Семья Шпионов

Порко Галлиард был красивым мальчиком. Сколько он себя помнил, все кругом только так о нем и отзывались — от собственных бабушки с матерью до всех девчонок и даже материных подруг. Порко, впрочем, слыша эти слова в свой адрес, научился сохранять достаточно безразличное, даже слегка презрительное выражение лица: мол, нашли, что обсуждать — его удачно вылепленную мордашку, м-да! Однако ему, конечно, это было лестно. Высокий, стройный, с густыми волосами и обаятельной мальчишеской улыбкой, он с детства, сквозь юношеские годы и до взрослого возраста пронес красоту, наделенную свойством с каждым годом раскрываться только ярче. Отражение в зеркале доставляло ему самому столько удовольствия, что Порко верил: он был, есть и будет хорош с лица всегда. И он был. И, если считать за настоящее сегодняшний день, то, технически, он как бы почти все еще таков и есть. Но будет ли он красив завтра? Что ж… Если заживет фингал, и на пару порезов осторожно наложат швы, и тот зуб, что почти, кажется, выбит, вырвать с корнем, вставить имплант, дать ему прижиться, подождать, пока спадет припухлость со щеки… Да, верно: надежда есть. — Я не знаю, где он! Звон от размашистого удара ладонью сотряс гулкий воздух ангара. — Я тебя еще раз спрашиваю, — раздался тихий, до ужаса нейтральный голос. — Где он? — Да я не знаю, не знаю я! — отчаянно выкрикнул Порко, крепко-накрепко привязанный к стулу — руки сзади сцеплены наручниками, ноги скованы кандалами; из носа и рта бегут ручейки крови. — Я клянусь тебе, я не… Еще один удар, на этот раз кулаком, пришелся по скуле. Из Галлиарда вырвался стон: да, надежда теплится! Только бы прекратили его бить так, что в глазах темнело — да и кто его бил вообще? Рассмотреть ничего невозможно, не то отсаженный мужик, не то какая-то припизженная баба. Росту хватает, удар тяжелый. Профи. Порко не знал, как долго это продолжалось. И, хотя в мыслях мелькали родные и близкие, подбадривающие его глупыми комплиментами, толку от которых, впрочем, еще меньше, чем от его смазливого личика, на нем оставалось все меньше и меньше живых мест. Ребра точно сломаны, и каждый вдох и выдох отдает болью; в районе левой голени сидит пуля; правый локоть выбит; с рассеченного лба с прилипшими к нему густыми темно-русыми волосами стекает вниз, по правому глазу, обильная струя крови, мешая видеть. По несчастливому стечению обстоятельств, у Галлиарада была диагностирована амблиопия, и глазом, который в зрении практически не участвовал, был именно левый. Поэтому он даже не мог толком разглядеть того, кто выбивал из него дух с такой заботой и таким бессердечием: перед ним плясала только залитая черным тень в рассеянном сумрачном свете пространства. — Я тебе что хочешь расскажу, — простонал Галлиард, чувствуя, как слезы, струящиеся из глаз против воли, против гордости, против чувства собственного достоинства, обжигают глаза и окровавленные щеки. — Но рассказать могу только то, что знаю! Мужик, поверь мне, пожалуйста, поверь: я не знаю, где мальчишка! Еще один звонкий, меткий шлепок по лицу — на этот раз тонкой кожаной перчаткой. — Не надоел этот цирк? — процедил мучитель сквозь зубы. — Говори. — Я не знаю! Еще один удар. — Не знаю! Не знаю, не зна… Порко понял, что произошло, только тогда, когда снова пришел в себя, чувствуя тупую, ноющую боль в затылке: сильные руки в черном поднимали опрокинутый ударом бешеной мощи стул с бетонного пола. Били по-прежнему кулаком: изо рта хлестал кровавый фонтан. Только снова оказавшись в вертикальном положении, Галлиард внезапно осознал, что кровь идет не просто потому, что его ударили: ему-таки выбили расшатавшийся зуб, прихватив за компанию плотно сидевшего рядом пассажира, и разорвали губу. Боль