Иные прегрешения

Есть слова и ножи — и все проданы дешево, почти даром. Есть тот, кто бежит от своей Родины — есть тот, кто бежит из кошмара.

Я предложила бы жить,

предложила бы жить,

предлагаю бежать

дальше.

Немного нервно — Жить дальше

Само собой получилось так, что он перебрался в квартиру, оставленную Жене матерью, Жене же достался лофт. Одна, две, три ночи, проведённые там — и Меглин однажды не задумываясь вернулся с работы в квартиру. И ему не хотелось что-либо менять. Во-первых, он понимал, что Жене в лофте комфортнее, и ему не хотелось добавлять дочери стресса, вынуждая её вернуться в квартиру; а на одной территории им двоим уживаться пока ещё было достаточно сложно. К счастью, в постоянном присмотре Женя, кажется, сейчас не нуждалась — вернее, нашёлся другой человек, который мог повлиять на неё куда лучше Родиона. Это и было второй и самой главной причиной того, что Меглин избегал появляться в лофте: ему совсем не хотелось снова встречаться с отцом Павлом после того, как он пару раз наткнулся на него там при обстоятельствах весьма щекотливых. Стоило ему просто подумать о том, что он мог встретиться с ним ещё раз, увидеть его рядом с Женей, как его тут же охватывала странная яростная дрожь. Он не понимал, не узнавал себя. Раньше они с Женей жили скорее как партнёры или коллеги, а не как отец с дочерью, и её личная жизнь не касалась его, он не интересовался её парнями, Женя ничего о них не рассказывала, и их обоих это положение вещей вполне устраивало. Потом, когда всё стало совсем плохо, Меглин свыкся с мыслью о том, что скоро отдаст богу или дьяволу или кому там ещё свою потрёпанную душонку, и оставит Женю один на один с сердечными проблемами. И теперь собственная реакция сильно удивляла Родиона. Может быть, все нормальные отцы так относятся к ухажёрам своих дочерей? Взять хоть Стеклова: у того глаза кровью наливались всякий раз, когда он видел Есеню с ним… Впрочем, пример неудачный. Какой отец будет рад, если его дочь свяжется с бывшим наркоманом и алкоголиком, недавно выпущенным из психбольницы, к тому же, годящимся ей в отцы?.. Отец Павел, конечно, не был ни алкоголиком, ни наркоманом, ни сумасшедшим. Разве что в последнем можно было усомниться, учитывая, что он решил связаться с Женей. Возможно, он даже искренне любил Женю. Но он был не просто священнослужителем, чьи взгляды абсолютно на всё в этом мире кардинально отличались от взглядов Жени; он был монахом, а это значило, что никакого будущего у них с Женей нет. И Меглин так сильно недолюбливал его именно потому, что знал, чем это закончится. В очередной раз приехав по его просьбе на квартиру, Есеня не стала скрывать своего удивления. — Почему ты здесь? Всё время здесь. Разве ты не должен присматривать за Женей? Хотя бы иногда? Кажется, Бергич считает, что ей ещё рано… Одним хмурым взглядом исподлобья он остановил поток её слов. Однако Есеня всё ещё вопросительно и требовательно смотрела на него, выразительно изогнув одну бровь. Потому он проворчал: — Там и без меня есть, кому приглядеть за ней. И думаю, этот вариант Жене понравится больше. У нас с ней всё ещё… всё сложно. Несколько мгновений Есеня раздумывала. — О ком ты… Отец Павел с ней, что ли? — недоверчиво поинтересовалась она. Интересно, помнила ли она ещё, что это была её идея поискать спасения в церкви? Интересно, обрадуется она или расстроится, когда узнает, насколько далеко всё зашло? — Ты знала, что у Жени с ним роман? Есеня поперхнулась воздухом. — Ч-что? — Вот так. Он подошёл к окну, открыл его настежь и закурил, присев на подоконник. Есеня продолжала ошарашенно смотреть на него, будто не могла переварить эту новость. — Ты уверен? — Кажется, она ещё питала надежду на то, что Родион всё-таки сошёл с ума. — Как в том, что сейчас вижу тебя перед собой. — Откуда ты знаешь? Ты видел их вместе? Родион фыркнул и улыбнулся. — Я всё-таки следователь, Есень, хоть жизнь и основательно меня потрепала. И я хорошо знаю свою дочь, что бы между нами ни происходило. Но да, я видел его там пару