Иные прегрешения

Я сам своё небо, я сам свой ад.

Фридрих Шиллер «Разбойники»

Женя посмотрела на часы: до прихода Павла, если его не задержат дела его монастыря, оставалось около получаса. Это было так странно – ждать к себе монаха, и ощущение неправильности происходящего не покидало даже её, хотя вообще-то ей всегда было плевать на правила. У неё было ещё полчаса… Рука потянулась к тайнику со шприцами и ампулами, но замерла на полпути. Слишком мало времени. Раньше ей было плевать, какой видит её Павел, но теперь, к прискорбию, нет. Действие морфия не успеет закончиться, она не успеет прийти в себя… Прежде её это совсем не волновало, но теперь всё изменилось. И она не была уверена, что рада этим переменам. По правде сказать, она всё реже и реже обращалась к шприцу или бутылке. И причиной этого был Павел. Ей всегда было наплевать, если отец, друзья или начальство увидят её «под кайфом» или узнают, что она недавно употребляла. С Павлом же всё было совсем иначе, хотя он видел её и пьяной вдрызг, и в наркотическом угаре. Больше того, именно такой, заблудшей, требующей утешителя и наставника, она, возможно, и привлекла его. Возможно, дело было вовсе не в ней самой, а просто сыграло свою роль его многолетнее призвание помогать сбившимся с пути истинного грешникам и направлять их на него снова… Думать об этом было почему-то неприятно. Даже ей, чёрствой, насквозь прокуренной и пропитой, пропахшей дымом и трупами, видимо, было необходимо чувствовать себя единственной и неповторимой принцессой, которая своими уникальными качествами заставила прекрасного и благородного рыцаря влюбиться. Даже ей, которая над чувствами лишь посмеивалась и давно перестала в них верить, нужно было быть единственной, а не очередной. И пусть Павел ради неё одной забыл свои обеты, ей хотелось и во всём остальном быть для него единственной. И это ей самой, считавшей, что она давно закрыла для всех своё сердце, казалось отвратительным! А тело, меж тем, негодовало, требуя привычную дозу наркотика. Женя стала курить ещё больше, пытаясь ничтожным табаком заглушить совсем иную жажду. Получалось из рук вон плохо, и она время от времени всё же возвращалась к выпивке, но не к морфию. Тело вопило, ныло, взывало к ней тысячью голосов боли и гнева, но она ещё каким-то чудом держалась. Сколько это сможет продолжаться? Сколько она сможет вспоминать чувство щемящей лёгкости, дарованной наркотиком, прежде чем снова так сильно захочет повторить это, что не сдержится и снова уколется? О той расплате, которая приходила следом за опьянением, предательски забывчивое тело молчало. Это казалось сейчас не таким уж важным, как один крохотный укол. Лишь одно чувство на свете могло заменить блаженство, дарованное морфином: обожание и страсть, которые она видела от Павла, ощущение полной, абсолютной власти над мужчиной, настолько, что он напрочь позабыл о своих обетах и своём долге. Оказалось, к этому привыкаешь ничуть не дольше, чем к наркотику. Всё так, как и говорил её отец. И разрыв будет не менее болезненным, чем её ощущения сейчас, когда она отложила подальше шприцы и ампулы. Самым лучшим вариантом было бы порвать с Павлом прямо сейчас, пока она не впитала его кожей, не смешалась с ним кровью, не стала неотделима от него… Но она упивалась страстью и любовью, которую он питал к ней, она не могла отказаться от него вот так просто. Оказалось, что проще отказаться от наркотика. Стук в дверь заставил Женю вздрогнуть и совсем по-девчоночьи бросить быстрый, полный надежды взгляд на часы. С раздражением она поймала себя на мысли, что надеется, что это Павел покончил со своими церковными делами пораньше и примчался к ней. Опасные, делающие её уязвимой, мысли, но Женя не могла не признать, хоть и с опаской, что они одолевали её всё чаще и чаще, и с каждым днём это всё хуже подчинялось её воле. На пути к двери она приостановилась и, посмотрев в зеркало, придала своему лицу выражение максимального безразличия. И пока она раздумывала, какова же вероятность появления на её пороге Павла в такой довольно-таки ранний час, руки её машинально отпирали замки, а после дверь распахнулась, явив на пороге такую же хмурую, как она Есеню. Запоздало Женя сообразила, что нижний, самый надёжный замок был не заперт, и нахмурилась теперь уже по-настоящему. Всё, что она замечала за собой прежде, нервировало Женю, но то, что она утратила бдительность, было по-настоящему