была такой сильной, что, парадоксально, он почти перестал на нее реагировать. Но она не собиралась утихать. А его собирались продолжать бить. — Я НЕ ЗНАЮ! — выкрикнул Порко, закрывая глаза от усталости и боли. — НЕ ЗНАЮ, ГДЕ ОН! СКОЛЬКО РАЗ МНЕ ЕЩЕ ПОВТОРИТЬ?! «Не знаю, не знаю!» — волна эхо его голоса пронеслась по ангару и растворилась в его глубине, глухо ударяясь о стены и потолок. Когда звук оказался поглощен временем, внезапно стало очень тихо. Галлиард открыл глаза, но ничего не увидел: пелена крови, покрывавшая здоровый глаз, заставила темные ресницы склеиться. Он знал, что его мучитель здесь, рядом: слышал его присутствие не ушами, а кожей, напрягаясь в шее, ожидая следующего удара. Раздался легкий шорох. За ним раскаленного виска коснулся идеально круглый, по-извращенному приятно прохладный и нежный поцелуй металла. И с тем, как замерло сердце, над самым ухом раздались тихий щелчок и такой же голос: — Я спрошу в последний раз. Мне не хочется разводить здесь беспорядок, простреливая тебе колени. Но из-за твоей неразговорчивости все вокруг и так изгажено кровавыми плевками. Понимаешь, к чему я?.. Кивни, если понимаешь. Последовала секунда, за ней потянулась медленная вторая. — Мне нечего терять, — выдавил Порко, наконец, чувствуя в груди предательский укол самообмана и боли о жизни, которую прожил и не прожил. — Я не боюсь смерти. «Смерти не боюсь, — подумал Порко. — Боюсь времени, которое отделяет меня от нее». — Ты все-таки меня не понял, — голос звучал чуть-чуть раздосадовано. — Кто сказал хоть слово о смерти? Порко нервно сглотнул. — Ты не сможешь пытать меня вечно, — нашелся он. — Я могу умереть от болевого шока или кровопотери. И ты ничего от меня не добьешься. — Когда умрешь, тогда и умрешь. Но до той поры я буду тебя истязать. Какое колено готов пожертвовать первым? — Мне все равно. Делай, что хочешь. Мучитель приставил дуло пистолета к левой коленной чашечке, надавил, потом стал водить по нему дулом кругами. Пот без устали стекал с шеи Галлиарада по позвоночнику. — Пять, — произнес голос бесстрастно. — Что? — растерялся Порко. — Четыре. — О чем ты? — паника стала заполонять сознание. — Три. До него дошло. — Два. Сердце застучало в горле, все внутренности скрутились в лоскутный ком, взобрались наверх, к сердцу, а потом, расплетая руки, расставляя их в стороны, хорошенько разбегаясь, спрыгнули: свободное падение, будь что будет, дальше — хуже. Порко не отдавал себя отчета в том, что происходит с его телом: он, все его существо, сосредоточился в одной только горящей, облитой бензином мысли, пульсирующей где-то в воздухе обведенными неоном буквами: «как же мне страшно». Перед глазами внезапно замелькали лица — Галлиард думал, что такое только в кино бывает: брат, мама, Пик… даже каменная рожа скота Брауна нарисовалась в памяти. «Ты-то мне здесь за что? — тоскливо подумал Порко. — Отвалишь ты от меня когда-нибудь или как?..» — Один. Пленка воспоминаний подошла к концу. — Подожди-подожди-подожди! — Порко дернулся, и из него вырвалось неосознаваемое, необъяснимое, отчаянное, мигающее зеленым, и желтым, и красным, пропитанное ужасом, потом, пропитанное и кровью. — Подожди, подожди, пожалуйста, подожди. Я тебя умоляю… Палец замер на курке. — Ты хочешь что-то мне рассказать? — спросил ровно голос. Раздался всхлип. За ним — давление глушителя на колене. — Да или нет? Отчаянный плач. «Сука», — загорелось в мозгу Порко. Выстрел. — А-а-а-а!!! — раздался ничем не прикрытый вой. — Гос-с-споди!.. Ослепляющая вспышка раздалась под самыми веками и отказалась угасать. Казалось, что прошли часы, но, конечно, растяло лишь несколько секунд; ощущение времени начисто стерлось из памяти и сознания Порко волной невыносимой