раз. И теперь трусливо отсиживаюсь здесь, как видишь. — Он докурил и щелчком выбросил окурок в окно. — Но он же… — Ага, — кивнул он. — Так ты не знала? — Откуда бы мне знать?! — всплеснула она руками. — Ну, вы подруги или вроде того. — «Вроде того», — передразнила Есеня Родиона. — Кто тебе такое сказал? Бергич или мой отец? Я, конечно, считаю Женю своим другом и была бы рада, если бы она тоже считала так… Но не думаю, что считает. После того, как ты… ушёл, всё стало очень сложно, понимаешь? Жене нужен был кто-то, и я была единственным человеком, который окаазался рядом, но я была точно не тем человеком, который был ей нужен. Она злилась на меня и… — она помолчала, подбирая слова, — ревновала. — Ревновала? — недоверчиво переспросил он. — Ну… — несколько замялась Есеня, — я полностью была на твоей стороне, когда речь заходила о твоём будущем… ты это знаешь. А Женя была не согласна. — Родион кивнул. В голосе Есени звучала боль, как будто она заново переживала всё, что тогда произошло. Меглину стало стыдно за то, что он заставил двоих самых близких ему людей пережить всё это. — Но мы поступили по-твоему, а не так, как хотела она, ещё и потому, что я поддержала тебя тогда. Думаю, она всё ещё винит меня за это. Неожиданно ему вспомнился разговор с Женей на ступенях у лофта. Как будто он был сотню лет назад, в другой жизни, но в то же время он помнил всё очень чётко. — Знаешь, что я сказал ей тогда? Я сказал, что ты будешь держать меня за руку, какое бы решение я ни принял… Вернее, несмотря на решение, которое я принял. Потому что тогда я уже знал точно, как поступлю. А Женя сказала, что она сломала бы мне пальцы… Конечно, — он усмехнулся, — это была аллегория, но нам обоим всё стало понятно тогда. — Ну вот, — тихо подытожила Есеня. — Так что, не думаю, что она бы стала посвящать меня в свои сердечные дела. — Сердечные! — фыркнул Родион. — Жаль, что не посвятила: может быть, у тебя получилось бы её образумить, потому что у меня не получается. — Образумить? Родион, но может быть, пока это лучшее, что могло быть… — Лучшее?! — почти закричал он. — Ты сейчас серьёзно, что ли?! Ты что, не понимаешь, чем это закончится?! Отец Павел — человек приличный, это видно, честный, вот только в случае с Женей он оступился… Но он не из тех, кто легко меняет своё обличье… кто его вообще меняет. В итоге случится одно из двух: либо он оставит церковь и всё, чем жил много лет, ради Жени, а потом возненавидит её за это; либо он бросит её, потому что не сможет отказаться от своей веры. Ты должна понимать, что будет с Женей, когда это случится. То, что она пережила до этого, покажется детской шалостью. — Ты так уверен в этом? — На сто процентов! Он с удивлением осознал, что даже запыхался, пока говорил. — Прости, кажется, я старею и становлюсь слишком эмоциональным. Или это побочка от таблеток. Мне сложно без алкоголя… — Думаю, это нормально, — улыбнулась Есеня. — Ты ведь отец и ты волнуешься за Женю. — Не знаю, кажется, я не испытывал ничего подобного никогда, даже когда она была подростком и вроде как была наиболее уязвима. А уж с тех пор, как я научил её стрелять и безошибочно вычислять преступника, мне казалось, что поводов для волнения не осталось. Есеня подошла к нему, улыбнулась, взяла его за руку. Только сейчас Родион понял, как сильно напряжено его тело, что пальцы стиснуты в кулак. Несмотря на то, что терапия Бергича вернула ему человеческое обличье и кое-какое здоровье, дикие, не поддающиеся никакой коррекции эмоции и инстинкты ещё жили в нём. Сейчас это проявлялось всего лишь в нечеловеческом напряжении мышц. Пока… Он сделал попытку отодвинуться от Есени, как будто прямо сейчас мог представлять для неё опасность, но она не позволила ему сделать это, обняв за плечи. Ему на миг стало стыдно перед ней за то, что он ведёт себя вот так, но какое-то гипертрофированное чувство ответственности перед ней, чувство вины и желание оградить её от новых неприятностей, которые он ей непременно принесёт, заставляли Родиона вести себя по-мальчишески