняя мразь выпороть его задницу до покраснений... Наверно именно этого он и добивался. Гребанный садист. Получив кивок, старший усмехнулся, наблюдая за своей большой ладонью, покоившейся на, как ему казалось, маленькой заднице(ему действительно казалось, что перед ним лежал либо ребенок, либо миниатюрная девушка, потому что уж слишком брат был тощим). Надо бы с ним начать тренироваться или откармливать, подумал старший, но все это потом. — Тогда начнем. Первый шлепок я не засчитываю, поскольку это была тренировка и чтобы ты смог понять, какую силу я буду прикладывать. Хочется верить, что это действительно поможет тебе наконец подумать о своих выходках, - хмыкнув, Гук убрал ладонь с задницы брата, и уже через пару мгновений в комнате снова послышался звонкий шлепок и последовавший после него глухой стон Чона. — Один, - задрожав всем телом и уткнувшись носом в мягкую подушку, младший поджал губы, стараясь расслабиться, но от удара все тело задрожало, а кожа на ягодице будто горела. Ему даже не дали времени, чтобы опомниться, как последовал следующий шлепок, и на этот раз подросток хотя бы вовремя успел заткнуться. Не хватало еще ему кричать или выть от этого. Брату это только понравится, а давать ему возможность наслаждаться чужими стонами и болезненными мычаниями он не собирался. Поэтому он просто считал шлепки, пусть уже на седьмом он и готов был перестать себя сдерживать. Гук не щадил своей силы. Ударял с каждым разом будто только больнее и безжалостнее, пока не замечал, как ягодицы лежащего перед ним паренька не становились алыми. По-настоящему заводило и радовало глаз. Он мечтал, что после порки провел бы языком по этим красным следам, принялся бы нежно сминать ягодицы, раздвигая их в стороны. Он хотел бы показать младшему брату, что после наказания идет поощрение. За то, что он почти мужественно выдержал болезненные удары, он должен был расслабиться, пока сам Гук ласкал бы его горячим жадным языком между ягодиц, заставляя извиваться и ныть под собой от возбуждения. К слову, за все удары, которыми старший одаривал дрожащую задницу Чона, он мог наблюдать, что член его брата обильно истекал смазкой, пачкая простыни под собой. Так значит, этого маленького мазохиста это все возбуждало, несмотря на то, что он издавал болезненные полустоны и скулеж. Гуку было приятно. — Пя... пятнад... - не договорив, младший вскрикнул и выгнулся, потому что уже почти не чувствовал своей задницы, но почувствовал, как вторая ладонь старшего залезла к нему под кофту, оглаживая слегка вспотевшую спину и пробираясь к животу, приподнимая слегка с места. Упираясь руками в постель, неосознанно выпячивая свою задницу только сильнее, Чон готов был сдохнуть от стыда, потому что у него ахуеть как стоял член, и Гук это явно уже давно заметил (теперь начнет еще издеваться и насмехаться над ним). И возбуждение уже терпеть было невозможно. Захотев было обхватить своей ладонью орган, чтобы довести себя до разрядки, младший чуть опешил, когда вместо своей руки ощутил на члене теплую ладонь мужчины, которая принялась плавно и неспешно ласкать его по всей длине. И тогда младший готов был зареветь, потому что эти адские тягучие ласки были для него на данный момент как еще одно наказание. Он хотел кончить, с позором уйти в ванную и забыть все как страшный сон, но Гук решил его добить. Он навис снова сверху, одной ладонью ведя по истекающему смазкой члену, пачкая ею чужое тело, а второй ладонью также медленно оглаживал подтянутый живот и грудь подростка, едва касаясь его эрогенных зон, от чего тело реагировало только острее. Чон-младший из последних сил старался сдерживать себя, чтобы не заскулить и не начать умолять уже дать ему кончить. Ему нужно совсем немного быстрее и он закончил бы, но нет: рука на его органе сжималась, могла и вовсе на некоторое время исчезнуть, чтобы его отпускало, а после снова возвращалась в прежний темп. Длинные ловкие пальцы старшего дразнили головку, яйца; его дыхание щекотало кожу на мочке уха; его собственный твердый пах в брюках вжимался в обнаженную задницу, создавая легкое трение ткани о кожу. У младшего чуть голову не срывало. Ему было и приятно, и невыносимо одновременно. Кажется, он ни разу за свои шестнадцать лет так долго не тянул с дрочкой. Ему хватало порой десяти минут, а то и меньше, чтобы унять свое возбуждение. А тут он словно испытывал сексуальные пытки, потому что для него время остановилось. Ему казалось, что если он кончит, то точно умрет. Но мысль о том, чтобы умереть во время оргазма не казалась ему такой уж и плохой. — Б-братик... - все же тихо простонав и всхлипнув, подросток выгнулся сильнее, рефлекторно начиная тереться ягодицами о брата и извиваться под ним. Он хотел быть гордым и не сдаваться, но его терпению пришел конец, и если они сейчас действительно не прекратят, то это может обернуться чем-то серьезным. — Хватит меня мучить. Я... я больше не могу, - пряча лицо в подушке и слегка накрыв дрожащими пальцами ладонь брата на своем члене, чтобы показать ему, что надо ускориться, младший вновь хныкнул от возбуждения и судорожно выдохнул. Гуку наблюдать за состоянием брата было и приятно, но и как-то жалко его