боли, трепещущей под самыми веками, в сердце, в кончиках пальцев на ногах. Кровоточащая стопа с засаженной в нее пулей горела огнем. — Ты хочешь еще одну? — голос оставался нейтральным, каким-то неживым, нечеловеческим. — Нет! — выкрикнул, глотая слезы, кровь и сопли, Галлиард. — Есть, что сказать мне? — Да! — склоняя голову, он позволил признанию вырваться из груди. Было очень больно. Очень тяжело. Очень страшно. «Сука, сука, сука! Блять, блять, блять, блять, бля…» — Говори. Или мне снова посчитать, чтобы тебя мотивировать? — Не надо! — взмолился Порко; инстинкт самосохранения захватил его тело и заставил рот говорить. — Пожалуйста, не надо… — Кончай, — оборвали его. Повисла тишина. — Я не понимаю, у тебя сотрясение? — голос казался и удивленным, и не удивленным одновременно. — Где он? Три… Всхлип. — Прости… — проговорил теперь рваными, но еще этим утром так красиво очерченными губами Порко. — П-прости, очень нервничаю…. Н-не могу перестать думать о б-боли и начать г-говорить п-по делу… — Понимаю. Дыши глубже. Дыхание Галлиарада осталось поверхностным. — Тебе что было сказано? — звонкая пощечина откинула голову вбок. Странно, но это имело отрезвляющий эффект. — Вдох! — скомандовал голос — впрочем, безо всякой злости. Порко втянул в тело ртом воздух. — Выдох. Воздух был выпущен на волю. — Вдох. Вдох. — Выдох. Выдох. — У тебя отлично получается, — подбодрили его, пусть и не особенно эмоционально. — Еще разок. Вдох. Выдох. И еще. Вдох. Верно — выдох. Ну, как? Легче? — Л-легче, — кивнул благодарно Порко, чувствуя, как грудь горит изнутри от боли, и страха, и унижения, и презрения к себе, и благодарности к мучителю за то, что не бьет, и ненависти к себе за то, что слаб, что не выдержал, что оказался собой. И снова боли, боли, боли, боли… И внезапно — тоски по дому, осознания предательства, которое совершает прямо сейчас, уже. Здесь. — Говорить будешь? — Б-буду, — началось. — Где он? — М-марли, — выдавил пленник родное слово. — Марли… — пробормотал голос. — Марли — большая страна. — Он в клинике. В к-клинике у З-зика Йегера. «Сука, боже…» Повисла пауза. — Что Зику известно? — Все, — всхлипнул Порко. — И что это должно значить? — В каком смысле? — Ты мне не «все» давай, а называй детали. — Про все-все рассказывать? — Да. Порко прочистил горло. — Извини, пожалуйста, — несмело попросил он, — а можешь дать водички? Глоток буквально, в горле пере… — Если дам, то только пизды, — резко, но холодно оборвали его. — Ускоряйся. И его ускорили еще одной размашистой пощечиной — впрочем, не такой сильной, как прежде: мучитель точно знал, как знал и Порко, что в сознании ему осталось пребывать недолго. — Он знает, что мальчишка не из Марли. Взял образец крови — тот показал, что он эльдиец, — дрожа всем телом, выдохнул Порко. — Ну и имя, конечно, тоже, получается, ненастоящее. Он проверил все по Яну Нильссону — и после того, как копнул глубоко-глубоко, выяснил, что родители, школа, университет — все лживое. — Про университет что конкретно узнал? — Это было самым сложным, потому что указан университет на Парадизе, в Митре. Запрос шел долго. Зик узнал, что студент с таким именем по нужной специальности у них действительно был, но учился несколькими годами раньше мальчишки и погиб в автокатастрофе до того, как так называемый Ян Нильссон сошел в порту Марли. Ни друзья, ни коллеги, которых он упоминал Зику, на самом деле никогда не встречали человека, с которым говорил Йегер. Только настоящего Яна. Короче, ни одно из сведений, предоставленных мальчишкой, не подтвердилось. — Что вызвало у Зика подозрения о Нильссоне? — Да ничто не вызвало. Он просто попался. — И это значит?.. — Нильссона схватили в одной из лабораторий ночью не в его смену. Лез к