Семья Шпионов

«В среду мы тоже ходили в парк. В парке было жарко, и меня покусали мошки». Выведя эти слова на бумаге, ручка застопорилась, уткнулась остреньким носиком стержня в практически чистый лист А4. Раз, два, три — носиком постучали по странице, оставляя множественные точки то тут, то там. Из ненавязчивого тыканья звук перерос в злое стучание. — Чтоб тебя! — отчаянно прошипели в темной комнате, освещаемой одной только тусклой настольной лампой с персиковым абажуром. Ручка была отброшена в сторону, лист бумаги резко взметнули в воздух. Длинные белые пальцы смяли его края, готовясь потянуть в стороны, а затем отчаянно разорвать в клочья, но вместо этого обессиленно опустили измазанный чернилами лист обратно на письменный стол и взялись за ручку. «Блядские мошки, — старательно продолжили выводить пальцы буквы. — Во вторник их не было. В среду появились. Прогулка в среду была обычной, ничего интересного. В принципе, она оказалась такой же, как и во вторник. Я описала прогулку во вторник в прошлый раз, хотя лист, конечно, уже сожгла, а потом в среду писать ничего не писалось, так что вот, пишу в четверг». Ручка сжалась пальцами так, что в руке побледнели костяшки. Ощутив очередной прилив отчаяния, а значит, бешенства, Микаса бессильно прислонила к усталому лицу сжатые кулаки и уставилась на скомканный парик, в раздражении брошенный ею на письменный стол двадцатью минутами ранее. Ее собственные волосы — густые, черные — были взлохмачены, хаотично падали на лоб, и вся кожа головы зудела. Из-за парика — «или блядской марлийской воды!» — у нее обнаружилась перхоть — что-то, чего с Микасой в жизни раньше не приключалось. Она раздраженно почесала голову, глядя, как несколько мертвых частичек ее кожи, кружась, спикировали на стол, и брезгливо сморщила нос. А потом вновь уставилась на листик перед глазами. Жан сказал: будет сложно, но, если выводить мысли на бумаги, станет легче. Микаса восприняла это его напутствие скептически: в ней всегда бушевал океан чистейших эмоций, но вот высказывать их она совершенно не умела. Ее язык и ее сердце обитали в двух разных плоскостях, и для нее не было муки ужаснее, чем чувствовать столько много — и не знать, как подобрать слова, чтобы выразить все это правильно. Чтобы добрые слова не звучали издевкой, чтобы искреннее не казалось вымученным. Чтобы любовь оставалась любовью, а не измельченными останками простой теплоты. «Возможно, — думала про себя Микаса, — в этом и была моя проблема с Эреном? Что если он так и не понял, что я на самом деле чувствовала к нему? Что если я просто так и не подобрала слов, и он, ничего не поняв, просто продолжил жить дальше?» Микаса издала тихий рык ненависти к себе, вцепилась в волосы левой рукой, правой — в ручку. — Жан, — прошипела она, — как же вся эта писанина убого выглядит!.. Истории о мошках — как увлекательно я живу. Все это звучит так претенциозно, так лживо, как будто я пытаюсь казаться кем-то, кем я не являюсь. Чушь какая-то — эти письма самой себе. Но неожиданно перед глазами Микасы предстал образ Жана — он, с травинкой в зубах, в шляпе, с зачесанными назад волосами, легкой щетиной, скрещенными на груди сильными руками; его стройная, чуть сутулая спина; рыжина, какой отливали его волосы на солнце. Она знала: он не осудит ее, если она забросит это занятие. Но он бы начал переживать, зная, что она так ничего и не попыталась толком сделать, чтобы прожить то, что с ней сейчас происходит, а не просто затолкать все чувства в бутылку и заткнуть ее пробкой, пока однажды содержимое не превратится в смесь для коктейля Молота и не ебанет, снося ударной волной всех подальше от Микасы. Поэтому она сделала глубокий вдох, сжала зубы и снова впилась стержнем в бумагу. Старательно вывела, пытаясь писать ровно, задумываясь над орфографией и пунктуацией, которые давались ей относительно неплохо в школьные годы: «В четверг, т.е. сегодня утром, мы тоже гуляли. Это важно: так окружающие заметят, что мы держимся вместе и реальная пара. Меня прогулки утомляют: очень жарко. Капитана тоже, но он молчит. Он почти всегда молчит. Я тоже. Когда мы с ним гуляем, нам приходится идти под руку, т.