Семья Шпионов

Стрелка часов подобралась к трем утра, когда приятный мужской голос с мягким родным говором прорезался сквозь эмбиент из динамика радиоприемника: — Доброй ночи, дорогие слушатели. Мы напоминаем, что вы слушаете волну «Праздник каждый день». Дозвониться до нас можно по номеру 555-555-0. Повторяю: 555-555-0… Леви содрогнулся всем телом, рывком выпрямился в кресле, вытягивая замерзшие ноги. Провел ладонью по лицу, стирая с кожи паутину прерывистой, словно послеалкогольной дремы, и потянулся к журнальному столику. Он включил диктофон, взял блокнот, ручку, а ведущий — Леви так и видел, как, говоря, он поправляет поднятые рукава рубашки и приглаживают отросшие на затылке волосы — продолжил вещать. Моментально соображая, что за шифр использовали Кирштайн и Спрингер, Леви стал выделять каждую третью букву абсолютно любого сказанного слова — будь то сложное существительное, глагол, частица или союз, разделяя послание с помощью «да» от ведущего на части: — дорогой друг: Каждый день — повод Радоваться. поверь: даже Самая обычная пятница Имеет все шансы Тебя удивить. пара-Тройка улыбок, и Вот же! Да! денек заиграл Новыми красками, значит, Есть место позитивному Развитию сценария бытия. И тебе решать Самому, друг — иначе Как? — избрать такой Нарратив или покориться Апатии. а еще Бытует мнение, что Лучше музыки компаньонов Абсолютно точно не Бывает человеку. если Еле-еле держишься или Запредельно счастлив, слушай! Да! нет подобных Искусств в мире, Запечатлеть и отразить Умеющих любые твои Чувства так же, Как музыка. Да, да, да! Поэтому, дабы скрасить свой день, усладить свою душу, успокоить ее и превратить любой день недели в самый настоящий праздник, звони нам на 555-555-0, о друг! Я повторяю: 555-555-0. Радио «Праздник каждый день». Живи счастливо! Голос ведущего сменился прежним эмбиентом. Сурово сдвинув брови, Леви сделал последние пометки ручкой, потом уставился на результат своей мозговой активности. «кр сит 3 в. не риск. набл абез. изуч. к» — Критическая ситуация — выход 3В. Не рисковать. Наблюдать за абезьяной. Изучаем. Конец, — проговорил он негромко и цокнул: — Конни, блять… «Абезьяна»… Вот где дурачье. Какое-то время Леви задумчиво изучал запись, подперев подбородок рукой, а затем устало откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Была только его четвертая ночь в Марли, а он уже страшно заебался. Хотя разве он в своей жизни хоть с десяток раз чувствовал себя иначе? Леви поднялся, тщательно запер дверь в подвал и поплелся в квартиру. Сосредоточившись, избегая машинальных действий, повернул ключи во всех замках и бесшумной тенью скользнул в ванную. Включил горячую воду, стянул с себя одежду, швырнул вещи в корзину для белья и встал под воду. Оказавшись под теплым душем, Леви на несколько минут отключился — голый, стоя, среди ночи. Усталость, ужасная усталость заполнила каждую клеточку его тела свинцом, расплавила мозги, и в прерывисто работающем воображении Леви это выглядело, словно чан, наполненный пулями, подогреваемый огнем; вся эта густая металлическая река билась о берега чана, пытаясь отыскать свой уголок в свободном море, но выхода в него не было. И это расплавленное великолепие лишь тускло мерцало, отражая, как в зеркале, скорбь и печаль, похороненные глубоко в сознании Леви, поверх которых он едва ли не каждую неделю прибивал еще одну крышку гроба. Он пришел в себя болезненно и резко, схватил мочалку и начал яростно растирать кожу. Сдвинул шторку, встал на коврик, укутавшись облаком пара. Он вытер волосы, натянул футболку, штаны, промокнул волосы и — да, Микаса, хрен с тобой — достал из привезенной им коробочки воск для волос. Вглядываясь воспаленными от усталости глазами в собственное отражение в зеркале, Леви привычно подумал о том, как плохо он выглядит для человека, которому совсем недавно исполнилось всего лишь 30, и что чуб вышел приличным. Да, Леви делал одну и ту же стрижку много лет — не из-за нехватки фантазии, а потому, что ему нравилось, как он с ней выглядит. Она ему шла. По этой же причине он по возможности придавал челке немного формы: ему хотелось, чтобы собственное отражение в зеркале ему нравилось. Вспомнилось, как однажды за этой же процедурой его застал Кирштайн: в капитанских душевых тогда шли ремонтные работы, пришлось идти в те, что рангом пониже, и на лице Жана, увидевшего, как его капитан ухаживает за волосами, было такое замешательство, что Леви на мгновение даже засомневался, воск ли наносит на свою шевелюру. Медленно, но верно до него дошло, что такой взгляд у Кирштайна был потому, что осознавать, что Леви тоже человек, было не в его системе ценностей — было не в системе ценностей всего его отряда, если уж на то пошло. Кирштайн и остальные уважали, даже боялись его, но мысль о том, что он живой, что он такой же нелепый и сделанный природой из говна и палок, совсем как они, точно не приходила им в голову. Они стояли на разных ступенях карьерной лестницы — Леви отдавал приказы, они их исполняли. Они были противопоставлены друг другу — куда тут до соотнесения своей сущности с капитанской? До представления, что у него, совсем как у них, есть предпочтения в одежде, дорогие сердцу места в городе и деревне, пейзажи, которые ему нравятся, любимые цвет и день недели, свое чувствование и восприятие красоты, цитаты из перечитанных десятки раз книжек, которые в самое неподходящее время начинают назойливо жужжать в голове? До представления, что он так же лежит в ночи без сна, пялясь в потолок, что устает, что болят мышцы, что он воняет потом и что иногда он тоже хочет полениться и полежать — просто полежать даже — с красивой голой женщиной рядом? Смыв воск с рук, Леви медленно вышел в коридор, погасил свет в ванной и, ощущая в мыслях не то легкость, не то тяжесть, зевая так широко, что сводило скулы, побрел в свою спальню. Дойдя до кровати, Леви рухнул на нее, не расстилая, умоляя мозг отключиться и позволить телу отдохнуть. Но мерзкое треньканье будильника раздалось ровно в 7. Ненавидя себя, жизнь, Марли, Зика, Парадиз, лето, духоту в квартире, квартиру, одежду, пот, свое тяжелое тело, свою гудящую голову, свою усталость, птиц за окном, пыль, летающую по комнате, уродский ковер на полу, Леви сел на кровати, свесил ноги к полу, встал, сгреб с прикроватного столика пачку сигарет. Шатаясь, он добрел до кухни, налил себе, почти не размыкая глаз, холодной воды и вышел из квартиры. Полусонный, он медленно-медленно, шепотом ругаясь, вскарабкался по пожарной лестнице на технический этаж. Там стояло такое пекло, что у него чуть глаза не расплавились. Потея и все так же матерясь, Леви прошел по пустому помещению к невысокой лестнице, держась за перила, как дед; взобрался наверх, толкнул дверь и вышел на крышу. Прохлада! Утренняя прохлада! Леви с наслаждением вдохнул, выдохнул и замер, впитывая в себя не такое уж, как оказалось, плохое утреннее солнце, наслаждаясь свежестью легкого ветра. Он стоял, пораженный яркостью пробудившегося мира, закрыв глаза, и неожиданно жизнь показалось ему вполне себе сносной. Но, стоило ему юркнуть под небольшой навес с садовой мебелью и распластаться в тени на стуле, как настрой испарился. Сделав глоток воды, Леви сморщился. — Блядское лето, — процедил он, вынул из пачки сигарету, сунул ее в зубы и, подавшись вперед, крутанул колесико зажигалки. Он втянул в себя дым и с наслаждением откинулся на спинку, медленно выдыхая его и чувствуя, как