пациентке, которая там в коме лежит. Брал какие-то анализы. Зик сопоставил его обычные расспросы с этим случаем, задумался, копнул раз, копнул два… и понял, что мальчишка — не врач. А шпион. — Про задуматься и копнуть ты подсказал? — Мой начальник, — послышалось после паузы — слишком короткой, чтобы сам Порко ее заметил, но слишком выбивающейся из его темпа речи, чтобы не заметил мучитель. — Это естественное предложение, если работаешь в охране. Когда в клинике происходит столько важных государственных разработок, первым делом сразу нужно исключить вероятность шпионажа. А мальчишка так попался… Исключать было нечего. Очевидно же, что шпион. Так себя скомпрометировал. Повисла тишина. — И сейчас, ты говоришь, Нильссон в клинике? — Я думаю, что в клинике. — Ты думаешь, что в клинике? — Когда мы его схватили, Зик оставил его у себя. Нас не просили никого никуда перевозить — или я просто не знал, что перевожу его. Или перевезли без меня. — То есть, выходит, дело обстоит так, — проговорил медленно мучитель. — На государственном объекте чрезвычайной важности местная охрана ловит потенциального шпиона. Зик устраивает его проверку. Проверка подтверждает, что Нильссон — шпион. И ни во время расследования, ни по его завершении в клинике так и не появляется полиция, чтобы хотя бы взять его под стражу? Пленник замер. — Ты ведь сам сказал. «Когда мы его схватили, Зик оставил его у себя». И что вас не просили никого никуда перевозить. Почему же шпион, пойманный в такой важной клинике, все еще там? Почему не был передан органам? Или… Дыхание Порко перехватило. — Или же полиция здесь ни при чем, слишком мелкая сошка? И Зику дал отмашку кто-то из верхов действовать так, как он считает нужным? — Я н-не знаю, — выдавил пленник. — А мне кажется, что знаешь. Простимулировать твою память пощечиной? Или лучше сразу пулей? — У Зика есть связи с верхами, это же очевидно, — выдавил Галлиард, прикрывая глаза от стыда. — Он руководит главной психиатрической лечебницей страны, профессор, выдающийся врач. Но я не знаю, почему в тот день он приказал оставить мальчишку в больнице, и давал ли ему кто-то какую-то отмашку. Он приказал — мы выполнили. У нас это так работает. — Допустим, — милостиво кивнул мучитель. — Шпион в клинике, у Зика есть связи, но тебе о них неизвестно. Что говорит медперсонал? — Ничего не говорит, — мотнул головой Порко. — Зик всем сообщил, что Нильссон взял отпуск и уехал на время домой. — И никому это не показалось странным? — Нет, такое бывает. Он упомянул, что у Нильссона какие-то личные проблемы, и персонал потом сошелся на том, что он казался немного не в себе последние недели. Поэтому все просто приняли это к сведению. — «Не в себе» — это как? — На взводе. Нервный. С кругами под глазами. — Ясно. Как можно не наткнуться на него, если он в клинике? — Клиника огромна. — Как и штат врачей, медработников и иже с ними. И у всех есть языки. — Я не слышал слухов. А я бы точно их услышал. — Потому что работаешь в охране? В груди у Порко неприятно кольнуло. — Да, — выдавил он. — Врачи болтают, это правда. Но никто не болтает об этом. Значит, не знают. — А может, молчат, потому что боятся, что Зик и их схватит? — Зачем Зику хватать врачей? Ты думаешь, мы считаем, что он какой-то злодей? Повисла тишина. — Где в клинике Зик может держать пленника? — Клиника огромна, — повторил Порко. — Так что где угодно. — Подумай получше. Галлиард судорожно сглотнул. — Что-то ты расслабился, начальник охраны государственного объекта чрезвычайной важности. И серия внезапных, ужасных ударов по ребрам заставила пленника забыть, как дышать. В глазах стало темнеть, но в лицо забила колючая струя ледяной воды. Плюясь и широко раскрывая рот, чтобы зачерпнуть