е. я его беру под руку. Это очень неудобно, ведь я на 16 см выше капитана. Мне приходится идти медленнее и как-то наклоняться в сторону, и это очень неловко. Я уверена, что капитан это чувствует, но, конечно, ничего не говорит. А еще мы оба потеем. Во время каждой прогулки капитан шипит: «Ебаная жара, сучий юг, блядское лето». Я с ним солидарна. Хорошо, что в магазине прохладно, и у нас тут длиннющие плотные шторы. Темно и приятно. В магазине мне очень нравится находиться, и это меня удивляет, потому что я очень надеялась, что в Марли мне не понравится вообще ничего, — написав это, Микаса сжала зубы, сделала тяжелый вдох и продолжила, устало волоча едва поспевающую за роем мыслей ручку: — Мы магазином и занимаемся все время, что не гуляем, а еду нам доставляют курьеры. В магазине мной постоянно командует капитан, и я просто молча делаю все, что он говорит. В основном расставляю всякие баночки и мешочки по полкам, лазаю по стремянке. У капитана более концептуальная работа, он следит за травами и т.д. Когда мы работаем, у нас играет радио. Оно постоянно работает, и мы без остановки слушаем марлийские новости: кто что из чиновников сделал, какая партия какой закон приняла, в каком хоккейном клубе сейчас самый звездный состав… Голова разрывается от потока информации, от этих блядских позитивных интонаций хочется блевать. Оказалось, что капитан хорошо готовит. Во вторник я упомянула об этом, но он кормил меня целый день и вчера, и сегодня, и каждый раз делал что-то новое. Не знаю, как он так научился, — Микаса вновь замерла. Ей показалось, что переход от блевотины к еде выглядит странным. С другой стороны, это ее дневник, что хочет, то и пишет, кто это вообще читать будет! Поэтому она продолжила: — Я чувствую себя… даже не знаю, кем. Это странно, когда ты не можешь нормально о себе позаботиться. Я бы не умерла с голоду, но я толком ничего и не умею делать, кроме бутербродов. Не думаю, что для них нужен особый кулинарный талант. Поэтому, наверное, стараюсь компенсировать. За три дня выдраила квартиру пять раз, стараюсь, чтобы в магазине тоже было свежо. Но там всегда столько пыли!!!!! Это все из-за штор. А еще в среду приходила Ханджи-сан вместе с Пик Фингер. Я узнала их обеих сразу. Я готовилась к тому, что увижу знакомые лица, но все равно удивлена тому, что сохранила такое количество самообладания. Но видеть Ханджи-сан снова, спустя столько…» — МИКАСА! — раздался внезапно рев из коридора. Микаса подскочила на месте, схватилась за сердце. Она оглянулась на густо исписанный лист бумаги, чувствуя за себя смутную гордость, и решила, что сожжет записи потом. Она встала со стула, открыла дверь спальни, выглянула: — Да? — Ханджи здесь, — бросил Леви, на ходу сдирая парик и подставляя электрическому свете старомодных ламп свои взлохмаченные черные волосы и бритый затылок. — Подвал, сейчас. Микаса кивнула и развернулась, чтобы вернуться в комнату и погасить свет, но капитан оставил ее: — Свет не гаси. Пусть будет. Капитан умчался вниз, а Микаса остановилась у зеркала, чтобы немного пригладить волосы. Через минуту спускаясь по лестнице в подвал, находившийся под магазином, она уже услышала знакомый, сочный, переливистый голос: — Ты так любезно со мной в жизни не разговаривал! ЛЕВИИИИИИ! Сердце Микасы бешено заколотилось в груди. На ватных ногах она дошла до двери и замерла в проеме: Ханджи повисла у капитана на шее, сжимая ее, что есть мочи. — Иди к черту, Очкастая, ты меня сейчас задушишь… — протестовал Леви. Но Микаса увидела, что протест был только на словах: на деле же он вцепился в нее, как в спасательный круг. Так они и стояли несколько долгих секунд, держась друг за друга: Ханджи-сан визжала, Леви матерился. Микаса почувствовала укол в сердце: вот бы ей так же обнять любимого друга. Вдруг Ханджи увидела ее, отлипла от Леви и, расставив руки в стороны широко-широко, замерла перед ней: — Микаса! — Ханджи-сан, — тихо проговорила Микаса и шагнула в объятия. Она не могла описать, что почувствовала. Было странно: она даже Жана толком не обняла на прощание — постеснялась. В последний раз она обнимала Армина. А сколько месяцев с тех пор прошло… Микаса растаяла в объятиях Ханджи, закрыла