тиски на его висках расслабляются, и мир кругом начинает плыть в неспешном танце. Стук двери и последующие шаги волочащихся по полу ног раздались внезапно, но Леви почему-то почти их ждал. Он не повернул головы, пока стул справа от него не скрипнул, а хриплый ото сна женский голос не спросил: — Стрельнешь сигарету? — Как будто ты мне ее вернешь, — так же хрипло отозвался Леви, снова затягиваясь и протягивая пачку с зажигалкой вправо. Он повернул голову в сторону как раз тогда, когда Микаса сунула сигарету в рот и, наклонив лохматую черноволосую голову, подкурила. Затянувшись, она сжала курево в двух пальцах, выпустила дым и с тяжелым выдохом откинулась на спинку кресла. — Отвратная погода, — сказала Аккерман безэмоционально. — Как отдохнули? — Эрвин передал сообщение, — две струйки дыма вырвались из носа Аккермана, не желавшего вести смолл токи. Щурясь, он уставился на пронзительно голубое небо. — Не возлагай на него каких-то надежд. Все по-прежнему. Микаса опустила взгляд, затем вновь посмотрела на него и спросила: — Зайти, выйти и быть осторожными? — И за обезьянкой приглядывать. Леви искоса взглянул на Микасу. Подул ветер, и он увидел, как разметались в стороны ее волосы, как ее взгляд замер на чем-то далеком. — Как думаешь, он подойдет к нам? — Не знаю. Если нет, то нам придется это подстроить. Как мы и обсуждали с Брауз, — лениво складывая буквы в слова, отозвался Леви, отправляя в пепельницу один бычок и сразу закуривая вторую сигарету. — Какой именно вариант используем? — Я проведу инструктаж позже, Микаса. Пока просто… посиди. Микаса не изменила спокойного выражения лица. Расставив ноги, откинувшись на спинку садового кресла, она просто отвернулась и продолжила курить, пялясь глазами-молниями в бесконечный небосвод. Леви затянулся поглубже и сказал нехотя, наматывая на руку ремень профессионализма: — Мы столько раз это обсуждали. Я понимаю, ты волнуешься… — Я не волнуюсь, — перебила его Микаса негромко. — Я просто хочу быть готова. Это самый большой день этой операции. По крайней мере, на данный момент. Повисла тишина. Леви не особенно возражал против нее, но шум далеких машин, пение птиц и мерные порывы ветра нагоняли на него редкостное желание несколько раз выстрелить в воздух. Поэтому он спросил: — Ты как спала? — Нормально, — тихо отозвалась Микаса, по-прежнему глядя вдаль. — Выспалась. Леви кивнул: это хорошо, что она отдохнула. Он не выпендривался, просто очень трезво оценивал, что он исключительный случай: вывозить эту ебаную жизнь на тех ресурсах, что использует он, под силу далеко не каждому. И большинству разведкорпуса — Микасе в том числе — надо было хотя бы иногда высыпаться, чтобы быть способными отдать делу максимум себя. — Что ты наденешь? — спросил Леви. Микаса потушила бычок и опять потянулась к его сигаретам. — Красное платье, — закуривая снова, сказала она. — С вызывающим декольте. Леви закивал и затянулся. Он ни разу не видел Микасу в этом платье — он вообще ни разу не видел ее в платье, если уж на то пошло; она то в форме, то в черных джинсах и безразмерном свитере в тон, свисающем почти до колен. Но воображение услужливо нарисовало ему картинку: статная, с огненно-рыжими волосами, в красном; большая грудь красиво очерчена вырезом. — Где ты будешь меня трогать? Леви подавился дымом, тяжело закашлялся. Трясясь всем телом, как избитый пес, он повернул голову к Микасе и очумело на нее посмотрел. А она, на мгновение прикрыв глаза, спешно добавила: — Хочу все заранее визуализировать для миссии, чтобы в моменте вести себя естественно. Леви не нашелся, что сказать: немногим удавалось застать его врасплох свои образом мыслей, но Микаса определенно входила в этот узкий круг. — Я не знаю, — выдохнул Леви дым, откидываясь на спинку стула. — У тебя есть предпочтения? — Нет у меня предпочтений. Леви сделал глубокий вдох. — Ты волнуешься, что от моих действий тебе станет некомфортно? Микаса не ответила. Под внимательным взглядом капитана она продолжила пристально смотреть куда-то вдаль. А потом, не поворачивая головы, тихо сказала, позволив поднявшемуся летнему ветру запутать слова в своих волосах — так, что Аккерман подался в сторону, к ней, чтобы правильно все услышать: — Я ведь никогда ни с кем не была, — безэмоционально проговорила она. — Что бы вы ни сделали, капитан, мне будет неуютно. Поэтому я хочу все представить. Все отрепетировать. Моя… — она прочистила горло, — неопытность в вопросе романтических взаимоотношений не должна саботировать нашу миссию. Леви задумчиво посмотрел на нее, подавив тяжелый вздох. Он положил голову на спинку стула, посмотрел на небо, помолчал. И сказал негромко, затягиваясь: — Если тебе станет от этого легче… Я много с кем был. Но мне тоже неуютно. И это… нормально. Микаса вздрогнула и, наконец, направила на него острый взгляд ясных глаз. — Ты и я — два разных человека, которые только притворяются парой для окружающих, — пояснил он, ловя ее взгляд и удерживая ее внимание в своих руках. — Но чем больше мы будет репетировать, тем легче нам станет обманывать. И у нас нет другого выхода, кроме как обвести вокруг пальца всех, так что… придется приклеить на ебальники довольные улыбки и действовать по ситуации. Оплакивать свое личное пространство будем после. Микаса закусила губу. — Наши тела — это только инструменты. Найди способ договориться с собой, — устало повторил Леви то, что говорил Микасе уже не раз. — А если тебе станет очень невмоготу, найди способ мне это скоммуницировать. И я придумаю что-нибудь еще. Микаса подняла голову и посмотрела на него — открыто и словно просветлевшим взглядом. Леви думал, что, как и всегда после подобных личных разговоров, она скроется от него за надежной маской стального безразличия. Совсем как он. — Договорились, — проговорила она и медленно встала на ноги. Он посмотрел на нее снизу вверх — на ее стройную, крепкую, высокую фигуру, упирающуюся темной макушкой в ярко-голубое небо, на развевающиеся на ветру короткие черные волосы. Она взглянула на него сверху вниз — взглянула так, словно сейчас вся власть, вся сила мира оказалась у нее в руках. Леви мгновенно признал: это его поразило. Он смотрел на нее, она — на него, не мигая и не двигаясь. Больше чувством, чем мыслями, он вспомнил, что это всегда ему в ней очень нравилось: ее нокаутирующая тебя четким ударом в челюсть самобытность. Даже если она сомневалась в себе, если ей бывало страшно, если она расклеивалась, или же, наоборот, если она блистала в том, что делала, и зарабатывала награды и медали со скоростью света, затыкая за пояс доисторических вояк, она все равно оставалась собой. Самая сильная и самая хрупкая. Полная решительности и интуитивной, инстинктивной осторожности. Совсем как кошка, она обладала мягкой поступью и всевидящим взглядом, но так же, как кошка, она не испытывала сожалений, когда природа звала ее спрыгнуть с мягкого теплого кресла и вонзиться острыми зубами в птицу, отчаянно пытающуюся взлететь; и в этой охоте будут неважны расстояния, опасности, высота преград, которые предстоит преодолеть — кошачья сущность Микасы позволит ей пройти через все, не теряя ни хватки, ни азарта, ни мистического очарования своей до конца не поддающейся познанию околобожественной сущности. — Пойду готовиться к открытию магазина, — проговорила Микаса наконец. Леви кивнул, следя взглядом за тем, как она ступила на крышу, как широким шагом, грациозно и легко, двинулась к двери.