недопустимо. Увидев перед собой Есеню, она почувствовала острый приступ вины. Несмотря на свой разговор с Павлом, она так и не решила, как ей стоит поступить: открыть Есене правду об убийце её матери или сохранить эту страшную тайну при себе. Но легко было раздумывать, пока Есеня была где-то далеко, а когда она предстала перед ней, Женя остолбенела, как будто разрешить эту дилемму прямо здесь и сейчас было жизненно важно. Похоже, она продержала Есеню достаточно долго на пороге распахнутой двери, лихорадочно решая, как поступить, потому что Стеклова вопросительно изогнула бровь и бросил подозрительный взгляд вглубь лофта. - Всё нормально? - Что ты здесь делаешь? - Ты не одна? – Есеня неловко переступила с ноги на ногу. Безусловно, она знала о связи Жени с монахом, но одно дело просто знать, и совсем другое дело – застать настоятеля монастыря у любовницы. - Одна, - быстро ответила Женя. Неловкое молчание не было для них обеих чем-то новым, но сейчас между ними было, казалось, ещё больше напряжения. Причём исходило оно от Жени в основном, и Женя забеспокоилась, что Есеня что-то заподозрит. Ведь несмотря ни на что, Есеня не была просто наивной глупышкой – иначе бы она не попала в поле зрения её отца, не стала бы стажёркой Меглина, притом весьма успешной. А Женя попросту не знала, как вести себя с Есеней теперь, когда она знала страшную тайну отца. Она посторонилась, давая Есене пройти, выигрывая себе доли секунды, которые, она знала, всё равно её не спасут. Есеня, видно, насторожившаяся ещё больше от напряжённого молчания, которым окутала её Женя, не без подозрения осмотрелась. Потом повернулась к Жене, всматриваясь в её лицо, явно ища в нём признаки употребления наркотиков, и Женя обрадовалась, что даже капли спиртного сегодня в рот не брала, не говоря уже о морфине. В какой-то момент Женя даже пожалела об этом, потому что гневная отповедь и нравоучения Есени хоть и разозлили бы её, зато увели бы её от мыслей о неразрешимой дилемме. - Я невовремя? - Ну-у-у… Вообще-то я кое-кого жду. – И Женя бросила очень красноречивый взгляд на часы. К её огромному сожалению, до предполагаемого прихода Павла оставалось ещё достаточно много времени. От Есени это не укрылось. Она многозначительно подняла брови, и Женя почувствовала, как в глубине её души шевелится раздражение. Уж от Есени она не собиралась выслушивать советы на счёт своей личной жизни: амурная связь Есени с Меглиным едва ли была образцом для подражания, так что не ей бы укорять в чём-то Женю. Хотя, если уж слишком придираться, то служебный роман пусть даже с человеком на двадцать лет старше и слегка не в себе был делом более привычным и заслуживающим понимания, чем страстная связь с монахом. - Кажется, ты чувствуешь себя… хорошо, - неуверенно сказала Есеня. – Несмотря ни на что. Несмотря на то, что разрушаешь человеку жизнь. Несмотря на то, что почти наверняка разрушишь свою жизнь – то, что от неё осталось. Несмотря на то, что единственным несомненным итогом этой связи будет боль, в которой утонут оба. Несмотря на то, что у вас нет совершенно никакого будущего. Несмотря на то, что даже полусумасшедший стареющий бывший алкоголик и наркоман в перспективе выбор лучше, чем человек, обвенчанный с церковью. - Да,- отрезала Женя, - я чувствую себя хорошо. Почти не пью. Давно не употребляла. Курю только много, но от этого уж никуда не деться. – Она театрально развела руками. – Должно же у человека остаться хоть какое-то удовольствие. - М-м-м… да. - Тебя Меглин прислал? – резко спросила Женя. Самолично отец перестал заходить к ней так часто, как делал это прежде… после своего «воскрешения». То, что он не одобряет её связи с отцом Павлом, было слишком очевидно, так что, вероятно, для поддержания нового для себя образа карикатурно-заботливого отца Меглин стал показываться в лофте редко, как будто не желая застать дочь с грешником. Женя бы посмеялась над этим идиотизмом, если бы этот демарш Меглина не вызывал у неё такое раздражение. На её взгляд было слишком поздно изображать из себя примерного родителя после того, как он научил её стрелять, не бояться крови, показал путь в совершенно не женский мир криминала, а затем – силу наркотиков, и, в конце концов, взял и умер вопреки её мольбам, а потом воскрес и явился к ней в дом, как ни в чём не бывало. - Нет, - просто пожала плечами Есеня, - просто мы давно не виделись, - сказала она. Женя хмыкнула. Как будто