Иные прегрешения

Чтоб ты нашёл то, что ищешь (с)

В тишине комнаты было слышно лишь чуть хриплое тиканье давно и безнадёжно отстающих часов. За всё время с тех пор, как он переступил порог лофта, они с Женей перемолвились всего парой слов, в потом он делал вид, что медленно пьёт стремительно остывающий чай, но упорно не уходил. Хотя этого Меглину хотелось больше всего. Но он помнил о своём долге перед Женей, об обещании, данном Бергичу, об укоризненном взгляде Есении, который непременно ждёт его, если он вернётся домой слишком быстро; в конце концов, он и сам хотел поговорить с Женей, серьёзно поговорить. Вот только решимости для этого у него никак не хватало. А его дочь его как будто не замечала, углубившись в исписанные и исчёрканные бумаги, больше походившие на записки сумасшедшего – впрочем, в некотором смысле они ими и были. Разобраться в этих записях не было никакого шанса даже у него, и у Меглина не раз уже при взгляде на Женины каракули возникало неприятное чувство, что она специально так их вела. Каждый раз, когда он видел в её руках эту злополучную папку, горько жалел, что в своё время просто не сжёг её. Но теперь, добравшись до этого дела, Женя хранила папку и каждый листик в ней так ревностно, как ничто и никогда в жизни, и похоже, у него не было ни единого шанса заставить её прекратить это расследование. - Ну, и что ты собираешься делать дальше? – наконец терпение его лопнуло, и Меглин нарушил молчание. Женя подняла голову от бумаг, будто не сразу осознав, что Родион обращается к ней, и чего именно он хочет. Вид у Жени и сейчас был пугающе измождённый – бледная кожа, синяки под глазами – хотя виной тому были и не наркотики, а её мечущееся по кругу расследование, ставшее настоящей идеей-фикс. Её увлечение этим делом всё больше походило на манию, рвение граничило с безумием; иногда Меглин хотел даже обратиться за помощью к Бергичу, и только одно останавливало его: он наверняка знал, что Вадим будет настаивать на том, чтобы отказаться от сомнительной терапии религией, задушевными беседами, сомнительными любовными увлечениями и подпольными расследованиями, а прибегнуть к старой доброй госпитализации в стационар, капельницам и пилюлям. А Родион знал, что не сможет так поступить с Женей после всего, что ей пришлось перенести по его вине, даже если и осознаёт, что его старый друг тысячу раз прав. Кроме всего прочего, Родион, знавший, на что способна его дочь, с опаской ждал, что Женя всё-таки доищется истины и нападёт на след убийцы Веры Стекловой. Она несколько мгновений смотрела на него, потом взглянула на разбросанные по столу бумаги так, словно видела их впервые, и пожала плечами. - Закончу расследование, положу его результаты на стол Стеклову и буду ждать, пока он восстановит меня в должности, - буднично, словно ничто не должно было нарушить эту логическую цепочку, ответила Женя. Проследив за тем, как с тарелки исчезает последний бутерброд с «Докторской» колбасой, Женя сделала вид, что снова углубилась в записи, искоса наблюдая за отцом. Один короткий разговор с бывшим подчинённым отца и Стеклова натолкнул её на след, который она прежде не замечала – а может быть, подсознательно игнорировала. Расследование вот-вот должно было завершиться разгромным и впечатляющим результатом, и хоть Женя могла гордиться своими профессиональными навыками и чутьём, иногда она желала, чтобы никто и никогда не пролил свет на то, что так долго и тщательно сохранялось во тьме. Но бросить дело она уже не могла, вцепившись в свою добычу когтями и зубами, как хищница. Это было выше неё, это было что-то такое же глубокое, как инстинкты. Надо было отдать должное её отцу: ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя он уже почти наверняка знал, что она знает. Он даже усмехнулся, и выглядел довольно-таки равнодушным, хотя, возможно, его судьба сейчас была распята перед Женей внутри этой потрёпанной картонной папки. - Я говорю не об этом. Я говорю о священнике. Женя удивилась. - О Паше? Брови Меглина удивлённо взметнулись. - Ты называешь его Пашей? Женя ухмыльнулась. - Если я стану называть его в постели «святой отец», это будет попахивать фетишизмом или даже извращениями, тебе не кажется? Он даже поперхнулся. Но если уж он решился, он не мог позволить Жене себя заболтать. И она это знала. Он видел это по её настороженному взгляду. - Ладно. Плевать. Что будет дальше, когда вам обоим это наскучит? Или когда он образумится и поймёт, что связь с женщиной, особенно с такой, как ты, разрушит всё, что он делает, всю его жизнь? Мускул на щеке у Жени дёрнулся, взгляд потемнел от гнева. Меглин понял, что она сотню раз говорила сама себе то же самое – что попал в самую болезненную точку. Но ведь хирург тоже причиняет боль, чтобы вылечить, не так ли? - С такой, как я?