***

В городе стемнело. Зажженные фонари подсветили безбожно ярким светом вход в театр оперы и балета. Электричество усилило резкость каждой детали, придав этому чистилищу порнографически откровенный вид, насильно выставив на всеобщее обозрение его хрупкость и уязвимость. Как девочка, которая только вчера отметила восемнадцатилетие, а сегодня узнавшая, что кастинг моделей — это про рвотные позывы, слезы градом и камеру у пылающего лица, театр не был готов к такому надругательству. Каждый кирпичик, каждая морщинка времени на лице музы, закованной в камень на фасаде, были жестоко подсвечены и бесстыдно рассмотрены все прибывающей публикой. К широким дверям из потертого дуба вела красная ковровая дорожка. Шутка ли, она была похожа на реку артериальной крови, неизбежной катастрофой втекающей в Бермудский треугольник. Каждый раз, когда двери распахивались, и очередной гость растворялся в его водах, доносились радостные крики утопающих: их заливистый смех, гул оживленных разговоров, одобрение при открытии новой бутылки втридорога купленного шампанского. «Несчастные, — думала Микаса, — вы даже не представляете, в каком змеином логове пьете и жрете… Как безвольные овцы, стягиваетесь на свет. Но это же не солнце, это спичка, мохнатая спичка, которой ничего не стоит подпалить весь порох, на котором вы стоите». Огненно-рыжая женщина в ярко-красном платье с глубоким V-образным декольте стояла у начала дорожки, взяв под руку невысокого темноволосого мужчину с орлиным носом и длинными волосами в низком хвосте. Он поднял левую руку, переплел их пальцы — ее были в черной ажурной перчатке до локтя — и коснулся их губами, задержал у рта. — Обними меня, — шепнула она. Мужчина выпустил изящную ладонь из своей руки. Едва касаясь, провел пальцами по красному шелку, обнял женщину за тонкую талию, прижал пальцы к плоскому животу. — Я надеюсь, мы не опаздываем? — спросила Микаса, кладя свои пальцы поверх пальцев Леви. — Я страшно хочу бокал шампанского. — До начала церемонии еще двадцать минут, — взглянув на часы на правой руке, Леви мягко подтолкнул Микасу вперед и двинулся следом. — Не переживай, найдем тебе шампанского, любимая. И, если захочешь, канапешку. Или рулетик. Микаса нервно, беззвучно хохотнула, почувствовав, как пальцы левой руки пробивает мелкой дрожью. — Главное — не съесть быстродействующего мусса из чернослива, — пробормотала она. — Кстати, про мусс. Знаешь анекдот про боцмана и молодого моряка? Микаса поджала губы. Леви вдохнул, выдохнул и сказал: — Приходит молодой моряк к боцману и спрашивает его: что делать, если в плавании хочется секса, но не хочется мастурбировать? Боцман отвечает ему: никаких проблем, для таких дел у нас есть специальная бочка с дыркой, попробуй! Молодой моряк попробовал. Возвращается к боцману и говорит: мне понравилось! а как часто ею можно пользоваться? Боцман отвечает: можно в понедельник, и во вторник, и в среду, и в пятницу, и в субботу, и даже в воскресенье, хоть целый день развлейкася! Микаса и Леви поднялись по ступенькам, ведущим к театру, и застенчиво улыбнулись швейцарам и нарядным мужчине с женщиной, державшим в руках по планшету со списками приглашенных. — Добрый вечер, господа, — проговорила мелодично женщина. — Ваши билеты, пожалуйста? — Добрый вечер, — проговорил приятно Леви, протягивая билеты твердой рукой, — прошу. Профессионально быстро проверив бумаги и поставив галочки в нужных местах, женщина улыбнулась и отозвалась: — Приятного вечера, господа. Швейцары расступились перед Микасой и Леви, и они переступили порог театра. Впереди их ждали еще одни двери — снова дуб, но на этот раз со вставками из витражного стекла, за которыми вовсю гудела буйная, пьяная, счастливая жизнь сливок общества Марли. Микаса вопросительно повернулась к Леви. — Молодой моряк, — продолжил Леви тихо, — удивился ответу боцмана и спрашивает его: ничего себе, вся неделя, кроме четверга! а четверг — что? почему бочкой пользоваться нельзя? А боцман смотрит на него и улыбается: в четверг, — говорит он молодому моряку, — в бочке сидишь ты. И под аккомпанемент из непроизвольного смеха Микасы Аккерманы по-настоящему вошли, наконец, в зал. В огромном холле, выложенном мрамором, украшенном цветами и изысканными скульптурами, освещаемом тяжелой хрустальной люстрой, которая заставляла горделиво сверкать дорогие украшения собравшейся публики, было настолько многолюдно, что тяжело дышалось. Женщины и мужчины в пестрых вечерних нарядах с трудом перемещались по залу, протискиваясь вслед за компаньонами. Некоторые из них с любопытством поглядывали на пока пустующую сцену, устроенную через весь зал прямо напротив входа. Слева от нее расположились старательно играющие классику музыканты, а по всему периметру комнаты, у стен, ломились от веса напитков и закусок столы, укрытые искусно расшитыми скатертями. — Ммм… вижу только винчик. Никакого шампусика, — пробормотала Микаса, закусывая алую губу. — Так, соберись, — шепнул ей Леви одними губами, обдав теплым дыханием ее голое плечо. — Посмеялись и хватит. — А если я продолжу шутить? — посмотрела на Леви Микаса сверху вниз. — Ты, наверное, забыла, что я очень хорошо умею щипаться, а твой бок так удачно прячется под моей ладонью. — Тогда мне нужно найти здесь какой-нибудь женский клуб. Пожалуюсь им на мужа-абьюзера. И Микаса ехидно посмотрела на капитана. Стальные глаза напротив едва заметно закатились, что, впрочем, не помешало Леви воскликнуть как ни в чем не бывало: — Вижу шампусик, любимая! Алонси! Леви переплел их пальцы и повел Микасу за руку влево. Покорно ведомая капитаном, Микаса поджала губы, стараясь сдержать улыбку. «Вот где всевидящий засранец, — подумала она. — Я же сказала ему, что не волнуюсь. А он все равно заметил, что руки дрожат. На острове Фэрис, когда я не могла нормально прицелиться, а времени оставалось мало, было то же самое… Начал рассказывать отвратительно скабрезные, ужасно похабные анекдоты с такой тонной мата, что уши в трубочку сворачивались. Но как же это привело меня в чувство. А он взял и запомнил». Микаса посмотрела на Леви, с энтузиазмом разглядывающего столы с закусками. Через мгновение он повернулся к ней, держа в руках два бокала шампанского. — За тебя, жена, — приподнял он бокал, глядя Микасе в глаза. Она счастливо улыбнулась, легонько прислонила свой бокал к его, а затем сделала глоток прохладного просекко. — Очень вкусно, — спустя мгновение заметила она и отпила еще. — Да, отличный напиток, — кивнул Леви. — Что бы съесть? — пробормотала Микаса, поворачиваясь вправо. Конечно, на еду ей было плевать: глазами она сканировала публику, сопоставляя