глаза, растворяясь в тепле ее тела, прижала ладони к ее стройной крепкой спине. — Как ты? — заглянула ей в лицо, не выпуская ее из рук, Зоэ. — Все в порядке, — кивнула Микаса. — Ну и отличненько. Леви! Где там мой чаек с лимоном, мой дорогой друг? — Чайник только кипел, так что только начал заваривать, — отозвался Леви. — Садитесь обе. И капитан указал рукой на низкий двухместный диван в центре тускло освещенной небольшой комнаты. Микаса опустилась на диван рядом с плюхнувшейся на него Ханджи, положив руки на колени. Капитан сел в кресло напротив — опустился, уперевшись ладонями в подлокотники, широко расставил колени. Он поставил на них локти, подался вперед, подставив кисти бледному электричеству. Микаса увидела, как выступают на них вены и костяшки. Она словила себя на мысли о том, что рядом с ним ей сейчас почему-то надежно. Не то чтобы на других миссиях с ней она ему не доверяла. Вернее, не доверяла — но только первые пару лет. Но здесь, сейчас, в этой комнате быть рядом с Ханджи, когда в кресле напротив сидит и капитан, было гораздо спокойнее, чем если бы его не было. Микасу озадачили собственные мысли, и из них ее вырвало только Ханджино: — Ну? Рассказывай, как вы здесь. — Да что мы, — пожал плечами Леви. — С магазином носимся. Кроме вас с Фингер заглядывали какие-то орангутанги, спрашивали, что мы собираемся продавать. Пришлось объяснять им значение вывески, гласящей «Чайный магазин». Но вообще все спокойно, посетителей все больше. Ханджи слушала, кивая. Затем воцарилась тишина. Леви взглянул на нее и враз взорвался: — Очкастая! Какого хрена ты молчишь?! Мы не виделись год, целый месяц ты не выходишь связь! Объясняйся! Какого лешего прикидываешься шлангом? — Воу-воу-воу! — замахала руками Ханджи и вмиг посерьезнела. — Я не думала, что мы так сразу… не хотела… впрочем, ладно. Отвечу по порядку и сразу расскажу кое о чем. Очень важном. Зоэ расправила плечи и, глядя попеременно то на Леви, то на Микасу проговорила: — Я не знаю, есть ли слежка, кажется, что нет. Но в день, когда пропал Армин — то есть я еще не знала, что его схватили, конечно — я услышала странные помехи на нашей волне радио. У меня сложилось впечатление — только тогда, больше это не повторялось — что к нам пытаются подключиться, чтобы перехватить сигнал с номера, с которого я звонила, и определить по нему мое местоположение. В то утро я прервала связь, так и не передав отчет в центр, а потом к вечеру стало ясно, что Армин пропал. Я рассудила, что светить наши волны сейчас нельзя, слишком велик риск для всех нас и Армина в особенности, поэтому решила просто помаячить перед нашими агентами, чтобы показать, что я в порядке. Для себя я обозначила, что буду делать так, пока Эрвин не пришлет подкрепление. Однажды мы обсуждали с ним такой исход событий на случай, если мне покажется, будто бы я подобралась слишком близко к краю пропасти. Леви медленно кивнул: — Хорошо… хорошо. Надо с этим разобраться, и поскорее. — Ага. Новость номер два рассказывать? Аккерманы синхронно кивнули. Зоэ сказала: — Вы же понимаете, что она не последняя, правда?.. Хорошо. Итак. Насколько я понимаю, сведения о датах пребывания Порко Галлиарда на Парадизе, которые я передала еще в апреле, подтвердились, и Микаса до него добралась? Кивок. — Отлично, — кивнула спокойно Ханджи. — Значит, от Порко вам известно о том, что Зик выставил исчезновение Армина как отпуск. — Да, — подтвердил Леви, налил в чашку чая и протянул ее Ханджи . — Но Эрвин считал, что есть и прикрытие номер два. — Эрвин, как всегда, оказался прав, — вздохнула Ханджи, благодарно кивнула другу, беря посуду в руки. — 23 июня, через двадцать дней после исчезновения Армина, Зик собрал основной врачебный костяк — Пик Фингер, Бертольда Гувера, меня, пригласил заместителя Галлиарда, Райнера Брауна, и сообщил, что на самом деле Армин болен, у него эльдийские галлюнации, и Зик сам является его лечащим врачом. Посещения запрещены. — Тць! — Аккерманы синхронно — но по-разному — цокнули. — Более того, — продолжила спокойно и серьезно Ханджи, сделав глоток чая, — вчера от Пик я узнала, что визиты запретил не сам Зик. Леви и Микаса непонимающе переглянулись. — Зик сказал, что