глупо. Из них двоих сейчас именно Есеня выглядела взрослее и мудрее. — Ты не учёл, что её придётся защищать от самой себя, а такие методы тут не подходят. — Это точно, — уныло отозвался он. На душе было тоскливо. — Мне кажется, я должен что-то сделать, как-то вмешаться, но я не знаю, как не сделать хуже. Я был плохим отцом Жене, а стал вообще никудышним. — Не должен ты вмешиваться! — воскликнула Есеня. — Особенно сейчас. Ведь Женя… — Она помолчала некоторое время, подбирая слова. — Понимаешь, очень многое изменилось в её жизни, когда ты ушёл. Всё. Её жизнь полностью подчинилась её чувству вины и жажде мести, всё, что Женя делала, вело к тому, чтобы догнать и прикончить «ты меня не поймаешь». Но и тогда это был её собственный выбор, хотя твоя «смерть» и подтолкнула её к нему. А отец Павел — её выбор сейчас, хотя я и подтолкнула её к этому. Я даже чувствую себя несколько виноватой из-за этого, но ты не должен. А если сейчас ты вдруг попытаешься изменить что-то против её воли, это только озлобит Женю. А её злость из-за того, что ты покинул её, только начала проходить. Родион прижался лбом к виску Есени. Она примостилась так, что теперь сидела у него на колене, и эта близость радовала его и дарила столь необходимый сейчас душевный покой. Хотя бы Есеня не винила его ни в чём — или давно простила, а это сейчас так нужно было ему. — И что же, ты предлагаешь мне молча наблюдать за тем, как Женя катится в пучину безнадёжной любви и роковых отношений? — Именно так, — тихо ответила Есеня. — Чтобы потом снова откачивать её после огромных доз алкоголя или морфина? Я не уверен в твёрдости духа Жени, если он подвергнется такому испытанию. — Возможно. — Даже тогда, когда я могу силой прекратить всё это раз и навсегда? Женя вспыльчива и немного больна, но отец Павел — человек благоразумный, уверен, он видит всё так же ясно, как и я. Может быть, ему нужен только толчок… За который он, может быть, будет мне благодарен. — Нет, — на сей раз голос Есени прозвучал твёрдо, безапелляционно. Он и забыл, что её голос может звучать так. — Если ты сделаешь это, пусть это и будет верхом благоразумия, ты потеряешь Женю. Теперь уже, вероятно, навсегда. — А что же я должен делать? Ты знаешь, что я не привык сидеть, сложа руки, и быть молчаливым наблюдателем. Есеня погладила его по щеке и поцеловала в другую щёку. — На этот раз тебе придётся. Чтобы просто быть рядом, когда всё закончится, чтобы держать её за руку — и ради бога, не переломай пальцы.

***

Это было словно наваждение. Каждый день, закрывая за собой двери лофта и оставляя за ними Женю, Павел клятвенно обещал себе, что больше сюда не вернётся. Каждый вечер, сняв с себя священническую ризу и паркуясь по-воровски, подальше от фонаря, поближе к тьме, он уверял себя, что этот вечер станет для них последним. А на следующий день всё повторялось сызнова: молчаливые обещания самому себе, которые он не исполнял. Он был слаб. Женя почти всё время молчала, провожая его с кровати или из-за стола, никогда не спрашивала, вернётся ли он ещё, и, Боже упаси, ни о чём не просила. Иногда ему казалось, что если бы он ушёл и не вернулся, Женя не слишком и удивилась бы, а может и не расстроилась. Но в то же время он знал, что это не так. Он читал это в её взгляде, и взгляд этот привязывал Павла крепче любых слов, надёжнее любых канатов. Иногда он сожалел о том, что так хорошо научился понимать людей без слов, по одним только взглядам. Павел знал, что должен всё прекратить. Знал, что каждый день совершает преступление, снова приходя в этот дом, к этой печальной и слишком серьёзной девушке. Даже его любовь к ней была преступлением против всех клятв, которые он давал когда-то. А если уж говорить о материальном, то его духовное начальство наверняка придёт в оправданный священный ужас, если узнает о его похождениях. И тогда прости-прощай монастырь, который он с таким трудом, но так заботливо поднимал почти из руин. Он не мог оставить труд всей своей жизни ради Жени: люди, которые привыкли к его слову, его