лица присутствующих с теми, что видела в личных делах, переданных им Центром еще дома. — Что-то я переживаю… — проговорила она, трагично глядя Леви в глаза, — мое платье точно нормально смотрится? Все так красиво одеты. Я не как деревенщина? Та дама в белом — взгляни. На платье — принт из персиков. Возможно, это какая-то мода, которую я не учла?.. Или вон, господин в галстуке с ромбиками — кто знал, вдруг геометрия тоже в фаворе? Леви оглянулся. По глазам капитана и его лицу, которые она достаточно хорошо изучила за годы совместной работы и работы под его непосредственным командованием один на один, Микаса поняла, что он увидел и наследницу фармацевтической компании Лору Штибиц, и генерального директора фирмы по производству оборудования для периметральной системы охраны Густава фон Кравеца. — Коё. Микасу словно током ударило от звука его голоса. Она посмотрела на Леви и нервно сглотнула. Он протянул к ней ладонь, коснулся большим пальцем кончика ее подбородка — ласково, медленно — и заглянул в глаза. Микаса видела в его зрачках свое отражение, видела, как разомкнулись его губы. Слышала, как тихо и нежно он проговорил, не сводя с нее глаз-молний: — Ты самая красивая женщина в этом зале. И ты выглядишь так, что у меня от тебя дух захватывает. Микаса перестала дышать, двигаться, думать. Совершенно внезапно пришло осознание, что это был первый раз в ее жизни и во всех ее притворствах тоже, когда мужчина сказал ей такое. И не просто такое — а сказал так, как сказал это Леви. Внизу живота огромная бабочка обхватила крыльями и сжала все ее внутренности. «Конечно, все это неправда, — как сквозь вату прозвучал собственный голос в ее голове, — но как же приятно было бы услышать такое по-настоящему». И как бы в довершение всего этого невозможного для реалий Микасы происшествия Леви убрал руку от ее лица, чуть сжал пальцы в кулак и едва ощутимо провел костяшками по ее обнаженному предплечью — сверху вниз, вот так просто. Микаса с удивлением обратила внимание на его руку: это была очень красивая рука. С чуть выступающими венами, на удивление длинными пальцами и вообще не противной формы ногтями. Показался кусочек его запястья — и запястье тоже было красивым. «То есть женщины находят капитана…ничего?» — со смесью любопытства и ужаса подумала она. — Спасибо… — Микаса выдохнула и подхватила его руку своей, спрятанной под тканью ажурной перчатки. — Ты… Ты вгоняешь меня в краску. Не смущай меня. И как будто бы этого было недостаточно! Леви растянул сухие тонкие губы в стороны. Он подался вперед, обнимая Микасу за талию, притягивая ее к себе и целуя ее в плечо; она в ужасе почувствовала своей большой грудью его твердую, крепкую, почувствовала дикое тепло его тела. — Ты до тошноты сладкий, — выговорила она, — но я все равно хочу к шоколадному фонтану. Пошли, Калеб. И Микаса, мягко выпутавшись из объятий Леви, сделала шаг вперед, вытянула правую руку назад, нашла его пальцы, сплела с ними свои и потащила его вперед, изо всех сил сохраняя на своем лице выражение радости и безмятежности. Ведь, выбираясь из рук капитана, она краем глаза заметила, что прямо за ее спиной стоял, невозмутимо жуя хамон, Райнер Браун — тот самый Райнер Браун, заместитель Порко Галлиарда. Как давно он там был? Все ли услышал? Специально ли рядом с Аккерманами оказался? Заметил ли их прибытие Зик? Он ли послал к ним Райнера? Копает ли он уже под Хоффманов? Узнал ли он что-то об Аккерманах от Армина?

***

Райнер Браун появился рядом с ними почти сразу — от Леви не укрылась, конечно, его мгновенная материализация. Однако о Брауне ходило много слухов, главный из которых — и Леви не думал, что это было такой уж ложью — заключался в его умопомешательстве. Насколько именно Браун был психически болен, узнать не удавалось — по крайней мере, пока. Но у него случались скачки настроения, периоды самоизоляции. То, с каким аппетитом Браун набросился на хамон, вполне себе могло и оказаться лишь его зверским аппетитом и выщемлением из башки мысли, что он, вообще-то, на работе, а его начальник вроде как растворился на Парадизе без следа. Но потрогать свою жену ради подстраховки никогда не помешает; об остальном же думать надо будет после, сейчас вокруг происходит слишком много всего прочего, очень важного. Поэтому… Поэтому Леви покорно шел за Микасой следом, держа ее за руку, глядя на ее сильную стройную спину, белоснежную кожу, изучая открытые острые лопатки. Краем глаза он заметил справа двух мужчин, с восторгом провожавших ее взглядами. Один из них толкнул другого в бок и глазами указал на Леви. По губам Леви явственно прочитал: «Вот этот прыщ?..» Леви почувствовал, как Микаса сильнее сжала его пальцы: — О, дорогой: мини-«Наполеошки»! Аккерман сжал ее руку в ответ, скосив напоследок глаза на таращившихся на них мужиков. Они думают, что она — его. Эта мысль сигнальным огнем загорелась в его разуме, вызвала в нем смесь странных чувств. Каких именно, он не успел разобраться: Микаса потянула его на себя, и он резко затормозил, чуть не врезавшись лбом в ее подбородок. — Попробуй, Калеб. И Леви ничего не успел ответить, как перед его ртом, впритык к его губам, нарисовалась вилка с наколотым на нее «Наполеошкой». — Я не люблю слоеное тесто, — скривился он. — Коё, пожалуйста… — А ты все равно попробуй. Сюда бы еще жасминового чайку… Нехотя Леви открыл рот, зубами снял с вилки торт, твердо дав себе команду не кривиться, и случайно скользнул взглядом вниз. Увидел перед собой длинную белую шею Микасы, стянутую сияющим чокером, пульсирующую артерию, выдающиеся ключицы, ямочку между ними и большую высокую грудь, так соблазнительно очерченную глубоким декольте. Все, как он и представлял. Про себя Леви давно понял одну вещь: в женщинах ему нравилось абсолютно все. Не было ровным счетом ничего, что он бы проигнорировал, оказавшись с обнаженной женщиной наедине. Но грудь… Ох. — Мерзость, — цокнул Леви, дожевывая торт и пытаясь одновременно и догнать неясное чувство, пронзившее его сейчас, и сбежать от мыслей о нем. Микаса глянула на искусанный им кусок, поднесла вилку к широко открытому, накрашенному красным рту — Леви сглотнул, — зубами стянула сладкое, принялась усиленно жевать и закрыла глаза, мыча от наслаждения. Леви вновь не распознал, волна каких чувств окатила его. — Любимый, не обольешь для меня шоколадом клубнику? — Микаса кивнула на клубничную пирамиду, возвышавшуюся на столе возле такой же, но из бокалов шампанского. — Боюсь испачкаться. — О господи! — раздался знакомый голос совсем рядом, и Аккерманы синхронно повернули головы вправо. Леви увидел Пик Фингер и Ханджи, стоявших