– в голосе её заклокотали слёзы, но гнев высушил их. – Вот, как ты обо мне думаешь, ага? Меглин вздохнул и провёл ладонью по лицу. Разговорить преступника, любого, было проще, чем говорить на такие заурядные темы с собственной дочерью. Похоже, это искусство ему не по силам. - Я ничего о тебе не думаю. Я просто знаю… какая ты. Какой я, - он пожал плечами. – И какой… священник. – Словно то, что он не называл имени отца Павла, хоть как-то отдаляло его от них. - Но при этом любовь Есени к тебе тебя не удивляет, а меня любить нельзя?! - Я не говорил этого. И то, что Есеня так нелепо держится за меня, не укладывается в моей голове. Но не о Есене речь! Есеня не давала никому никаких обетов – если не считать, конечно, присяги, она не связана никакими обещаниям с чем-то более высоким, чем просто общество! Связавшись со мной, она получила порицание отца и непонимание окружающих – может быть, но это не сделает её изгоем, не поставит крест на всём, что она делала и любила! Понимаешь?! Вспомни, какой он с тобой? Неужели всегда весел и счастлив, никогда не хмурится, не замыкается в себе?.. Вопреки всем ожиданиям Родиона, Женя долго молчала, вперив взгляд в листы бумаги перед собой, но он знал, что она не видит текста, написанного на них. Потом она подняла глаза на него. - Зачем ты говоришь мне это? Как будто я сама не знаю… Похоже, он пробил брешь в её упрямстве. - Потому что я волнуюсь. Потому что понимаю, как и ты, что чем быстрее ты всё это прекратишь, не дожидаясь, пока человек не сможет выносить ваши отношения, тем будет лучше для тебя. Больно – конечно! Но чем дальше, тем будет больнее. И мы оба знаем, что ты сделаешь, если будет слишком больно. Она прищурилась, глядя на него. Потом вскочила, подалась вперёд, засучивая рукава водолазки, поднося руки прямо к его лицу – чистая бледная кожа с просвечивающими синеватыми венками… Меглин сглотнул. - Смотри! Доволен?! - А как же. Сколько ты не колешься? - Недели… две, - она пожала плечами и села обратно, - три?.. Я не помню. - Пока ты с ним? Женя кивнула. - В отличие от Есени, потакавшей всем твоим дурным привычкам и слабостям, он этого терпеть не станет. Он никогда не говорил этого… мы не говорили… но я знаю. Он монах, но всё-таки не святой, - ухмыльнулась она. Меглин покачал головой. - Снова Есеня. - Пример чистой беззаветной любви. Куда нам? Есеня заглядывала тебе в рот и продолжает делать это, ей наплевать на всё. Но такое чудо, конечно, на свете встречается редко. А ты никогда не думал, как сильно ты портишь ей жизнь? Нет… Ты продолжаешь позволять ей себя любить. - Меня моим же оружием, - горько ухмыльнулся он. По меткости его дочь не уступала ему, и не только в стрельбе, но и в нанесении душевных ран. Если бы он сказал, что эта мысль никогда не приходила ему в голову, он бы солгал. - Извини, - хмуро ответила она, - ты не оставил мне выбора. Но отбросим это. Я как-нибудь разберусь, ты уж не волнуйся. И ты, наверное, разберёшься тоже. У меня есть, - она придвинула к себе папку, и тон её изменился на наводящий трепет тон следователя, напавшего на нужный след, - к тебе всего один вопрос. Родион откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди – предательски известный любому обывателю защитный жест. - Какой? - С две тысячи второго года у тебя не было табельного оружия. И судя по свидетельствам твоих коллег, ты не произвёл ни одного выстрела, каким бы опасным ни был преступник. Ты всегда подходил вплотную, использовал только нож, который мы оба хорошо знаем. Способ, который осуждали почти все твои коллеги, но, к тому же, и опасный, в отличие от пистолета. И тем не менее, ты ни разу не взял пистолет в руки. Почему? Он сглотнул. Каждое её слово звучало набатом, похоронным колоколом для него. Она знает. Где-то внутри родилась неуместная гордость за дочь, за то, каким хорошим детективом она выросла – и во многом благодаря ему. Но в то же время, впервые в жизни он почувствовал страх, которого надеялся никогда не испытать: страх застигнутого преступника. Он мог бы отшутиться или встать и уйти, но не стал делать этого. Она заслужила этот триумф. - Потому что понял, что нужно заглянуть человеку в глаза, прежде чем отнять его жизнь. Даже если этот человек сумасшедший или преступник. И этому я всегда учил тебя.