воздуха, но хватая вместо него воду и болезненно кашляя, пленник пришел в себя — ярко, лихорадочно, ощущая каждую клеточку избитого тела. Он сплюнул на пол жидкость, смешанную с кровью. Светло-русые мокрые волосы прилипли к разбитому лбу. — Какая-то из личных лабораторий Зика, — просипел он. — Он изучает психические заболевания, генетически передающиеся среди эльдийцев, но это новый и секретный проект — отсюда и желающие узнать о его открытиях шпионы, и маленькая, тщательно отобранная команда докторов-помощников. — И сколько у Зика таких лабораторий? — Четыре. — Сколько имеют прямой аварийный выход на улицу? Порко внезапно поднял уголок разбитого рта, ненавидя и презирая себя всеми фибрами своей души: — Одна. — Грустишь от того, какая ты крыса? — неожиданно понимающе спросил его мучитель. — Грущу от того, какая ты сука, — дрожащими рваными губами выговорил он. — Понимаю. Галлиард прикрыл невидящие глаза. Внезапно он задался вопросом, зачем вообще их держит открытыми — насколько возможно, если все равно ничего не видит. Раздался шорох, и на мгновение он снова почти почувствовал дуло пистолета у своего виска. Но вместо этого что-то мокрое — какая-то тряпка — коснулась его правого глаза. — Моргай. Видно? Пленник заморгал: перед ним все плыло, но он сумел увидеть, что рука в черных кожаных перчатках держит перед ним фотографию: на ней рядом с Нильссоном, в окружении пяти других людей в белом, стоял Зик. — Здесь есть команда Зика, да, — не дожидаясь вопроса, сказал пленник. — Только вот этот парень, Уайт, крайний справа, был переведен в Министерство месяц назад. — То есть Зик хватает шпиона, и один человек из его команды внезапно исчезает? — В смысле — исчезает? Я ведь говорю, он в Министерстве — видел его полторы недели назад. — Спокойно-спокойно, не нервничай, — кожаная перчатка легонько хлопнула его по щеке. — Остальные работают, как и прежде? Порко кивнул. — Напомни, чем занимаются? — Вигге Леманн — терапевт, следит за общим состоянием здоровья пациентов, еще занимается репродукцией. Блондинка справа от высокого парня — Энни Леонхардт, ее специализация — физическая реабилитация. Высокий парень, Бертольд Гувер, — нейрохирург. И она, темноволосая девушка… — глубокий вдох против воли резанул легкие говорившего при виде родного лица дорогого друга, — Пик Фингер… проводит терапевтические сеансы практически наравне с Зиком. Много следит за состоянием пациентов…во сне. Спрашивает, что видели, пока спали. Ну, и Зик — психотерапевт, хирург, репродуктолог… Нет в медицине тех вещей, которых он не знает. — И что, только эти четверо с Зиком и остались? Кивок. — Что насчет медработников? — Они помогают, но они не знают подробностей — как и все мы. В лаборатории вхожи только эти пятеро. Фотография исчезла из поля зрения Порко, и он увидел своего мучителя — впервые явственно за все это время: длинный нос, бледная кожа, глаза под маской ярко-голубые — все грим, конечно; волос не видно; плечи широкие, тело крепкое на вид, закрыто черной одеждой с очевидными подкладками. «Может, если в костюме так много подкладок, то фигуру очень пытаются скрыть? — подумал Порко, собирая в кулак остатки здравости. — Может, это все-таки женщина?.. Но чтобы женщина — и так била?.. Или на Парадизе младенцев протеином кормят вместо молока?..» — Допустим, персонал больницы купился на легенду о том, что Нильссон взял отпуск — но ведь эти четверо работали с ним каждый день, — продолжил тем временем голос, ничем не выдающий половую принадлежность своего обладателя. — Неужели они не болтают между собой и совсем ничего не знают о шпионе? Порко замер. — Мне кажется, что прямые помощники Зика должны знать о том, что в их лабораторию проник шпион. Логично обратиться к