чуть поодаль, немного скрытых от их обзора какой-то группкой мужчин и женщин в черном. Ханджи, с искусственной растительностью на лице, в черном костюме-тройке, с бабочкой на шее, заливалась хохотом, протягивая Фингер бумажную салфетку. Пик же дрожала всем телом, наклонившись вперед, позволив темным густым волосам тяжелыми струями упасть с плеч. На ней было серо-голубое шелковое платье, приталенное, на тонких бретельках, и накидка в тон. В босоножках на каблуках она доставала Ханджи макушкой почти до носа. Леви разглядел, что Пик взяла у Ханджи салфетку и начала вытирать шею. — Вигге, ну как так! — сквозь смех выговорила она. — Это ведь только первый бокал!.. — А нужен ли второй? — веселилась Ханджи. — Ты чистая, чистая… — Правда? А что… И вдруг Пик вскинула голову и посмотрела прямо Леви в лицо. Но он не успел и слова сказать, как его женушка вскинула руку и, счастливо улыбнувшись, помахала. — Это же… Калеб и Коё! — услышал Леви голос Фингер, и она, кивнув Ханджи, мгновенно двинулась им навстречу. — Здравствуйте! Как же приятно снова вас видеть!.. Не ожидала встретить вас здесь. Они замерли друг напротив друга. Лучистый взгляд Ханджи ласкал лицо Леви, согревал в нем что-то, о чем он упорно твердил себе: не замерзло, неправда. — Мы с женой решили сразу исследовать прелести местной культурной среды, — улыбнулся Аккерман. — Вигге, — он протянул Ханджи руку, и та с готовностью ее затрясла. — Пик. Позвольте отметить, вы оба прекрасно выглядите. — О, спасибо! — просияла Пик. — Вы тоже! Коё, вы просто бесподобны. Правда, Вигге? Ты только взгляни на фрау Хоффман. — Бесподобна, — подтвердила Ханджи. — Такая красивая пара! Леви с Микасой переглянулись. Он мог и не мог разглядеть ее настоящую за этим взглядом, и это радовало и не радовало его: приходилось двигаться в темноте, наощупь. Он протянул к ней руку, обнял за плечи, прижав к раскаленной коже длинные пальцы. Микаса обвила его руками, прижала ладонь к пылающей жаром груди. — Ваш чай оказался просто волшебным! — восхищалась Пик, сияя очаровательной улыбкой. — Простите, что не заглянула сказать «спасибо», страшно много дел накопилось. — Да, — закивала Ханджи. — Но у нас в планах регулярно наведываться к вам. Надеюсь, вы не против. — Мы только за, — засияла улыбкой Микаса. — Всегда приятно, когда люди возвращаются. К тому же, — и она посмотрела на Леви — посмотрела с такой, сука, нежностью, — мы с мужем совсем одни в новом городе, пока не обзавелись друзьями. Не то чтобы я жалуюсь, я люблю находиться с этим ворчуном вдвоем, — и она звонко засмеялась — и этот смех подхватили и Пик с Ханджи — Ханджи при этом веселилась как-то слишком уж бурно — в конце концов, он мой муж. Я не просто так вышла за него! Но… — Хорошая компания — это прекрасно, — исчерпывающе подытожил Леви. — Понимаю вас, — закивала Пик, и вдруг ее глаза загорелись с новой силой: — О, нам нужно поужинать! Вчетвером! Что скажете, Коё, Калеб? И Леви увидел, как Пик привычным, отточенным жестом взяла Ханджи под руку. А Ханджи, не меняясь в лице, визуально сохраняя тот же уровень комфорта и расслабленности, что и прежде, прижала ее руку ближе к себе. Аккерман невозмутимо улыбнулся: — Это невероятно любезно с вашей стороны. Готовы идти, куда вы скажете. Мы угощаем. — Нет, что вы! — запротестовали Пик и Ханджи хором. — Муж обожает всех угощать, — заулыбалась Микаса, сдвигая руку с его груди к его шее. — Так что сообщите нам день, время и место, и мы с радостью встретим вас там! — Как чудесно, — улыбнулась Ханджи. Внезапно раздался звонок — совсем как перед спектаклем. — Надо же, как быстро летит время, — ахнула Микаса. — А казалось, начало еще так нескоро. Страшно любопытно посмотреть на доктора Йегера. Мы с мужем столько слышали о нем. Вы, помнится, работаете в его клинике? — С ним самим, — кивнула Ханджи. — Надо же! — ахнул Леви. — А вы что-то слышали об исследованиях доктора Йегера? — спросила Пик, по-прежнему приятно улыбаясь; она сняла с подноса проходящего мимо официанта бокал шампанского и обратила, казалось, все свое внимание на Аккерманов. — Читали его статьи об эльдийской болезни, — кивнул Леви. — В «Марлийском медицинском вестнике». Брови Пик поднялись. — А вы умеете удивить! Не думала, что вы читаете такую нудятину. Леви рассмеялся: — Там бывают любопытные вещи о гомеопатии. Так что это профессиональный интерес. Ну и, конечно, обойти вниманием статьи доктора Йегера мы не могли. — У нас с мужем — эльдийские корни, — кивнула Коё. Пик мгновенно переменилась в лице: меж бровей залегла глубокая морщина, губы чуть поджались. Она медленно пригубила шампанского, и звонок раздался опять. — Вы знаете, о чем будет говорить доктор Йегер? — с невинным взглядом поинтересовалась Микаса. — Представляю. Вас ждут сюрпризы, — обтекаемо отозвалась Пик и улыбнулась: — Готовьтесь записываться в его фанаты. Доктор Йегер — превосходный оратор. — Это факт, — закивала Ханджи. Микаса с Леви переглянулись. Зоэ заметила: — Взять бы шампанского и мне… — Держи, можешь глотнуть, — и Пик сунула ей под нос свой бокал. Леви наблюдал за тем, как Очкастая с готовностью жлуктит пойло из бокала Фингер. — Нам бы тоже раздобыть, Рыжая, — брякнул он и не то силой взгляда, не то силой мысли призвал к себе официанта, заполучив два бокала шампанского. — Такое милое прозвище, — улыбнулась Пик. Леви приподнял уголки в губ в ответ и принялся бессовестно лгать, вдохновенно сочиняя объяснение случайно брошенному слову в адрес Микасы: — Когда я впервые увидел Коё, я, конечно, не знал, кто она. Они с отцом только перебрались в нашу деревню, так что я просто окрестил ее Рыжей. Про себя. А потом на улице, отчаявшись, однажды окликнул ее так, и она обернулась. Так и повелось. — Очень милая история, — просияла Ханджи. — А вы как зовете мужа, Коё? — Ворчун, — засмеялась радостно Микаса, легонько ударяя Леви по плечу. — Потому что он страшно придирчив. Перфекционист до мозга костей. Готовь вечно критиковать все и вся. С ним было непросто ужиться! И, продолжая веселиться, как будто только ради этих подъебочек она сюда и пришла, Аккерман добавила: — У меня дедушка был с таким же характером. А муж еще и старше меня, так что очень уж мне его напоминает. Леви приятно улыбнулся. А Микаса повернула к нему голову и проговорила, глядя ему в глаза: — Мой маленький старичок. Леви на мгновение словно ослеп — столько разнородных чувств его обуяло. Его фантазии в тот момент только и хватило на то, чтобы имитировать искренний смех и, повернувшись к плечу Микасы, прижаться к ее голой коже губами, борясь с редкостным желанием ее укусить. — Я не могу этого выдержать, это слишком