они были закадычными подругами и вдруг перестали пить кофе по пятницам. Как будто последние несколько месяцев Есеня заглядывала к ней не только для того, чтобы убедиться, что Женя ещё не сдохла от передоза или не сошла окончательно с ума. ­- Я хотела у тебя спросить… - Есеня выглядела неуверенной, что  в последнее время с ней случалось нечасто: обычно она вела себя так, словно её мнение о том, как Женя должна жить, было единственно верным. – Ты счастлива? Она прищурилась. - Какая тебе разница?! - Я просто… - Да, знаю я… - Рука Жени сама собой потянулась к сигаретам. Не то чтобы она ждала от Есени понимания… она хотя бы надеялась, что хотя бы Есеня не станет читать ей нотации. В конце концов, именно то, что Есеня избрала такой путь для её исцеления, и привело её в постель к священнику… или его в её постель? Какая разница, если на Есене лежала определённая вина в том, что произошло? – Как и Меглин, ты скажешь сейчас, что Павел рано или поздно поймёт, что его призвание быть священником, настоятелем монастыря гораздо важнее моей персоны, и бросит меня, возненавидит меня, а я сопьюсь и умру от передоза! – на последних словах она уже почти кричала, нагнувшись к Есене через стол, сжимая в пальцах тлеющую сигарету. Она сжала руку так сильно, словно сдерживалась, чтобы не вонзить горящую сигарету Есене в лицо. Есеня, судя по всему, опешила. На всякий случай отстранилась, но Женя наклонилась вслед за ней, не разрывая зрительного контакта, словно от этого зависела вся её жизнь. На миг Есеня сжалась – Женя отчётливо увидела это и отчего-то внутренне возликовала, словно это был преступник, которого требовалось вывести на чистую воду – но тут же снова выпрямилась. Страх едва заметно мелькнул в тёмных глазах, но сказалась выучка Меглина, и сила воли возобладала над инстинктами Стекловой. Несколько секунд они сидели неподвижно друг напротив друга, будто первая, кто шевельнётся, проиграет что-то очень важное. Сигарета Жени догорела, она с раздражением отбросила окурок, испачкав пальцы в пепел, и потянулась за другой. Есеня едва заметно выдохнула. - Я вовсе не это имела в виду. - Да ну?! – с издёвкой спросила Женя. - Хотела поинтересоваться, как ты справляешься… с любовью. Жене показалось, что она ослышалась. - Что?! - Ну ведь ты любишь Павла? Как ты справляешься с тем, что стоит между вами, с неодобрением отца?.. Женя кивнула на сигарету, оглянулась на шкаф, в котором хранились неприкосновенные запасы алкоголя. Что за беда, если в последний раз она обращалась к ним… достаточно давно? - Не понимаю, почему тебя это интересует. Не понимаю, какая тебе разница. Это что, какая-то новая форма психологической игры? Новый способ вылечить меня? Бергич посоветовал? Так вот, запомни: я в этом не нуждаюсь. Теперь – меньше всего. Есеня нервно хмыкнула. - Даже не представляю, какими странными тебе кажутся мои вопросы… - Да уж. Мы с тобой вроде не из тех девчонок, которые обсуждают парней, правда? Особенно когда твой парень – мой отец. Не уверена, что хочу знать подробности, даже если ты хочешь со мной поделиться ими. - В этом-то и дело, - вздохнула Есеня. – Кажется, всё против того, чтобы мы с Меглиным были вместе. Его прошлое, его болезнь, моя роль в том, что произошло в прошлом году… не уверена, что он однажды забудет о том, что я пыталась его убить, даже если он сам меня об этом просил. Мой отец… передать не могу, насколько он против… - Он просто разумный человек. -… да и ты, кажется, не в восторге. - Это точно. Она затянулась и с наслаждением выпустила струйку дыма изо рта. Есеня молчала. Похоже, она сказала всё, что могла, и теперь ждала от Жени ответа. И намерена была его получить во что бы то ни стало. Меньше всего на свете Жене хотелось говорить на эту тему, сравнивать свои отношения с Павлом   отношения Есени с Меглиным, вообще думать об их отношениях, думать о своих отношениях. Пока она лишь плыла по течению, поддавалась своим чувствам и ничего больше, она ощущала смутное подобие покоя и устроенности, и этого ей хватало, чтобы почувствовать себя почти счастливой; стоило только задуматься обо всём происходящем, как вихрь сомнений поглощал её, и тревоги, немного отступившие с появлением в её жизни Павла, снова одолевали. - Всё дело в том, - докурив и потянувшись за следующей сигаретой под неодобрительным взглядом Есени, она прервала затянувшееся молчание, - что ты рассчитывает на «долго и счастливо», во всяком