***

Она лежала головой у Павла на коленях, прижимая к груди пухлую папку. Женя стиснула её так сильно, как будто боялась, что страшная тайна, скрытая в ней, вырвется наружу, разрушая жизни. Ликование следователя, успешно раскрывшего сложное дело, дело, на котором и лучшие из лучших поставили крест – и теперь она понимала, что во благо, было не менее сладким и пьянящим, чем наркотический дурман, но боролось в ней с ужасом от осознания, что может сделать эти правда с жизнями тех, кто ей дорог. Нужна ли она была хоть кому-то сейчас, такая правда? Она помнила, как хотела преподнести Есене правду о гибели её матери – в отместку или в благодарность, но только сейчас осознала до конца, что правда может разрушить Есене жизнь. А она? Хотела бы она, чтобы то, что Меглин выжил, осталось для неё тайной? Женя всё ещё была в ярости, но нет, не хотела бы. И Есеня имеет право знать. Женя отвыкла от груза такой ответственности за минувшие месяцы. Было так хорошо отбросить все проблемы и заботы и плыть по течению алкогольного и морфинного марева. Так хорошо не держать в своих руках ни чью свободу, жизнь, не хранить ни чьи тёмные тайны… За эти месяцы Женя привыкла нести ответственность только за себя, а поскольку собственная судьба её не слишком интересовала, то она могла ничего не делать безо всякого для себя и окружающих вреда. Задавая последний, самый главный вопрос отцу, Женя думала, что он любой ценой избежит ответа; ждала этого как своей победы, забыв, что говорит с единственным родным человеком. Также, как ждала от любого преступника того сладостного победоносного мига, когда вертлявый ум убийцы собьётся, запутается в расставленных ею ловушках, допустит один-единственный промах, который и станет для неё ключом к разгадке очередного преступления. Но Меглин сказал всё, прямо глядя ей в глаза, и хотя ни слова не было сказано о Вере Стекловой, он словно бы делал чистосердечное признание. Он и сам понимал это. И мгновение торжества в сердце Жени сменилось ужасом, осознанием того, что назад дороги уже нет, что ей придётся жить с этим страшным знанием об отце, и что ещё хуже – что она должна будет поделиться результатами этого расследования со Стекловым, как и обещала. И с Есеней. - Рассуди, что мне делать, - обратилась она к Павлу, переворачиваясь на живот и запихивая папку под себя, как будто она могла ожить, убежать и натворить бед. – Ты же священник, это твоя работа. Он вздохнул. Здесь, в лофте, он теперь всегда появлялся без рясы, но забыть о том, кем он был, не представлялось возможным. - Не уверен, что имею право кого-то судить, Жень. Особенно потому что я священник. Женя подняла руку и коснулась его шеи на самой кромке бороды. Он напрягся, как струна, кадык его дёрнулся вверх-вниз. Женя никогда не была слишком… тактильным человеком: её мать, за годы жизни с Меглиным превратившаяся в весьма нервную и раздражительную женщину, любила её, но на объятия не разменивалась. О самом Меглине и говорить нечего – его редкие, часто небрежные прикосновения стоили больше, чем самые крепкие объятия, и Женя и к ним не привыкла. Потому она всегда старалась избегать любых прикосновений, сохраняя отстранённость и собственную безопасность. Но с Павлом всё было совсем иначе: ей хотелось прикасаться к нему снова и снова, просто касаться, черпая таким образом его невероятную силу. Но для него её прикосновения были едва ли не пыткой, которую он переносил, конечно, стоически. Женя знала, что для него она – соблазн, искушение, и потребность поддаться ему вопреки вере и убеждениям причиняла Павлу настоящую боль. Но Женя была слишком эгоистична, так что просто упивалась его силой – и слабостью рядом с ней. - Ладно. – Женя