этим четверым с моими вопросами, как мне думается. Что ты скажешь? — Нет, — замотал головой Галлиард. — Я думаю, о шпионе не знают даже они. Это слишком большая проблема даже для их уровня. Когда Нильссона поймали, на дежурстве был Уайт, потом пришел Зик и мы, охрана, — все. — Вот как. Тишина. Плохое предчувствие свернулось в животе у Порко кольчатым червем. — Что тебе известно о делах Зика? — Я же говорил — он изучает психические заболевания, генетически передающиеся среди эльдийцев. Это всем известно. В Марли много эльдийцев — я сам эльдийец — и всех нас мучают какие-то странные болячки. Зик их исследованием и занимается. Но суть исследований — его дело, он же врач, есть же врачебная тайна, в конце концов. Но его исследования изменят нашу жизнь — я в это лично верю. — Надоело жить с галлюцинациями? Порко застыл, поднял глаза: — Откуда ты знаешь о галлюцинациях? — Думаешь, это тайна? — задумчиво проговорил голос. — Все знают, что эльдийцам снятся странные сны. Слышатся голоса. Пути, кажется — так это зовется? Многие утверждают, что попадают туда во сне. — Как утверждают и то, что они способны становиться титанами, — процедил, сплевывая кровь, Порко Галлиард. — А потом путают сны с реальностью и с сигают с крыш, кусая руки в надежде, что действительно превратятся в гигантов. Еще одна пауза. — Зик может спасти нас от страданий, вызванных психическими заболеваниями. — Ты правда веришь, что он способен вылечить эльдийцев от галлюцинаций? — Верю, конечно. Зик — моя единственная надежда. — Твой брат покончил с собой, верно? Порко сделал глубокий, острый вдох, кивая: бледный Марсель с исполосованными венами в ванной, наполненной кровью, встал перед глазами так, словно находился здесь прямо сейчас. — Он был пациентом Зика? Еще один кивок. — Пусть хватает сколько угодно шпионов и где хочет их держит, — выдавил Порко со странным чувством безумного, пьяного торжества — наверное, праздновал свой скорый, унылый конец в чужой стране, от дула пистолета, выплавленного неизвестными на неизвестном заводе на осторове через целое море от места, которое он называл «дом» — называл и чувствовал, как разбивается вдребезги сердце. — Если это требуется для того, чтобы Зик смог однажды закончить работу над вакциной и химически прервать заболевания, разорвать этот круг боли, — пускай. — О шпионе, — негромко вернул разговор в прежнее русло мучитель после короткой паузы, — что он рассказывает Зику? — О чем ты? — моргнул Порко. — Давай не будем играть в эти игры, — проговорил мучитель, — твой брат Марсель был пациентом Йегера, ты — начальник его охраны, и было очень глупо с твоей стороны врать о такой очевидной вещи, я ведь отлично знаю, кто ты, Порко Галлиард. Или травма головы сильнее, чем мне думалось? Вдобавок, ты знаешь, что Зик разрабатывает именно вакцину, хотя ты, во-первых, не врач, а, во-вторых, форма разработки — это все-таки слишком секретная информация, чтобы о ней знал охранник. Так о чем рассказывает Нильссон? Ты точно знаешь. И, чтобы подтвердить серьезность своих слов, мучитель снял курок с предохранителя. Порко сглотнул. — Ничего. — Как — ничего? — Либо молчит, либо спит. Тишина. — А на что он молчит? — То есть? — пролепетал заплетающимся языком Галлиард, чувствуя, что усталость и боль снова набрасываются ему лоскутным одеялом на голову, готовясь потушить свет. — Если ты говоришь, что он молчит, значит, его о чем-то спрашивают. А если молчит, то значит, его пытаются заставить говорить. Как я тебя недавно. Его избивают? Чем-то колют? — Я не знаю, — мотнул головой Порко. — Возможно. Возможно и нет. Что слышал, то рассказал. — Ты говорил, у Зика четыре лаборатории. Доступ к ним имеют все четверо помощников? — Я не уверен. Они посмотрели