советам, нуждались в нём. А оставить Женю значило оторвать кусок от сердца, и на это у него тоже не поднималась рука. Он был слаб и труслив — вот и всё. И всё, на что его хватало — это неуклюже жить свою двойную жизнь. Дважды он натыкался в лофте на Родиона Меглина — или Родион Меглин натыкался на него. Взгляд, которым награждал Павла отец Жени в этот момент, отлично давал понять, почему половина преступников Москвы считала Родиона Меглина одним из своих. Но в то же время Павлу казалось, что Меглин понимает его гораздо лучше, чем Женя; может быть, гораздо лучше, чем Павел понимал сам себя. Ответы на все вопросы были написаны на лице у Меглина, все сомнения Павла отражались в его тёмных глазах — поэтому Павел стыдливо, как девчонка, отводил взгляд. Женю же появление отца ничуть не смущало, как будто всё, что происходило в лофте, было вполне естественным. Для Павла так и осталось тайной, говорили ли о нём отец с дочерью, но даже если и да, то это никак не отразилось на его отношениях с Женей. Он снова вернулся в лофт под покровом ночи, и его встретил аромат жареного мяса. Впервые он видел, чтобы Женя стояла у плиты дольше, чем требовалось, чтобы сварить кофе. Готовил обычно он либо же привозил какую-то готовую еду. В монастыре Павел объяснял свои отлучки тем, что ездит к верующему больному человеку, чтобы поддержать его в последние дни перед кончиной, и старушки-служительницы всякий раз норовили сунуть ему с собой пирожки или ещё что-то из великолепных домашних блюд, но и без того измочаленная совесть не позволяла Павлу принимать это. Достаточно было того, что он лгал этим невинным душам, лгал перед лицом Господа, но пользоваться своей ложью ради чего-то ещё он не хотел. К тому же Женя, как он выяснил, была весьма неприхотлива в еде, могла питаться вообще какой-то малосъедобной ерундой, лишь бы всегда были в достатке сигареты. Правда, он изо всех сил старался накормить её получше, опасаясь, чтобы к душевной слабости не прибавились проблемы с физическим здоровьем, но Женя относилась к этому равнодушно. Он был уверен, что она не употребляла наркотики всё то время, что они были вместе, и почти наверняка не пила — и уже ради этого стоило пойти на то, на что пошёл он… Но сегодня он впервые увидел её за каким-то невинным и таким обыденным человеческим занятием. — Что застыл? — бросила она ему, помешивая что-то на сковороде. Павел понял, что и впрямь стоит в дверях, как вкопанный, и изумлённо таращится на неё. — А знаешь, каждый день я думаю, что ты больше не придёшь. Она говорила это так обыденно, совершенно не обвиняя его, как будто рассуждала сама с собой о деталях расследования. Павел постарался сделать вид, что её слова его не удивили. — Почему? — Я думаю, — продолжала она говорить, даже не поворачиваясь, — что ты коришь себя за то, что случилось. И за то, что это происходит снова и снова. Тяжкое испытание для твоей совести. — Она замолчала, как будто не договорив что-то. Павел усмехнулся. Всё-таки Женя была превосходным следователем, вмиг раскусила его, вытащив наружу всё то, что он так тщательно пытался спрятать даже от себя. Он подошёл к Жене, обнял её за талию, поцеловал в висок, всё так же ничего не говоря. Женя чуть вздрогнула от его прикосновений, но продолжила машинально помешивать соус в сковороде, который почти наверняка в этом не нуждался. — Ты так думаешь? — Ага. Ты хороший человек, преданный, ответственный… Иначе и быть не может. Если бы было иначе, ты был бы таким же, как я. — Говоришь так, как будто это что-то плохое. — Так и есть. — Женя… — вздохнул он. Женя выпуталась из его объятий, выключила газ и разложила еду по тарелкам. Мясо чуть подгорело, но всё равно было вкусным. Правда, сама она почти ничего не ела, переплетя пальцы над тарелкой и застыв. — Поэтому я думаю, что ты уйдешь и не вернёшься. Так и случится… Просто когда? У него было странное и очень неприятное чувство, что она его обвиняет в том, чего он ещё не сделал, хотя Женя говорила совершенно спокойно, даже, пожалуй, чересчур спокойно для