случае настолько, насколько это вообще возможно с таким человеком, как мой отец. И ты хочешь знать, что тебе нужно сделать, ты хочешь знать, как жить с этой любовью месяцы и годы, как не потерять остальных дорогих тебе людей, которым всё это не очень-то нравится. У меня же нет таких забот, вот и всё. Я и не парюсь, - развела руками Женя. - То есть как это? – изумилась Стеклова. - Очень просто: если вы с отцом думаете, что я сама не знаю того, что вы мне пытались вдолбить в голову много раз, то вы считаете меня совсем идиоткой, наивной, к тому же. Я понимала это с первого дня. Отец Павел тоже, но если о нашей связи станет известно в его кругах, это будет стоить ему сана, места, всего того, что он так любит. Чего не скажешь обо мне: все лишь покрутят пальцем о виска, но не более. Поэтому мне можно не заботиться о том, что кто о нас подумает, потому что через некоторое время никаких «нас» не будет. Она проговорила это спокойно, будто на самом деле отношения с Павлом ничего для неё не значили. На самом деле, это было не так, но какой смысл в бессмысленных надеждах? Они всё равно не сбудутся, а она лишь растравит себе душу, и в конце концов ей будет ещё больнее, чем могло бы быть. - Ты говоришь об этом с таким спокойствием, - покачала головой Есеня, – мне бы у тебя поучиться. - Не стоит. Никому не нравятся бессердечные девушки, Есеня. - Ты не такая. - Такая, - отмахнулась от неё Женя, - иначе нельзя. Мне кажется, правда, что я тебе ни капельки не помогла. Есеня слабо улыбнулась. - Пожалуй. Разве что я поняла, что ситуация у меня не так уж безвыходна. - Определённо. Разговор зашёл в тупик, и больше у Есени явно не было никаких идей для того, чтобы поддержать беседу, даже если ей этого хотелось. С едва заметной неохотой она поднялась со своего места и направилась к выходу. Женя пошла следом за ней, собираясь покрепче запереть дверь и не впускать никого, кроме Павла. По правде сказать, Есеня так разбередила её раны, что она и его сейчас была не слишком-то рада видеть. Больше всего ей хотелось бы сейчас остаться одной, запереться и добраться до заветного тайника с морфином. Под кожей зародился знакомый зуд, ещё слабый, но обещавший перерасти в чувство мучительной потребности. Женя дёрнула головой, будто отгоняя невидимую муху, надеясь, что Есеня не заметила этого движения. Она попыталась задвинуть мысли о морфине в самый дальний угол своего сознания. Нельзя, чтобы Павел видел её такой снова… Он должен думать, что она исцелилась, что он исцелил её… Если он поймёт, что всё было напрасно, что её зависимость никуда не делась, и что её спасение – не он, а наркотик, он уйдёт. Женя знала, что он уйдёт и так, но не была готова к тому, чтобы это случилось прямо сейчас. Уже взявшись за ручку двери, Есеня остановилась, обернулась и спросила: - Меглин говорил, ты расследуешь какое-то старое дело? Я рада, что ты хочешь вернуться к работа, пускай пока и так. И как, удалось что-нибудь найти? Её интерес был живым, настоящим, Есеней явно двигали лучшие чувства, но у Жени моментально пересохло в горле. Сказать правду она Есене не могла, а ложь бы та сразу почуяла. К тому же, у Стекловой были все возможности проверить правдивость её слов, если бы ей захотелось. Поняв, что молчит дольше, чем допустимо в подобной ситуации, Женя быстро проговорила: - Старое безнадёжное дело, Есеня. На нём уж точно авторитет для твоего отца не заработаешь. Я долго билась над ним, но только за тем, чтобы понять, что это конкретный висяк. Да и если бы я узнала, кто это, наверняка он уже умер. Слишком давно это было, Есеня, не стоит и разговоров. Она затаила дыхание, выжидая секунды, когда Есеня поверит ей – или нет. Похоже, поверила, потому что просто пожала плечами. - Мне жаль, что всё вышло так. - Может быть, твой отец возьмёт меня на работу снова, даже несмотря на провал. Есеня ушла, а Женя быстро закрыла дверь на дав замка и прижалась спиной к двери. Сердце гулко стучало в груди, тело требовало наркотик со всё возрастающей силой. Как она могла подумать, что сможет всё рассказать Есене? Сейчас казалось, что худшей идеи ей ещё в голову не приходило. Так же сильно, как ей когда-то хотелось открыть правду Есене, сейчас она надеялась, что эта правда никогда не всплывёт. Пусть она признала ложное поражение, зато Есеня будет продолжать жить в своём более-менее счастливом мире. А Женя просто пронесёт в себе эту тайну, как терновый венец.