так пожелали его родители. По словам Йегера, Ян под его личным наблюдением и находится в клинике. Навещать его могут только те, кого одобрили родственники. Никто из нас, врачей, в этот список не вошел. — Удобное прикрытие, — кивнул Леви. — Никто кроме него, Галлиарда и, вероятно, кого-то в верхах и не знает, что Ян Нильссон — липа, и никакой семьи у него нет. Врачам нечего предъявить Зику. Раз так пожелали родители, то так пожелали родители. — Но это не все, — качнула головой Ханджи, отставив в сторону чашку. — У меня есть подозрения полагать, что в список близких вошла Энни Леонхардт. Брови Микасы взметнулись вверх. Ханджи, сначала смотревшая на свои руки, медленно подняла на нее твердый, спокойный, но полный сожаления взгляд: — Мне кажется, у них с Армином был роман. Сама Энни — несгибаемая девчонка, но под предлогом его благополучия Зик мог превратить ее в надежную сиделку своего шпиона. — С чего ты взяла все это? — спросил Леви после долгой паузы. — Энни уже почти месяц не появляется в клинике. Она ушла в отпуск через несколько дней после того, как пропал Армин, и больше ее никто не видел. Пик говорит, что она на отдыхе, но это слишком подозрительное совпадение, чтобы быть только совпадением. — То есть, — откинулся Леви на спинку кресла, — Зик ловит Армина, объявляет о его отпуске, придумывает легенду о болезни, подключает Энни, зная о ее чувствах к Арлерту, затем решает, что болезнь — прекрасная маскировка, и сообщает об этом своим прямым подчиненным? Но с чего он взял, что с Энни все выгорит? Ханджи пожала плечами: — У него точно есть козырь, о котором нам неизвестно. Возможно, Энни знает больше, чем мы думаем. Возможно, она тоже пленница. А может быть, тайно самая ярая сторонница Зика. Это нам еще предстоит выяснить. На этих словах Ханджи достала из кармана куртки диктофон и, держа его в руке, проговорила: — Итак, давайте для ясности картины восстановим хронологию событий. Армин пропал 3 июня. 19 июня Порко отправился на Парадиз навестить могилу брата: Пик говорит, что он туда ездит каждый год. Вероятно, его упрямство в этом вопросе и стало причиной, по которой Зик не смог его остановить, даже несмотря на то, что потенциально где-то в клинике, в одной из лабораторий Йегера, они держат пойманного на месте преступления шпиона. 26 июня из города уезжает сам Зик, как он сообщает, в Вайтштадт, чтобы проводить исследования в местной лаборатории. Зик так периодически поступает, и в таком поведении нет ничего из ряда вон выходящего. Когда вы провели допрос Порко? Неделю назад, плюс-минус пара дней? — 29 июня, прошлый понедельник, — моментально отозвалась Микаса. Ханджи кивнула: — Зик вернулся из командировки либо вчера вечером, либо сегодня утром. Лаборатория, в которой он находился, расположена в частном, хорошо охраняемом здании, поэтому с уверенностью сказать, кого Йегер там встречал, нельзя. Но, что примечательно, в Вайтштадте находится частная охранная фирма Зихерхайт, с которой связан Райнер Браун. — Он мог встретиться с ними, — проговорил Леви. — Вопрос только в том, ездил ли он в Вайтштатд ради Зихерхайта и лаборатории, или только ради Зихерхайта. — Именно, — кивнула Ханджи. — Если это второе, и Зик по-прежнему сосредоточен на исследованиях, то он либо не думает, что с Порко случилось что-то серьезное, либо верит, что тот выкрутится. — Или же ему плевать на судьбу Порко, — проговорила тихо Микаса. — Учитывая, свидетелем какой поимки Порко стал, я бы не был в этом так уверен, — покачал головой Леви. — Мне вот что интересно. Если Зик о чем-то подозревает, но он спокоен в отношении судьбы Порко, то кто, по мнению Зика, те люди, которые его схватили? — И как именно выкрутится Порко? — негромко сказала Ханджи. Две пары глаз остановились на ее лице. Она пояснила: — Вдруг у Порко спрятана, ну, не знаю, капсула с цианидом на случай, если все станет совсем худо? — Невозможно, — покачал головой Леви. — Мы обыскали его от и до, исследовали каждый закуток его тела. Ханджи многозначительно кивнула. — Как бы там ни было, волнуется Зик сейчас или нет, он вернулся и занимается работой. Он машина, и он готов посвящать себя работе 24/7. Поэтому, даже знай он о