такой чувствительной темы. — Ты хочешь… хочешь, чтобы мы решили это… сейчас? Я сделаю всё, что ты хочешь, и так, как ты хочешь. Она как будто очнулась ото сна и посмотрела на него прямо и открыто. Лицо её вдруг стало походить на застывшую маску. Прежде, до того, как он сдался своим чувствам, он часто видел такое выражение у неё на лице, и оно всегда пугало Павла. Потом… потом ему как будто удалось разбить лёд, сломать эту маску. Он надеялся, что навсегда, но похоже, ошибся. Потом Женя вдруг улыбнулась и, протянув руку, коснулась его. — Нет. Пусть всё будет так, как есть. Идёт своим чередом. Я не хочу строить планов, потому что они никогда не сбываются. Да и не сбудутся для нас с тобой никакие планы, давай уж говорить начистоту. Мы просто будем жить дальше, пока не поймём, что так больше продолжаться не может. Ладно? — Не зная, что ответить, Павел кивнул, словно это согласие Женя вытянула из него клещами. Она, кажется, осталась довольна. — Я только хочу, чтобы когда ты поймешь, что всё кончено, ты сказал. Не уходи не попрощавшись. Словно уже прощалась. У Павла кусок встал поперёк горла, а Женя, напротив, с неожиданным аппетитом принялась за еду. Он смотрел на неё и не понимал, как о таких тяжёлых вещах она может рассуждать так… обыденно. Сказывалась ли это её неподходящая для девушки работа? Или утомлённая, нездоровая психика блокировала все проявления чувств? Но ведь раньше было не так! Когда они познакомились, каждая эмоция в Жене была гипертрофирована, а теперь? Всё в её поведении говорило о том, что она влюблена в него, но разве может влюблённый, любящий человек так легко говорить о расставании, даже планировать его? Положа руку на сердце, Павел неоднократно думал о том, что будет с ними дальше, и всё чаще приходил к таким же неутешительным выводам, но каждое такое рассуждение причиняло ему боль, и уж точно он не хотел произносить всё это вслух. Жене не спалось. В темноте, при слабом отблеске света уличного фонаря она разглядывала лицо спящего рядом Павла, угадывая очертания носа, губ. Сейчас он не хмурился, в чертах всегда немного озабоченного, сосредоточенного лица наконец не было напряжения. Привыкший всегда иметь дело со множеством разных людей, по долгу службы терпимо относиться к самым разным человеческим порокам, никогда не давать волю своим эмоциям, терпеливо слушать и всегда только утешать и наставлять, не упрекая, Павел всегда был сдержанным, и это порой раздражало Женю. Иногда в порыве внезапного гнева ей начинало казаться, что он всего-навсего снисходителен к ней, но когда гнев проходил, она понимала, что он просто заботится о ней и по-настоящему любит её. Будь он другим, он едва ли стал бы терпеть её выходки. Она невесомо прикоснулась к его щеке, пользуясь слабостью спящего человека. В другое время, несмотря на то, что он регулярно проводил вечера и ночи с нею, он почти не позволял ей касаться себя. Вернее, она вольна была делать что угодно, но стоило ей прикоснуться к нему, как Павел на мгновение — и слишком ощутимо — напрягался. Иногда Женю это уязвляло, но она понимала его: его связь с нею ломала всю жизнь Павла, пока только для него самого; она перечёркивала все его прежние стремления, на всё, что было для него важным, заставляла смотреть по-другому. Их связь Павел считал слабостью и всё ещё не мог простить себе эту слабость. И всякий раз, когда Женя вот так вот заявляла на него свои шаткие права, ему требовалось несколько напряжённых секунд на борьбу с собственной совестью. Женя аккуратно, чтобы не потревожить Павла, выбралась из-под одеяла и накинула на плечи старую отцовскую рубашку. Согласно всем романтическим канонам она должна была бы закутаться в рубашку любовника, вот только ей это не приносило должного успокоения и уюта, в отличие от такой знакомой фланелевой рубашки Меглина. К тому же ей не хотелось случайно выдать Павла, а не ей ли было знать, как красноречивы иногда бывают запутавшийся за пуговку волос или едва уловимый запах. Сказать кому-то — засмеют, вот только Женя не собиралась