друг на друга. — Итак, — подытожил мучитель, — если следовать твоей теории, то получается, что шпион пробрался в клинику, был пойман Зиком, оставлен там же в секрете. При этом коллегам сообщили, что он отправился домой, и он якобы казался всем «не в себе» в последние недели. Тебе кажется, что Зик держит Нильссона в одной из четырех своих личных лабораторий без знания об этом четверых их ближайших коллег, однако, при этом, вероятность, что все четыре доктора могут войти в любую из четырех лабораторий, потенциально являющихся для Нильссона стихийной тюрьмой, и тем самым его обнаружить, присутствует. Мучитель чуть склонил голову набок: — Ты слишком слишком ударился головой, раз где-то немножко напортачил в показаниях? — Я сказал правду, — с нажимом произнес Порко. — Может, Зик запретил кому-то из врачей входить туда, где держит Нильссона. Его послушают и не зададут вопросов. — О чем Зик его спрашивает? — Я не знаю. — Не знаешь так же, как не знал, где Нильссон? — Наверняка о том, что он искал, о чем подозревает, — процедил Галлиард. — Может быть, Зик даже работает вместе со службой безопасности. Я просто охранник, откуда мне знать о таких вещах!.. Тебе надо было хватать кого-то другого! — Да, пожалуй, — согласился мучитель. — Например, Пик Фингер. Но Пик куда умнее тебя, вот и не попалась. А ты глуповат и вспыльчив, поэтому угодил прямо в ловушку. Кровь почему-то прилила к голове Порко, и дышать стало тяжело. — Отдыхай, — раздался бестелесный голос где-то над ним вместе с тем, как в глазах стало темнеть. Внезапно он понял, что его ударили — ударили так быстро, что он не увидел, не почувствовал, что произошло.

***

— Коллеги думают, что его отправили домой. Я поверю, что в это поверили они, но меня смутило, что он скрывал очевидные факты и выдавал неочевидные. — Например? — Например, он не был уверен, у кого из команды есть доступ к лабораториям Зика. Это очевидная ложь, мы поняли бы это, даже не знай заранее фактов. Но, в то же время, он сказал, что Зик разрабатывает именно вакцину. А раз он владеет сведениями о том, над чем конкретно работает Зик, то выходит, что есть два варианта. Первый: он больше, чем просто начальник охраны, потому что все-таки знаком с теми же государственными верхами, что и Зик. Второй: они с Зиком очень близки. Что бы из этого ни оказалось правдой — возможно, даже оба варианта, — дыхание говорившего стало учащаться, и эмоции впервые за весь день стали медленно затуманивать разум, — он точно знает, где его держат, кто об этом знает, что с ним делают и зачем. Кто в этом участвует, о чем его спрашивают, и на какие вопросы он молчит! На том конце провода воцарилось молчание, и после недолгой паузы низкий голос проговорил: — Успокойся, Микаса. Подул холодный ночной ветер, растрепав высвобожденные из-под маски блестящие черные волосы. Аккерман подставила горящее лицо безлунной ночи и сделала глубокий вдох. Дав волю тихому отчаянию, ссутулившись, негромко спросила: — Капитан, вы верите, что он действительно в клинике? — мягким сопрано спросила Микаса. — Мне кажется, это надежный ход, — ответил Леви, и она почти увидела, как он чуть сощурил глаза. — Как мы и обсуждали на собрании с Эрвином. И я думаю, что команда Зика, вопреки твоим предположениям, правда может не знать о том, какую вакцину он разрабатывает на самом деле. Но, при этом, они вполне могут быть в курсе, что Зик держит его у себя. — И молчать? Верить в святость Зика и молчать о том, что он держит в плену человека? — Я думаю, Эрвин и здесь угадал, — ответил Леви. — Особенно учитывая, что, по словам Галлиарда, персонал сошелся во мнении, будто бы он был не в себе последние недели. Предположение Эрвина, если ты помнишь, заключалось в том, что, прячь