очаровательно! — заливисто захохотала Пик. — Вам нужно предупреждать, что в вашем магазине вместе с чаем зависть подают. Третий звонок, и Леви, не глядя на Микасу, радуясь мерно гаснущему свету, отстранился от нее. Зазвучали первые аплодисменты, и вскоре зал утонул в лавине рукоплесканий. Леви, все это время не снимавший ладони с левого плеча Аккерман, легонько стиснул его. Поднял взгляд и встретился с серыми глазами напротив. И внезапно почувствовал меж лопаток теплую ладонь Микасы. — Наслаждаешься? — вытянувшись к ее самому уху, спросил он. Микаса ухмыльнулась. Он отвернулся от нее, шагнул в сторону, но не убрал от нее руки — только дал ладони скользнуть вниз по ее оголенному плечу, лаская руку, обнимая талию. Аккерман продолжила стоять бок о бок с ним спокойно, ровно дыша. И Леви выдохнул с некоторым облегчением: все идет по плану — по крайней мере, пока. Микаса собралась, она отлично справляется. Немного прихуела со стебом, конечно, ну да он взрослый дядя, может это пережить. Главное — чтобы оставалась Коё Хоффман. А то, что без ножа способна резать и сожрать тебя, не поперчив, — хрен бы с ним. Свет погас окончательно, и в плотно сбившейся толпе гостей шквал аплодисментов разразился с новой силой. На сцене появился луч мягкого желтого света, и Леви различил в разыгравшемся шуме экзальтированные, истеричные даже выкрики. — Ура доктору Йегеру! — Господи, не верю, что мы увидим его вживую! У-а-а! И отчетливо, почти за самой своей спиной Леви услышал мужской голос: — А вот и бог. С замирающим сердцем Леви обратил взгляд на сцену. Из темноты, под нескончаемый, оглушающий, лишающий дара речи звон аплодисментов на сцену восходила неспешной поступью высокая фигура в черном. Мгновение — и близящийся свет прожектора дал прорезаться ее контурам: копна густых волос, кустистая борода, длинный греческий нос, крепкие плечи, прямая спина… И опасно, почему-то жутко поблескивающие стекла старомодных круглых очков. «Зик Йегер». Уголки губ Зика Йегера дрогнули. Вступив в круг света, он поднял руку, приветствуя гостей. И сделал шаг к микрофону. — Добрый вечер, — глубоким голосом произнес он. И зал забился в экстазе. — Открытия не случаются каждый день. Это общеизвестный факт, — сказал Зик, и Леви, заботясь о том, чтобы его лицо выражало искренние интерес и радость, брезгливо подумал о том, как эта скотина сразу перешла к делу. — На доказательство даже самых элементарных теорий могут уйти годы. Однако нет ничего более жизнеутверждающего, чем получение подтверждения мысли, реализация которой еще десять лет назад казалась невероятной. Зал закивал. — Нет ничего более прекрасного, чем лицо человека, обретающего надежду. Зал умилился. — И нет ничего более духовно обогащающего, чем осознание человеком своей ценности для мира и общества, в котором он живет. И… вы, наверное, думаете, что это я все про себя. Зал залился смехом. А Зик, широко улыбнувшись, сказал: — Но это было о вас, конечно, дорогие друзья! Это было о вас, милые гости, пришедшие сегодня на этот благотворительный вечер! Пусть он и устроен, чтобы все мы смогли внести свой вклад в борьбу с эльдийской болезнью, я хочу начать его с того, что все равно посвящаю его вам, всем и каждому, кто смотрит ей в лицо. Кто признает, что от него и от нее зависит, каким будем завтрашний день наших родных, близких и детей. Я, — и Зик вскинул руки, начав хлопать, — аплодирую вам стоя, я салютую вам, друзья! Этот вечер случился лишь благодаря вам, и когда-то и он был только будущим. Значит, у нас есть сила на будущее влиять, вы согласны?! Так давайте же начнем проявлять свою силу и подарим завтрашнему дню новое лицо вместе! Аплодисменты взорвали зал. Они бурным эхом разнесли по холлу, отрикошетили от стен и влились в уши всем, кто в нем находился, раскаленным свинцом, заставив почти морщиться от мощи, которой обладал, которую источал, которой подчинял себе Зик всех в этой комнате. Леви скосил глаза на Микасу: хлопает в ладоши, обтянутые черными ажурными перчатками, что есть мочи, не сводит влажных глаз с фигуры Йегера, высящегося над ними, стоящими ряду в седьмом, со сцены так, словно он был титаном, а не человеком. «Как Ханджи и говорила, масштабы его популярности невероятны. Не нужно даже спрашивать, почему так вышло, — это видно и так». Зик тем временем, как дирижер огромного оркестра, развел руки в стороны, немного слконил голову и изящным взмахом кистей осадил публику, как выразился про себя Леви. И публика и впрямь угомонилась, утихла, готовая ловить каждое новое слово Йегера: — Вам известно о том, что я провожу исследования эльдийской болезни вот уже пятнадцать лет. Трагическая гибель моей любимой жены и нашего ребенка определила мою миссию: сперва — остановить симптомы болезни, после — исцелить нацию. Зик выдержал эффектную паузу и продолжил: — По статистике, одна треть населения Марли — эльдийцы. Это значит, что каждый третий гражданин нашей страны может стать жертвой опасного, неизлечимого и непредсказуемого психического недуга. Существует диагностика — бесспорно. Однако диагностика в случае эльдийской болезни — тупиковая вещь. Мы обнаружили, что вы склонны к эльдийской болезни. Дальше что? Лечения попросту нет. Ваше будущее — моя клиника. Не очень радужная перспектива, не так ли, провести оставшиеся двадцать, тридцать, сорок лет своей жизни в лечебнице для душевнобольных, агонизируя от галлюцинаций, попыток суицида, самоповреждения, судорог? Да, вижу, вам неприятно одно упоминание об этом. Но, поверьте мне, людям, которые болеют, гораздо хуже, я вижу это каждый день. Их жизни украдены их корнями — вот такая печальная правда. Дополняет ее тот факт, что далеко не все эльдийцы, знающие об этих корнях, идут к нам на диагностику. Что же говорить о людях, не обладающих информацией о своем происхождении? Бездумное продление потомства, игнорирование ранней симптоматики, постоянное и неосознаваемое подвергание риску собственной жизни и жизней ваших родных и близких. Вдруг через час у вас начнутся галлюцинации, вы схватите детей своего друга и спрыгнете с ними с балкона седьмого этажа? Вдруг вы столкнете человека под поезд, поддавшись больному видению? В болезни доверия себе нет. Я не пытаюсь напугать вас, рассказывая единичные случаи-страшилки. Это история почти каждого, кто заболевает. Я лично засвидетельствовал такую. Диагностика до меня существовала с огромными погрешностями, болезнь была плохо изучена. Мы узнали о болезни моей несчастной жены лишь тогда, когда она была на пятом месяце беременности — ни о каком прерывании на таком сроке речи быть не могло. Итог? Ужасающая трагедия. Желаю ли