оттолкнулась от кровати рукой и села на пятки, положив на колени папку. – Оставим этом. В любом случае, ты смыслишь в вопросах человеческой совести больше меня. Ко мне редко приходили с открытой душой. Павел посмотрел на неё так отстранённо, как только мог, держа свои чувства в узде. Ему Женя казалась хрупкой и потерянной, нуждающейся в защите и опеке, но вероятно, на других людей она производила куда менее благостное впечатление. Не было ничего располагающего в этих тёмных глазах, обведённых тенями усталости и бессонницы, в этих морщинках у рта и одной, продольной – между бровями; не было открытости и женственности в Жениных жестах, движениях, манере говорить – требовательной, резкой, обвиняющей, что бы она ни говорила. Её красота была обманчива, и этот обман очень скоро открывался. Более несовершенного человека сложно было вообразить – но Боже, как он её любил! - Итак?.. - Итак, я взялась за некое дело… Своего рода терапия. Ты понимаешь? – Она вопросительно подняла бровь. Павел кивнул. – Дело старое, как будто безнадёжное и якобы всеми забытое… - Но это не так? Она покачала головой. - Нет. Потому что речь идёт о давнишнем убийстве Есениной матери. Когда-то она искала ответы… В сущности, ради этих ответов она и пришла на стажировку к Меглину. Только потом всё так закрутилось… - Женя сделала неопределённый жест рукой. Она перевела дыхание, заправила за ухо прядь волос. Павел ждал, пока она заговорит вновь. - Я решила, что должна довести это дело до конца. Есеня… она столько сделала для меня, и я должна была… хоть какая-то благодарность. Павел достаточно хорошо изучил её, чтобы знать, когда Женя неискренна. И вот сейчас голос её звучал так… Сейчас она не обвиняла, а как будто бы извинялась. Если уж они заговорили о совести, в первую очередь стоило позаботиться о её собственной. - В благодарность или в отместку? – мягко уточнил он. Взгляд Жени недобро блеснул, но потом что-то в её лице переменилось. - Не знаю. Какое-то время они оба молчали, обдумывая это. Он заговорил первым. - Прости. Это не имеет никакого отношения… - Или имеет. Наверное, имеет. Если бы это было не так, может быть, было бы легче. - Ты раскрыла это дело? – догадался он, бросив быстрый взгляд на папку. Женя его поймала и пододвинула папку ближе. - Да. – Но во взгляде, во всём облике Жени не было победы или радости. – В том-то и дело. Когда я бралась за это, я думала, что это будет «ты меня не поймаешь». – На мгновение она напряглась, и Павел почувствовал укол ненависти к этому неизвестному ему чудовищу, терроризировавшему Женю так долго – воспоминания о нём всё ещё не оставляли её, не давали вздохнуть по-настоящему свободно. – Это всё было так страшно… и оказалось, что он был давно связан с моим отцом, так что я подумала… Ну, - она с силой потёрла лоб, должно быть, отгоняя назойливый образ «ты меня не поймаешь», - я ошиблась. Есенину мать убил мой отец, - сухо и буднично закончила она. - Твой отец?! – опешил Павел. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Женя только кивнула. - Я знала об этом, наверное, давно… Он изначально был категорически против, чтобы я бралась за это дело, но конечно, не мог ничего объяснить, не выдав себя. – Она нахмурилась. – Мы не однажды говорили с ним об этом деле… Он сказал кое-что, что насторожило меня, и очень сильно. Если бы это был кто-то другой, я бы наверняка ухватилась за эти слов, чтобы доказать вину. Но это всё же был мой отец. А когда вчера он честно ответил на один мой вопрос, я уже не смогла отмахнуться от его слов. Видишь, я не могу быть объективной. Павел сжал её пальцы. Женя благодарно усмехнулась. Что должен был чувствовать человек вроде него, окунувшись в такую пучину грязи и преступлений? И это она была всему виной. - Это нормально, Жень. Искать оправдания тому, кто дорог. - Что, и меня ты пытался оправдать? Он улыбнулся. - Это уже не честно. - Я знаю. - Тебя я никогда и не винил. Но что касается твоего отца… Никто бы не допустил, что родитель виновен в столь тяжком преступлении. - Но я должна была, понимаешь?!