Зик его в клинике, то это выглядело бы, в целом, естественно для человека его позиции и их доверительных отношений. В психиатрической лечебнице врач тронулся умом, и его наставник положил парнишку к себе под личный контроль. Все в открытую для самых близких — и никто из них не заподозрит, что так держат пленников. Да и кто поверит психу, даже если его услышит? Что, если своей команде Зик наплел, что Нильссон просто помешался — как и все эльдийцы? Он псих, он несет чушь — опять же, отличная маскировка. — Но почему тогда не положить его лечиться в открытую для всего медперсонала, к остальным больным? — Нильссон все же врач, — предположил Леви. — Перед болячкой все равны, никто не может обосраться красиво. Но, опять же, учитывая, в каких отношениях Зик был с ним, учитывая наблюдения персонала, если мы решим им довериться, все складывается: он хотел оказать талантливому протеже, с которым случилось несчастье, добрую услугу. Вдруг в одной из его лабораторий встроена какая-то невероятная вип-палата, где он его держит и обкалывает какой-нибудь дрянью во все время, что не навещает лично, чтобы избежать лишних проблем? Микаса откинула голову назад, прикрыла глаза. — Звучит в духе Зика. Все под контролем. И совершенно все — безумно и ужасно. Раздалась еще одна пауза. — Обсудим все это позже, лично. С Эрвином в комнате, — проговорил Леви и скомандовал: — Как только Конни с Жаном приедут убирать мусор, сразу в штаб. — Есть. — Микаса? — Да? — Очкастая там носом землю роет, чтобы его найти. Я уверен. — Но Ханджи-сан не выходит на связь уже четыре недели. С тех же самых пор, как он пропал. — Значит, небезопасно, не может. Сегодня утром было еще одно донесение от наших агентов: ее видели, она в порядке. Микаса сделала вдох. — Армин крепче, чем кажется, — выговорил вдруг Леви, и Микасе было одновременно больно и невероятно трепетно услышать, наконец, настоящее имя друга, особенно — из уст их капитана, ведь прошлый раз был так давно. — Ты из всех людей точно должна это знать. — Я это знаю, — выпрямив спину, твердо сказала Микаса. — Тогда хватит разбрасываться соплями и оплакивать живых. Жан и Конни должны скоро быть, так что сходи проверь, на всякий случай, своего пассажира: я помню, что было с прошлым, которого ты оприходовала пощечинами. — Как вы учили, так и бью, — устало отозвалась Микаса: за этот вечер она сказала так много слов, как в обычной жизни не вытягивала из себя дни напролет. Вся эта изнурительная коммуникация — допрос, необходимость оставаться экстремально сфокусированной, максимально беспристрастной, отстраненной, неэмоциональный и, при этом, активная физическая работа набросили на нее, наконец, пелену морального истощения. — Мере я тебя тоже учил, но что-то, видимо, плохо запомнилось, — отозвался Леви. — Все, вперед. Жду в штабе. — Уничтожаю телефон сейчас? — Хорошая мысль. И на том конце линии раздались частые гудки. Микаса постояла на улице еще, слушая ночь, и поежилась: не от холода, к черту его — от волнения, от страха, от мыслей о том, что делает Зик прямо сейчас в своей клинике с людьми, с которыми делит кровь. Поежилась от мыслей об Эрене, мучившегося тем самым недугом, который пытался излечить Зик, и наверняка лежавшего без сна в эту самую минуту в пропитанной потом от нового кошмара кровати. Поежилась от мыслей об Армине Арлерте, которого отправили в разведку в клинику Йегера в Марли и которого не могли обнаружить вот уже целый месяц. Почти каждый день этого месяца был наполнен слежками и перехватами мобильных сигналов, а ночи — хрустом ребер и брызгами крови. Да, что оставалось делать: разведкорпус давно научил Микасу без сожалений, снова и снова складывать слово «правда» из человеческих боли и отчаяния.