я вам того же? Конечно, нет. Работаю ли я над тем, чтобы подобное никогда не пришлось пережить никому из моих соотечественников? Да. Продвинулся ли я в своих исследованиях? Несомненно. Поделюсь ли я сегодня с вами своим революционным открытием? С превеликим удовольствием и гордостью. Зал застыл. Все были настолько поражены речью Зика, честно, грубо брошенной им в лица мокрой половой тряпкой, что не были уверены, стоит ему аплодировать или стыдливо прятать глаза. Леви, питавший к Зику невероятную неприязнь, высоко оценил его речь. Чувства чувствами, но он профессионал и должен сохранять голову холодной. А Зик манипулировал толпой очень искусно. Лизание очка каждого из присутствующих всеми этими вступительными «благодарю», «друзья», «это все вы» — отрепетированное великодушие, разрешение бога, держащего за ниточки своих марионеток в левом кулаке, смотреть и помогать дрочить себе правой. Но вот это — вся эта вторая часть про обреченное будущее, и абсолютно гнилое, низкое тиражирование собственного горя, и швыряние в лица темы суицида людям, каждый из которых либо столкнулся с таким уходом человека из жизни лично, либо знает того, кто пережил это — здесь был Зик, Зик чистой воды, настоящий Зик. Бескомпромиссный, эгоистичный, бестактный, честный, тяжелый, беспощадный гений. Бездушный ученый, не врач, исцеляющий человека тем, что убивает в нем болезнь. Он был как служитель порядка — тот, что врывается на городскую площадь и начинает жадно резать преступникам глотки, забрызгивая кровью стоящих рядом детей, которые от переживаемого ужаса больше в жизни не смогут сказать и слова. Зик. Его не интересовали случайные или намеренные жертвы — не важно, сколько пострадает или погибнет в погоне за желаемым; все меркло перед Целью. Только она имела значение, только она имела реальный вес на чашах бытия. Леви передернуло: он думал об этом и раньше, но Зик и Эрвин при ближайшем рассмотрении оказывались очень похожи. Эта дикая устремленность вперед, несмотря ни на что. Разница только в конечной цели. Эрвин хотел дать эльдийцам свободу, покорив себе угнетателей. Зик же, судя по собранным о нем сведениям, желал подарить эльдийцам свободу, отобрав у них право выбора. — Доктор Фингер, вы не проассистируете мне? — голос Зика прорезал воцарившуюся в зале тишину — испуганную тишину провинившегося стада. — Ну надо же! — услышал Леви голос Ханджи. — Сюрприз! Толпа расступилась с тем, как Пик, очень собранная и лишь — как показалось Леви — для вида и из вежливости поднявшая уголки губ, двинулась вперед, не проронив ни слова, не взглянув по сторонам. Она шла к сцене в полной тишине. Зик отступил от микрофона и, непрерывно преследуемый светом прожектора, быстро приблизился к ступенькам, у начала которых уже стояла Пик. Он легкой походкой, бодро соскочил вниз, протянув руку, и Пик Фингер, придерживая правой рукой платье, вложила в его большую ладонь свою. Рядом с Зикой Йегером она казалась совсем крошечной. Краем глаза Леви заметил, что Ханджи смотрит на сцену, не моргая. Вместе Зик Йегер и Пик Фингер поднялись на сцену. Зик подвел Пик, очевидно чувствующую себя не в своей тарелке, к микрофону и проговорил в него, чуть подавшись вперед: — Дамы и господа, доктор Пик Фингер. Талантливейший психотерапевт, звезда моей клиники и моя верная спутница на извилистом пути науки. Ваши аплодисменты доктору Фингер! И зал медленно, но верно отмер. Постепенно аплодисменты набрали силу, и Леви, вновь теряя слух от звона избивающих друг друга ладоней, про себя чуть сощурился и задумчиво произнес: «Делит с ней любовь народа… Я думал, Зик Йегер не умеет или не хочет ни с кем делиться». — Доктор Фингер, — повернулся Зик к Пик, — прошу вас, возьмите в руки этот запечатанный бумажный пакет. Разорвите его и огласите залу, что находится внутри. И Йегер протянул Пик узкий, но длинный коричневый пакет, извлеченный из внутреннего кармана фрака. Пик переняла в руки конверт, разорвала, заглянула внутрь и огласила в микрофон, извлекая предметы наружу один за другим: — Запечатанные медицинские перчатки, вата, спирт и стерильное лезвие. Зик повернулся к залу. Развел руки в стороны. — У нас в зале есть оператор. Прошу вас, сфокусируйтесь на моей левой руке и выведите изображение на экран за моей спиной. Мгновение — и испещренная линиями ладонь Зика крупным планом отобразилась за ним. — Доктор Фингер, — повернул Зик голову к Пик, не отходя от микрофона, — пожалуйста, нанесите мне глубокий порез вдоль всей поверхности ладони обнаруженным в конверте лезвием. Пик кивнула. Расположив находки на столике на краю сцены, она воспользовалась антисептиком, поданным ей мужчиной в черном снизу сцены, открыла перчатки, быстро надела их, обработала вату спиртом, тщательно протерла ладонь Зика — вата затмила камере весь обзор его кожи. Толпа едва слышно перешептывалась. Конечно, было и без того понятно, что Пик разрежет кожу Зика — он ведь сам ее об этом попросил, но, когда Пик с непроницаемым лицом разорвала бумажный пакетик с лезвием и хладнокровно, быстро, чисто нанесла глубокий порез по диагонали левой ладони Йегера, зал ахнул. Багровая кровь стала быстро-быстро наполнять его ладонь, сжимаемую им в кулак; тяжелые капли — это засняла камера — упали на покрытую ковром сцену. Люди стали шептаться громче, прижимать руки к груди. — Прошу вас, без паники, — примирительно выставил вперед правую руку Зик, — это всего лишь порез, работает профессионал, и я обещаю вам, что буду в полном порядке. Пик отступила в сторону. — Все видят порез? Видят сочащуюся кровь? — Д-да… — несмело отозвался зал. — Громче, господа, я вас не слышу! — воскликнул Зик, тряся обеими руками — тряся так, что его кровь окрапила белизну рубашки на его груди. — ДА! — рев был таким мощным, что, казалось, по всему зданию прошла вибрация. — Отлично! Доктор Фингер, попрошу вас вынуть из внутреннего кармана моего пиджака еще один конверт. Пик — и Леви обратил на это особое внимание — распахнула пиджак Зика и сунула руку точно в его левую полу. «Откуда ей знать, где расположены внутренние карманы в пиджаке Зика? Откуда ей знать, что он один и слева, или что их два, но конверт именно там, где стала искать его она?» Пик повернулась к залу, держа в руках еще один конверт. — Прошу вас, разрывайте, — командовал Зик. Зал, полный замешательства и переживаний, тревожно замер, жадно ловя со сцены каждое слово и каждое движение. В мертвой тишине Пик разорвала конверт. — Огласите свои находки. Фингер приблизилась к микрофону. Она перевернула пакет, и из него на ее маленькую ладонь выпало всего два предмета. — Пачка бумажных платочков «Чистота» и густая