Я ведь следователь! Это моя работа. Это моя суть. Но с ним это было тяжелее: я всё время запрещала себе думать об этом. Боялась посмотреть правде в глаза. И я взялась за это расследование с удвоенной силой, чтобы только доказать себе, что я ошиблась в своих подозрениях. Но я не ошиблась. - Что ж, зато ты можешь быть уверена, что ты хороший следователь. Лицо её исказилось. - Слабое утешение. Павел понял свою оплошность, и ему стало неловко. Он поспешил переменить тему. - Ты говорила с ним об этом? Почему он это сделал? Несмотря ни на что… - Он воскресил в своей памяти образ Меглина, каким тот представал перед ним в те несколько коротких встреч. Мог ли этот человек быть убийцей? Павел хорошо знал, что и за самой кроткой и благообразной внешностью нередко встречаются чудовища. Но Родион Меглин не казался ему просто хладнокровным преступником. - Я не говорила с ним, - покачала головой Женя, - но я знаю. Мать Есени… она была «нашей». - «Нашей»? – не понял он. Лёгкая снисходительная улыбка тронула её губы. - С приветом, - Женя покрутила пальцем у виска, явно забавляясь. – Об этом знали все, включая Меглина. И это была, видимо, самооборона. Во всяком случае, его объяснительная говорит именно об этом, как и служебное расследование, на которое я наткнулась практически случайно… Конечно, имена не называются. Он был при исполнении, когда это случилось, - пояснила Женя в ответ на вопрос, отразившийся в его глазах. - Ты в это веришь? – В его словах ей почудилось сомнение. Женя закусила губу. Ей это тоже не давало покоя, она думала об этом чаще, чем ей бы хотелось. Слишком часто она видела, как её отец «вершил справедливость» с помощью своего перочинного ножа. Впрочем, согласно заключению судмедэксперта, Вера Стеклова умерла от огнестрельного ранения, и у Жени не было повода сомневаться в его правдивости. - Нет, я верю, - с удивительной уверенностью. – Просто… Я не знаю, как сказать об этом Есене. И нужно ли? Это была самооборона, но поймёт ли Есеня? Поняла бы я?– Она пожала плечами. ­- Ты и поняла. - Что ты имеешь в виду? - Ведь то, что случилось с твоим отцом в прошлом году… Что сделала Есеня… или ты с Есеней, это почти то же самое. И ты смирилась с этим. - Смирилась… - эхом произнесла Женя и усмехнулась. – Может быть, я и смирилась, но не поняла…Ты же и сам знаешь. Она была опасна, Вера, и наверняка мучилась; отец делал это множество раз, я и сама видела: избавлял «наших» от мучений, а этот мир от опасности. Отец не мог поступить иначе… Думаю, многие об этом знали, включая Есениного отца… Павел ужаснулся. - Не может этого быть! Убийство само по себе было сверхтяжким грехом, ну а тщательно спланированное убийство того, кого любишь – и того хуже. Многократно хуже! Даже если Стеклов собственноручно не нажал на спусковой крючок… Лицо Жени ожесточилось. - Ты просто не понимаешь, что это такое: смотреть, как человек, которого ты любишь, медленно погружается в пучину безумия. Он в упор посмотрел на неё. - Надеюсь, Господь избавит меня от этой участи. Женя хмыкнула. - Ну да… Итак, я думаю, что все всё знали. Потому что дело «исчезло». Я нашла его в архиве отца совершенно случайно, и он был очень недоволен этим. Но если я права, Есеню это просто убьёт. Так вот и скажи мне, должна ли я рассказать ей правду, или лучше пускай живёт в