***

Они будто сговорились. Сперва Есеня, потом отец, явившийся, как только Павел уехал к себе. Специально ли Меглин выжидал, пока тот уйдёт, или случайность привела его в лофт так вовремя, Женя не знала, но столь скорый после визита Есени визит отца дал пищу её подозрительности. Так же они кружили вокруг неё, как стервятники, когда ей было плохо, но это хотя бы можно было объяснить беспокойством, а чего они хотели от неё сейчас? Ответ был слишком очевидным и не нравился Жене совершенно: они оба ждали, пока она сорвётся, и снова наступит кризис. Как будто их присутствие могло бы что-то исправить. Наоборот, оно всё только портит. Когда всё станет совсем плохо, лучше всего для неё будет запереться здесь одной и добраться, наконец, до своего тайника. Только это сможет хотя бы немного удержать её на плаву, а не неискренние изъявления сочувствия от людей, едва сдерживающихся, чтобы не сказать «я же говорил, что так и будет, чего ты ждала?». Но прямо сейчас её отец, судя по всему, твёрдо решил испытывать её терпение. Одним лишь взглядом он выводил её из себя, потому что Женя отлично читала в его глазах, что именно он хотел ей сказать. Похоже, однако, что он не собирался останавливаться на этом, а собирался со всей присущей ему прямотой обсудить то, что его волновало – и то, что было так болезненно для Жени. Он усмехнулся, закуривая от предложенной ею зажигалки. Усмехнулся недобро, как если бы заносил кулак для удара. Немногие могли заметить тот миг, когда Родион Меглин собирался нанести удар, но она могла. И насторожилась. Её открытая на несколько мгновений душа была слишком хорошей целью. Определённо, связь со священником, от которого не стоило ждать внезапного предательского удара, сделала её мягче, усыпила её осторожность. Как будто она позабыла, что на свете кроме подобных Павлу людей существуют ещё такие, как её отец. Определённо, привязанность – она не собиралась употреблять глупое слово «любовь», в которое не верила – делает человека слабее и уязвимее, чем любой наркотик. - Мы с тобой оба знаем, что рано или поздно это закончится. Ты сорвёшься, а он… Он выберет не тебя, а своё призвание, и ты это знаешь, а с чем останешься ты? Я слишком хорошо тебя знаю, Жень, чтобы понимать, что для тебя вас связывает не только лишь постель. Она хмыкнула, скрестив руки на груди. Он давно научил её отвечать вызовом на вызов. - А для него, по-твоему, существует только постель?  Она не могла поверить в это. Не стала бы, даже если бы он повторил ей это тысячу раз. Она ведь видела глаза Павла. Совершенно невозможно так смотреть на человека, если с ним связывает лишь похоть. Она чувствовала его прикосновения. Разве можно так касаться, когда плевать? Женя была уверена, что видела человеческую со всех сторон, во всех её ипостасях. Разве она не признала бы её, если бы столкнулась лично? Меглин выдержал почти театральную паузу и пожал плечами. - Сейчас, возможно, нет. Но мы оба с тобой понимаем, что сейчас ты для него – экзотика. Заблудшая душа, которую нужно спасти. В то же время, он наверняка раньше не имел дело с девушками, похожими на тебя: сильными, дерзкими, то и дело бросающими вызов мужчинам и вообще всему миру. И тьма, Женя… Она ведь привлекает, притягивает. – Он грустно улыбнулся, и Женя поняла, что отец говорит не только о ней, но и о себе. О себе и Есене. – Но тьма уродлива, и рано или поздно это становится заметно. А когда это становится заметно, люди уходят, - со знанием дела сказал он. Он был прав. Тысячу раз прав. Каждое слово Меглина отзывалось в ней неприятным, тяжёлым согласием. Она с самого начала знала, что рано или поздно это случится: Павел разглядит её, как следует, поймёт, что она не дева в беде, а самое настоящее чудовище, и отвернётся от неё; или ему просто наскучит играть в спасителя, как и ей наскучит притворяться той, кем она не является, ну или физиология возьмёт своё, и она не сможет больше сдерживаться от пагубных привычек. Но впервые в жизни она, всегда смело и с вызовом смотревшая даже самой жестокой правде в глаза, не захотела её принимать. Просто