белая субстанция в плоской круглой баночке с лейблом «Образец 24-АА». Зал ахнул вновь. — Прошу вас, доктор Фингер, помогите очистить поверхность моей ладони от крови с помощью салфеток. Пик, не снимавшая перчаток, взялась за ладонь Зика, перевернула ее тыльной стороной вниз и, сопровождаемая камерой, стала промакивать кровь салфетками, обнажая неутомимому оку технологии глубокий багровый порез. — Вы видите рану, — утвердительно произнес Зик, — вы убедились, что она настоящая. Так или не так? — Так! — Доктор Фингер, пока кровь снова не собралась, нанесите мазь на порез густым слоем. Всю, что есть в банке. Пик открутила крышку. На экране показалась густая белая субстанция, толстым слоем прилипавшая к ее медицинским перчаткам. Фингер стала аккуратно накладывать мазь, сопровождаемая комментариями Зика: — Чуть похлопайте по ней, вбейте в рану. Отлично. Добавьте еще немного. Спасибо. Друзья, — он поднял голову и обратился к залу, — прошу вас, засеките пять минут. Немного, правда? Мы можем подождать, вы согласны? Музыканты, что-то на пять минут, пожалуйста. Музыканты спохватились, отмерли ото сна, принялись наигрывать Вагнера. Выглядела вся эта картина достаточно сюрреалистично: бородатый мужик во фраке на сцене, заляпанный кровью, с голубиным навозом на ладони, рядом с ним — маленькая женщина в медицинских перчатках и красивом вечернем платье, стоит неподвижно и смотрит в пол под Вагнера, пока на нее и мужика глазеют десятки пар глаз. — Что же будет… — пробормотала Микаса и протянула к Леви руку, не сводя глаз с Зика. Леви сжал ее ладонь, поднес к губам, коснулся ажурной перчатки кожей. Он с удивлением обнаружил, что руки Микасы холоднее льда, и машинально обхватил ее пальцы обеими руками, прижал к щеке. Вдруг Зик махнул правой, целой рукой, и музыканты стихли. С ними застыл весь зал. — Доктор Фингер, — в абсолютной тишине сказал Зик в микрофон, — сотрите салфетками мазь. Пик взяла салфетки и принялась осторожно убирать покрасневшую густую массу. Она начала сверху, но этого хватило, чтобы оператор, заснявший момент, позволил залу ахнуть. — Не может быть! — громко шепнул кто-то. От неожиданности и полного неверия своим глазам Леви, по-прежнему держа руку Микасы у лица, подался вперед. Порез исчез. Блядский порез исчез. Его не было. Блядская мазь исцелила порез на блядской руке Зика Йегера, который придумал ее. Изобрел. Сочинил. И вот она — реальность. Рука Микасы сжала его руку — сжала так сильно, что даже Леви оценил ее напор. Пик отошла в сторону. Оператор снимал абсолютно свободную от пореза ладонь Зика Йегера. Все, что осталось на память о нем, — следы крови на коже. Ни царапины. — Благодарю вас, доктор Фингер, — Зик склонил голову, повернувшись к Пик, — благодарю вас за внимание, друзья. Вас наверняка мучает вопрос: что же это за чудо только что произошло здесь, на ваших глазах? Что это за магия исцелила мою рану? Но я спешу вас разочаровать и обнадежить одновременно: это не магия, это наука, наука и ничего, кроме науки! Это была мазь, разработанная мной на основе эльдийской крови, способная лечить физические увечья эльдийцев! Я всегда говорил, говорю и буду говорить: кровь эльдийцев — причина нашего горя и источник нашего исцеления, и эта мазь доказывает мои слова самым прямым образом!.. Впервые за весь вечер Зик потерял контроль над своими гостями. Последние его слова тонули в недоверчивом, шокированном, но в большинстве своем — откровенно восторженном и истеричном гуле голосов. — Я слышу ваши вопросы! Тишина, друзья, тишина! Позвольте мне внести ясность. Тише, иначе вы не узнаете правды! К порядку! Медленно, но верно в зале снова установилась тишина. — Все мы знаем: физические увечья и увечья души — две разные категории болезней. Хотя бы просто потому, что в случае с первыми мы можем видеть прогресс: сломанная нога срастается, порез, — он поднял левую руку вверх, — заживает. Но что делать с ранами души? Как с внешней стороны оценить эффективность лечения психики, скрытой внутри? Ведь то, как протекает лечение, можно отследить через поведение далеко не со всеми болезнями. Периоды буйства и покоя, скажем, сменяют друг друга так часто, что вы устанете строить гипотезы о том, работает ли это лекарство, или же пациент вступает в новую фазу болезни. Поэтому здесь, сегодня я решил продемонстрировать вам лекарство, эффективность которого очень просто оценить — всего пять минут, и вы своими глазами увидели, что мой порез затянулся, от него не осталось и следа. Я все время был здесь, у вас на глазах, порез был реален — сомнений нет, все по-настоящему. И все же: мазь. Мне потребовалось много лет, но я обнаружил, что базовый состав лекарства, разработанный мной для борьбы с симптоматикой эльдийской болезни, может лечить не только наши души, но и тела. Только эльдийцев! Доведенная до совершенства в самое недавнее время, она не имеет побочных действий — вообще никаких, даже запах ее нейтрален, даже цвет ее белый. Вы спросите меня: для чего я продемонстрировал вам это открытие? Все просто, господа: фармакологические разработки требуют много времени и много денег, но с обоими этими ресурсами в кармане их результаты глубочайше вас впечатлят. И эта мазь — эта невероятная мазь, эффективность которой вы увидели собственными глазами — прямое тому доказательство. Если мы можем лечить эльдийцев снаружи — наконец можем лечить эльдийцев, вы только вдумайтесь в это! — то в свое время мы определенно добьемся того же и для болезней, протекающих внутри. Внезапно Зик замолчал. Он развел руки в стороны и стал блуждать взглядом по толпе. Мгновение — и Леви показалось, что Зик смотрит в глаза именно ему. Его тело оставалось расслабленным — насколько это возможно в данной ситуации, но внутри все сжалось и напряглось от холодного блеска очков этого загадочного животного. — Время — деньги, — проронил, наконец, Зик. — Теперь вы знаете это. И, чем дольше мы жалеем деньги, тем меньше времени остается у наших родных, близких и нас самих, обкраденных природой, лишенных будущего. Выбор? Он за вами. Спасибо. И внезапно прожектор погас, экран потемнел, и две черных тени быстро покинули сцену, скрывшись во мраке. Леви выдохнул и повернул голову к Микасе. В реве экзальтированной толпы, в порнографически ярком электрическом свете, Микаса стояла, по-прежнему держа свою руку в его руке. А ее огромные серые глаза были полны слез. Любой, кто взглянет на нее сейчас, точно подумает: вот как ее поразил доктор Зик Йегер!.. И самое удивительное — это окажется правдой. Потому что Зик точно поразил Микасу. Поразил в самое сердце. Образцом «24-АА». Армин Арлерт, 24 года.