счастливом неведении? Павел долго молчал, обдумывая её вопрос. Но даже когда он заговорил, ни во взгляде у него, ни в выражении лица не было уверенности. - Она любит его, как ты думаешь? - Больше, чем он того заслуживает, - её слова прозвучали жёстко. - Значит, она простит его. - Ага. Простит. Со временем… но никогда не забудет. И это на всю оставшуюся жизнь встанет между ними. И даже если она его простит, то всегда будет знать, что человек, с которым она каждую ночь ложится в постель, убил её мать. Ты бы смог это принять? Он содрогнулся. Ни одна живая душа не сможет выносить это достаточно долго, чтобы горечь и боль притупились; намного раньше случится взрыв, разрушающий всё вокруг. - Я вижу, ты уже всё решила. Зачем ты тогда спрашиваешь у меня совета? Женя пожала плечами. Некоторое время назад она действительно считала, что Меглин заслуживает такого наказания – хотя бы за то, как поступил с нею, – но потом подумала, что раз пошатнувшаяся, психика Меглина может не выдержать такого удара. Всякий раз, говоря о ней, уговаривая её подумать над тем, как она станет переживать неминуемую разлуку с Павлом, он говорил и о себе. Потому что, как и прежде, они были отражением друг друга. И ничто на свете не способно было это изменить. - Чтобы понять, что то, что я собираюсь сделать, не слишком страшно. Мне нужно впервые сделать то, чего я никогда не умела: оправдать. А кто как не священники лучше всего умеют это делать? Помоги мне, - взмолилась она, и её голос сорвался. Он крепко обнял её, и Женя спрятала лицо у него на груди. Она привыкла быть обвинителем, страшным ангелом возмездия, обрушивающимся на преступника без надежды на пощаду. А сейчас ей приходилось учиться искать оправдания и прощать. Потому что на кону стояло счастье её близкого человека, которое, как ни хотела, она не могла разрушить собственноручно. Проводив Павла и в сотый, наверное, раз ответив, что всё нормально, Женя выволокла из-под крыльца старое железное ведро. Потом вошла в лофт и вернулась с пухлой папкой. За недели, которые она корпела над этим делом, папку раздуло от её записок и редких новых свидетельских показаний. Не впервые она держала в руках судьбу человека, облачённую в сухие канцелярские фразы, выведенные на бумаге бисерным почерком, но впервые это была судьба её собственного отца, счастье её единственного друга. Ощущение власти над ними кружило голову и пьянило – но ничего приятного в том не было: голова кружилась, словно она стояла над пропастью, опьянение было тяжёлым, тошнотворным, как после отвратительного алкоголя. Женя присела на последнюю ступеньку, положила папку на колени и закурила. У неё ещё было несколько мгновений на то, чтобы передумать и испытать, насколько сильна любовь Есени к её отцу, хотя окончательное решение оформилось ещё тогда, когда она поняла, что Есеня, возможно, действительно простит её, как и сказал Павел; через боль, слёзы и зашкаливающее чувство вины, которое не пройдёт и до конца её дней. Открыв папку на последней странице дела, она размашисто, крупными буквами написала «Родион Меглин» и трижды подчеркнула. А потом с шумом захлопнула папку, поднялась и швырнула её в ведро, а следом бросила тлеющую сигарету. Несколько мгновений она смотрела, как огонь медленно и неохотно переползает на бумагу, а затем будто оживает, разгораясь, жадно поглощая пожелтевшие от времени страницы, чёрно-белые фотографии, написанные её почерком слова самого жестокого обвинения на свете. И вместе с этой бумагой, похоже, истлевали все её шансы вернуться к работе, ведь обещания, данного Андрею Стеклову она выполнить не смогла. Но об этом Женя старалась не думать. Жизнь отца и счастье Есени того стоили.