не было сил. - Что если ты не прав? – с вызовом спросила она, вздёрнув подбородок. Её отец смотрел на неё спокойно и с жалостью, чего она особенно не могла вынести. - Я прав. И ты это знаешь. Можешь прятаться за ложью, сколько угодно, но всё случится именно так, как я и говорю. Не понимаю только, почему ты лжёшь и самой себе, и ему. Думаешь, ложью сможешь сохранить то, что имеешь? Гнев обжёг её изнутри. - Ты говоришь мне о лжи?! Если ты считаешь, что глупо и бесчестно «прятаться за ложью» и пытаться с помощью вранья сохранить то, что имеешь, почему ты не расскажешь Есене правду? Почему не расскажешь, что это ты убил её мать?! Между ними повисла такая острая тишина, что ею, казалось, можно убить. Тёмные глаза Меглина сверлили её пытливым, едким взглядом, и на миг Жене стало даже страшно. Она видела такой взгляд у отца не раз и не два… перед припадками или перед тем, как он пускал в ход свой перочинный нож… Но никогда он не смотрел так на неё. Потом он тихонько засмеялся. - Туше. Иногда я думаю, что знаю тебя, как облупленную, но ты всё равно умеешь меня удивлять. И как ты узнала? Хотя Женя и знала, что он не будет отпираться ни секунды, это всё же удивило её. Она пожала плечами. Интуитивно пройдя по следу и добившись правды, теперь она сама не знала, как сделала это. - Все сложные и безнадёжные дела рано или поздно достаются тебе. А в этом деле не было ни следа твоего присутствия, за все эти годы ты не притронулся к делу Веры Стекловой, и это было настолько заметно, что как будто кричало «Это он!». К тому же, ты практически не притрагиваешься к огнестрельному оружию, хотя стреляешь великолепно – ведь это ты научил меня стрелять. А сам стрелял едва ли и пять раз на моей памяти. А я знаю, что ты поступаешь так, если что-то очень сильно тебя потрясло. А ведь тот случай тебя потряс, верно? Ты хорошо знал Веру Стеклову, она была женой твоего друга, у неё была дочь одного возраста с твоей, и ты не мог не сожалеть о том, что сделал, даже если ты сделал это из милосердия. Признаюсь, если бы я не знала тебя так хорошо, твои привычки, я бы ни за что не догадалась. Вы этом деле так мало следов, за которые можно было бы ухватиться… Слишком мало, чтобы это не казалось подозрительным. - Слишком мало следов… - протянул он, - и всё же ты догадалась. Женя пожала плечами. - Ну, я же всё-таки твоя дочь. Так что там на счёт лжи? Напомню, что Есеня пришла к тебе, чтобы ты помог ей найти убийцу матери… Можно сказать, у неё тоже есть… чуйка. Не так ли? Пришла прямиком к нему. - Расскажешь ей? – спросил Меглин просто, будто это не имело для него никакого значения. А может, и не имело? До появления Есени в их жизни для Жени было само собой разумеющимся, что её отец – эдакая машина для раскрытия преступлений, не более того. Даже его отцовские чувства к ней выражались, прежде всего, в том, что он научил её стрелять, разгадывать головоломки, находить дорогу по весьма запутанным следам и не бояться смерти и крови; в остальном, казалось, Родион Меглин не нуждался ни в ком, ни в одной живой душе рядом. Может быть, он до сих пор был таким, а Есеню рядом с собой просто терпел – чьё самолюбие не потешит благоговение красивой и богатой девушки? Может, ему безразлично, будет ли теперь Есеня смотреть на него не с восхищением, а с отвращением? В какой-то миг она полагала, что её ответ будет зависеть от его ответа. Если он покажется ей хладнокровным, как прежде, она с радостью откроет Есене правду, чтобы без зазрения совести избавить Есеню от этого человека, вовсе не достойного её. Но секунды бежали, он молчал, а потом Женя совершенно неожиданно для себя, но абсолютно твёрдо и определённо сказала: - Нет. В тёмных глазах мелькнуло удивление. Очевидно, он ожидал, что она сдаст его с потрохами. Хорошенького же он мнения… С другой стороны, всего несколько мгновений назад она действительно собиралась сделать это безо всякого зазрения совести. Но намереваться сделать что-то не слишком хорошее – это одно, а вот обнаружить, что именно этого от неё ожидал другой человек – совсем другое. Пакостный привкус