ни с кем делиться ничем настолько личным. Сказать Бергичу — и он тут же усмотрит болезненную связь между нею и отцом; поэтому ему точно было нельзя знать об этом. Наверняка он оказался бы прав: старая клетчатая фланель напоминала Жене о тех временах, когда они с Меглиным были друзьями, настоящей командой, когда это ему требовалась её поддержка, а не ей — его. Так было проще, потому что тогда Женя не чувствовала себя такой слабой и беспомощной. Она ненавидела это состояние, а теперь оно преследовало её постоянно. Теперь, в том числе, и из-за Павла. Прошлёпав босыми ногами по холодному бетонному полу — с час назад на Москву налетела гроза, и заметно похолодало — Женя взобралась на высокий кухонный стул, вынула из пачки сигарету и закурила. Павел не шевелился, её исчезновение из постели осталось для него незамеченным. Женя усмехнулась: не было в нём этой настороженности, обострённого инстинкта, заставляющего ощущать малейшее движение рядом и реагировать на него. Человек из другого мира, для которого не существует тех опасностей, которые так привычны ей, без скелетов в шкафу и опасных теней во тьме. То, что представляет для него опасность, бестелесно, и люди вроде неё или Меглина считают это выдумкой слишком впечатлительных умов. Но люди вроде Павла серьёзно относятся к этим «выдумкам», а потому каждая ночь может стать для них последней, ведь в любое мгновение инстинкт самосохранения может, наконец, проснуться в нём. Каждый день Женя ждала, что это случится, что он уйдёт утром и больше не вернётся — и каждый вечер удивлялась, когда он появлялся на пороге. По правде сказать, она ждала этого уже после их первой ночи, но вопреки всем её ожиданиям, он никуда не исчез утром и благородно пробыл с ней весь день. Должно быть, в нём тогда говорило чувство вины — перед самим собой? перед ней? — и чувствительная совесть не позволяла, чтобы случившееся было слишком похоже на случайный секс. Но едва ли чувство вины Павла было столь сильным, чтобы он снова и снова приходил сюда, и Жене начало казаться, что он и вправду любит её. Вот только она не знала, радоваться этому или бояться. Наверное, любому живому существу хочется, чтобы его любили, вот и она не стала исключением, но в то же время она хорошо помнила, как больно, страшно и невыносимо тяжело было, когда она потеряла отца. Ей не хотелось снова переживать это. Ей не хотелось больше привязываться. Если бы Павел ушёл и не вернулся, она была бы уязвлена в самое сердце. Но то, что он возвращался снова и снова, презрев собственные сомнения и душевные муки, наплевав на риски — всё это представляло для её сердца ещё большую опасность. На ум ей всё чаще приходили слова отца и его слишком многозначительные взгляды, когда он увидел их с Павлом вместе. Ничего не получится, говорил весь его вид. И Женя знала, что он прав — как и всегда, нравится ей это или нет. Она злилась на него за это ещё больше, чем прежде, но за этой злостью стояло какое-то обречённое знание. Как и Меглин, Женя знала, что у их с Павлом отношений нет никакого будущего, а если они попытаются изменить это, то их не ждёт ничего, кроме боли и разочарования. Слишком они разные, слишком разные их жизни — две параллельные линии, пересёкшиеся в нарушение всех мыслимых законов, но лишь кратковременно. Сигарета истлела до самого фильтра, и затянувшись, Женя обожгла пальцы. Зашипела от боли, но тут же прикусила губу, не желая разбудить Павла. Он снова будет выглядеть обеспокоенным и станет задавать ей вопросы, на которые она не сможет ответить. На эти вопросы у неё нет ответов — или же она просто не хочет отвечать. Она затушила сигарету и вернулась в постель. Рубашку она не сняла, даже плотнее закуталась в неё. Подумав немного, подвинулась к Павлу ближе, и теперь, ощутив её рядом, он во сне обнял её за талию. Смежив веки Женя приказала себе не думать о будущем, даже о завтрашнем утре. Она ничего не сможет изменить, когда придёт время, да она и не была уверена, что захочет что-то менять. А пока она собиралась просто жить дальше.