стало даже. Бедняга был так возбужден, так отчаянно терся задницей о все, до чего дотягивался, как настоящая сука во время течки, что у самого мужчины уже яйца болели от того, как он желал вставить своему брату и выебать его прямо здесь и сейчас. Но что-то все равно его останавливало, какие-то мысли о том, что он хочет, но не может. И пусть брат уже был в том состоянии, когда был даже согласен сам подставиться, все-таки разрушать эту грань между ними Гуку было боязно. Возможно, в нем все еще горела злость и обида, а если он сейчас возьмет своего хрупкого брата без подготовки, то мало того, что порвет ему там все к чертям, так еще и полупьяный мальчишка все равно не сможет насладиться всем сполна. Пусть лучше все будет на трезвую голову, чем так. С одной стороны обидно, а с другой, это было правильным решением. Однако Гук не смог сдержать себя от того, чтобы не развернуть голову парня к себе лицом и не вовлечь его в страстный долгий поцелуй, горячим языком лаская его губы и язык, вкладывая в поцелуй все свои эмоции, начиная от безграничной любви и заканчивая злостью и агрессивностью за каждое непослушание. Этого мальчика еще ждало много уроков, потому что Гук знал его слишком хорошо, чтобы не верить в тот факт, что после этого Чон станет как шелковый. Нет, подростки часто бунтуют, делают все наперекор остальным, поэтому одного раза было явно недостаточно. И поэтому мужчине стоило подумать, что еще в дальнейшем он смог бы предпринять, чтобы воспитать своего брата так, как ему нужно. Эгоистично? Возможно, но старший и не отрицал, что хотел бы подстроить брата под себя, держать его всегда рядом, даже, когда тот станет уже взрослым. Это чувство собственничества не давало ему покоя. Он просто не собирался ни с кем делиться, и его целью было именно то, чтобы младший сам вскоре не замечал никого и ничего вокруг, кроме старшего. Ладонь стала двигаться резче и быстрее, поцелуй становился более грязным и мокрым, от чего по подбородку стекала чужая слюна и кровь от прокушенной губы. И когда Гук почувствовал, как брат под ним содрогнулся всем телом, с глухим стоном обильно изливаясь на темные простыни, он наконец убрал свою ладонь и нехотя отпрянул от чуть припухших после поцелуя губ Чона, давая ему отдышаться после оргазма. Никто из них не знал, что сказать друг другу после этого. Чону было неловко и стыдно, а Гуку почему-то просто не хотелось говорить. Он хоть уже и не злился, но на душе будто кошки скреблись. Поэтому он просто еще раз поцеловал брата в шею, помог ему подняться, но не дал самому дойти до ванной, а взял на руки и понес сам. Младший тогда еще сильнее покраснел, но вырываться не стал. Ему сейчас хотелось просто отрубиться на пару дней. Но когда он оказался под теплыми струями воды, а старший отошел, чтобы засучить рукава рубашки, а после взять гель для душа и губку, помогая брату смыть с себя уличную грязь, пот и сперму, Чон все же расслабился, покорно стоя на месте и ощущая, как старший бережно намыливает его тело и после смывает пену. — Думаю, дальше ты сам? - выключив воду и протянув брату полотенце, Гук отвел взгляд в сторону и выдохнул. Ему сейчас самому бы стоило постоять под душем минут сорок и подумать обо всем, но сперва стоило уложить брата отдыхать. Приняв из рук Гука полотенце и поджав губы, потому что подростку казалось, будто это напряжение между ними стало только сильнее и говорить об этом старший не горел желанием, он все же кивнул, вылезая из ванны и кутаясь в полотенце, а после молча выходя, чтобы переодеться. На какие-то пару мгновений парню захотелось быстро собраться и уйти из дома, пока старший принимал бы ванну, но это было так глупо и по-детски - сбегать от проблем и думать, что все само собой вскоре решится, поэтому он просто переоделся в домашнюю одежду прямо на голое тело и решил завалиться спать в кровать Гука. Если у того все хорошо, то он обязательно ляжет рядом, потому что сам Чон не видел никакой проблемы у себя, но ему казалось, что брата что-то гложет. И стоило все же узнать, в чем дело. Переоценив свои силы, что он дождется Гука, Чон не выдержал и заснул практически сразу, как голова коснулась подушки. Старший вышел из ванной спустя полчаса и, заметив в своей постели спящего брата, слегка удивился, приподняв брови, но на душе стало как-то теплее и спокойнее. Значит мелкий все же не держал на него зла. Это было и хорошо, и плохо одновременно. Потому что, как и ожидалось, вряд ли сегодняшний вечер повлиял как-то на Чона. Возможно, он его даже раззадорил. В любом случае, разговора о случившемся было не избежать. Переодевшись также в более свободную одежду и укладываясь рядом с братом, пытаясь игнорировать то, что совсем недавно он испачкал здесь простыни, старший закинул тяжелую руку на талию паренька, крепко обняв и уткнувшись носом в его плечо, согревая своим теплом. Хотелось безумно спать, но как обычно, навязчивые мысли не давали покоя. Гуку стоило бы поменьше думать, и больше делать, и поэтому он хотел бы, чтобы брат действительно видел в нем авторитет и защиту. Может им стоило бы снова куда-то выбраться, чтобы отвлечься, но они еще не догадывались, что их может ожидать в скором будущем.