остаётся, душок неожиданно сильного разочарования. Наверное, что-то подобное рано или поздно произойдёт и с Павлом: однажды она обнаружит, что он был о ней худшего мнения, чем ей хотелось бы, и это разобьёт ей сердце, несмотря на то, что она именно такая. - Почему? – спросил он всё так же спокойно и бесцветно. Как будто бы даже если бы Женя сейчас сломала бы всю его жизнь, отвратив от него единственного человека, которому Меглин был дорог безо всяких условий, ему было бы всё равно. Почему? Почему?! От этого вопроса она поморщилась; по-детски защипало в носу, как будто она вот-вот собиралась расплакаться, как в детстве, от обиды. Он научил её не плакать, а бить, желательно, на упреждение, нанося обидчику удар прежде, чем смогут ударить её. Потом она едва не вспылила. Она могла ещё всё отыграть назад и рассказать Есене обо всём, открыть ей глаза… Зачем он дразнит  её своим показным – или нет? – безразличием? Её знание – как занесённый для удара кулак, ещё секунда – и удар не остановить, ничего не исправить. А потом поняла, что попросту не хочет. Все её намерения оказались глупой бравадой, ведь на самом деле она знала, что если Есеня оставит его, это убьёт его. Теперь уже окончательно и бесповоротно, и чуда больше не случится. Никакого счастливого воскрешения. А Женя слишком хорошо помнила, как тяжело ей дались эти проклятые месяцы без Родиона Меглина – и непрестанно грызущее, отчаянное чувство вины. А ведь тогда она всего лишь промолчала, всего лишь помедлила, всего лишь позволила… Её вина была только в бездействии, только в том, что она не отняла у Есени нож, не всадила этот нож в сердце самой Есене вместо сердца отца. Что же станется с ней, если она не просто промолчит, а сама станет главной причиной того, что с Родионом Меглиным будет покончено раз и навсегда? Весь морфин мира тогда не поможет ей забыться. Тогда, год назад, она промолчала, и её отец погиб – пусть и на несколько месяцев. А сейчас ей стоит всего лишь промолчать, чтобы спасти его. - Потому что я не могу потерять тебя. Снова. – И это снова прозвучало жалко, по-детски, наверняка не тронуло его и настолько не соответствовало ей самой, насколько только возможно. А последнее слово Женя и вовсе произнесла так тихо, не громче вздоха… но знала, что Меглин услышал. - Едва ли это случится. – Ни голос его, ни один мускул на его лице не дрогнул; положительно, её отец, как всегда, владел собой гораздо лучше Жени. – Срок давности по этому убийству, как ты прекрасно знаешь, давно истёк. Кроме того, вряд ли Андрей станет давать делу ход после стольких-то лет. Не думаю,что он снова хочет ворошить всё это, страдать сам и заставлять страдать Есеню… - Я не об этом, - отмахнулась Женя. Как всегда, её отец был прагматичен донельзя, в то время как она сама снова почему-то думала о чувствах. – А о том, что подумает и почувствует Есеня, когда узнает. Несмотря на то, что она любит тебя, - и вот тут-то он вздрогнул, а она обрадовалась, что смогла-таки пробить брешь в его идеальной броне, - вряд ли она сможет оставаться с убийцей своей матери. И хотя она пришла к тебе, чтобы найти того, кто убил Веру Стеклову, это знание вряд ли принесёт ей удовлетворение. Она уйдёт – ты погибнешь. Это ясно, как белый день. И она станет страдать от этого не меньше, чем если бы осталась с тобой, делая вид, что ничего не случилось. Странная штука любовь, да? Странная и страшная… Так зачем всё это? Зачем мне ломать жизнь тебе и Есене, доламывать, сообщая правду, которая, похоже, никому не нужна. К тому же, Есеня вроде как мне подруга, а где-то я слышала, что дружба не предполагает причинения боли своему другу. Во всяком случае, сознательно. Наверное, то же касается и дочерней любви. Будет это мой терновый венец… Очередной. И я буду его нести. Помолчав, Меглин сказал: - Ты хороший следователь. Гораздо лучше меня. И  хороший человек. Я бы не смог вот так… для меня всегда победой было только полное уничтожение виновного, если не физическое, то я хотя бы должен был лишить его всякой надежды на счастье, на прощение. Я бы не смог отступиться… - Просто по другую сторону этого успешно раскрытого дела никогда не стоял твой близкий человек. Да и кто тебе сказал, что я смогла? Он нахмурился, глядя на неё. - Ну, ты только что сказала… - Я действительно ничего не расскажу Есене и, тем более, кому-то ещё, кроме неё. Если уж кто-то и должен знать об этом, то только она. Но нужно ли это, если сломает жизнь и тебе, и ей? Нет, не нужно. Я понимаю это, и поэтому для всех имя убийцы Веры Стекловой так и останется тайной. Но если ты думаешь, что я делаю это только по доброте душевной, ты жестоко ошибаешься. И я уверена, что когда-нибудь я пожалею о том, что не довела дело до того конца, о котором ты говоришь. До этой секунды Женя не была вполне уверена в своём отце: всё-таки Родион Меглин отлично умел скрывать свои чувства, а болезнь ему в этом прекрасно помогала; чёрное в нём легко могло оказаться белым, и наоборот. Она думала, что для него действительно важно, чтобы Есеня сохранила о нём только доброе мнение, но на деле могло оказаться и так, будто он только проверял её. Но присмотревшись, Женя поняла, что для него действительно было очень важно, чтобы Есеня ничего не узнала. Он бы понял, если бы Женя рассказала – в конце концов, он сам учил её доводить дело до конца, а единственно правильным завершением любого расследования было разоблачение преступника. Но Меглин не хотел этого. Как ни удивительно, он хотел сохранить свои отношения с Есеней. И это показалось Жене добрым знаком. Хотя бы один из них получал надежду на нормальную жизнь.

***

Осторожно, стараясь не разбудить спящего Павла, Женя выбралась из-под одеяла, на цыпочках прокралась по холодному полу к ванной. Отцовская рубашка куда-то задевалась, найти её в темноте не представлялось возможным, и Женя натянула майку до самых бёдер и обхватила себя руками, чтобы сохранить последние крохи тепла. Её била дрожь, но она знала, что эта дрожь не имеет ничего общего с ночной прохладой; даже зубы начинали потихоньку стучать. Женя сжала кулаки так сильно, что ногти больно врезались в кожу ладоней. Она так хорошо знала эту дрожь… Выходит, не было лекарства от ужасной зависимости? Ни любовь, ни объятия Павла не помогали, не спасали – только отсрочили ломку, и теперь она обрушилась на неё с удвоенной силой, которую она едва ли была способна выдержать. Или дело было всё-таки в захлёстывающем, сбивающем с ног чувстве вины? При свете дня, пока она смотрела в глаза Есене или отцу, она была готова поверить, что способна скрыть известную ей тайну и не мучиться угрызениями совести. Ночная же тьма это заблуждение развеяла без остатка. Её долг был в том, чтобы рассказать Есене всё, что она знала. Целью её жизни было наказывать убийц и насильников, собственно, это было единственное, что она умела – и она наступала на горло своим инстинктам, скрывая то, что ей известно. Она делала это ради отца, ради счастья, которое было ему как будто нужно, но одновременно она предавала Есеню, которая была добра к ней… в её собственном понимании, конечно… во всяком случае, она пыталась. Предательство и грызущие неудовлетворённые инстинкты против верности человеку, который, быть может, и не стоил её… Она вовсе не была уверена в том, что именно перевесит. Плохо пригнанная плитка в полу под ванной легко сдвинулась, Женя просунула руку в дыру в полу, изогнувшись в три погибели. Совсем недавно, уверенная, что Меглин не слишком доверяет влюблённости как лекарству от наркомании, она перепрятала морфин, перстав использовать все известные отцу тайники. Не ожидала она, что он понадобится так скоро… Но чтобы пережить эту ночь, полную сомнений и мук совести, ей требовалось нечто большее, чем мужские объятия. Нечто более верное, испытанное… Её ложь стала её терновым венцом, и теперь он невыносимо сжимал её голову, и боль струилась сквозь неё до самых кончиков пальцев рук и ног. Иисусу повезло: он умер довольно быстро, и шипы венца перестали беспокоить его. Жене же предстояло ещё помучиться, поэтому ей нужна была вся помощь, которую она могла получить. Даже если источник её был в маленькой стеклянной ампуле.