том, что у него на хвосте сидит целая шпионская орава из Парадиза, он вряд ли бы вел себя иначе. Поэтому сейчас нам остается только наблюдать за ним, чтобы понять, сколько и чего ему известно о поиске Порко. Если он узнает о том, что Порко был схвачен, нам с вами, друзья, станет одновременно очень интересно и очень опасно. Леви кивнул: — В любом случае, дело нечисто. — Именно, — согласилась Ханджи. — Нужно быть крайне осторожными: я повторюсь, что нам неизвестно, раскопал ли что-то Йегер и есть ли у него варианты виновных. Однако исходя из того, что он вернулся, и вернулся по другому делу, вопрос Порко кажется не то не самым приоритетным, не то порученным доверенным людям. Ведь любопытно вот что: сегодня утром Зик сказал мне, что был готов пропустить завтрашний благотворительный вечер в театре, чтобы продолжить исследования, но в последний момент передумал и вернулся. Аргументировал он это тем, что клинике нужны деньги. Когда расспросила, зачем, он ответил: возможно, мы на пороге важного открытия. Микаса внутри сразу вся похолодела от слов Ханджи. По тому, как та даже не взглянула на нее, Аккерман заключила: ход их мыслей здесь совпал, ведь обе подумали об Армине, который мог оказаться здесь замешан. — Я записала весь разговор на диктофон, само собой. Давайте послушаем. Леви взял диктофон, вставил провод в узкий разъем, подключил его к ноутбуку. Проиграв весь диалог, все трое какое-то время сидели молча, пока Ханджи вдруг не сказала: — Еще кое-что. Не знаю, важно ли это, но у Зика были расцарапаны ступни. — Расцарапаны ступни? — переспросил, недоумевая, Леви. — Ага. — Это как? — Не знаю, — покачала головой Ханджи. — Кожа не то в царапинах, не то в шрамах. Я не успела рассмотреть, он быстро надел носки, но выглядело так, как будто на него напал одичавший кот. Но странно, что именно ступни: ни кисти, ни запястья повреждены не были. — По стеклу он ходил, что ли? — сдвинул брови Леви. — Зная Зика — все возможно. Леви и Ханджи продолжили говорить, но у Микасы в голове звучал снова и снова голос Зика Йегера: «В исследованиях эльдийской болезни, вероятно, скоро будет прорыв». «Почему? — думала опять и опять Микаса. — Почему сейчас? Почему эльдийской болезни? Что заставило его так подумать? Почему он об этом сказал?.. Почему сейчас? Почему сейчас? Что случилось? Что-то точно случилось. Это что-то точно связано с кем-то». Нехорошее, страшное предчувствие сжало ледяной рукой желудок Микасы. Она вцепилась пальцами в коленки, судорожно соображая, чувствуя, как от поднимающейся паники сердце стучит где-то в горле и застилаются белым глаза. Ей стало жарко, руки и ноги снова онемели, воздуха перестало хватать. Казалось, еще мгновение — и она рухнет в пропасть. Пальцы, стиснувшие ее плечо, резко вывели ее из забытья. Она встрепенулась, медленно выныривая на поверхность своего сознания, и подняла голову — подняла и увидела совсем близко суровое лицо с тускло сиящими глазами цвета стали. — Ты в порядке? — спросил он, внимательно всматриваясь в ее лицо. — Я не знаю, — честно, одними губами сказала она. — Сосредоточься на моем голосе. Слушай, что я говорю. Повтори за мной: желтый. — Ж-желтый, — хрипло проговорила Микаса. — Зеленый. — Зеленый… Леви присел перед ней на корточки, взял ее за руку, перевернул на тыльную сторону и, взглянув на наручные часы, прижал к ее запястью большой палец. — Дыши как обычно, — скомандовал он. — Синий. — Синий. — Вода в кувшине. — Вода в кувшине. — Микаса, какого цвета вода? — Не знаю… — А если посмотреть на кувшин и проверить? — Прозрачная?.. — Угу… Леви переглянулся с Ханджи, а потом сказал Микасе, вставая на ноги и наливая ей стакан воды: — Ты чуть не словила паническую атаку. Что стриггерило? Микаса взяла в руки стакан воды и залпом выпила содержимое. Отдышалась. Почувствовала липкий холодный пот на лбу, внутренне передернулась. Потом проговорила, пялясь на собственные руки: — То важное открытие, Ханджи-сан. Про эльдийскую болезнь. Что если оно связано с Армином? — Это было моей первой мыслью, — призналась Ханджи. — Но как Армин может быть связан с подобным открытием? У нас нет не единого факта, подтверждающего эту теорию, так что… — Нет, — покачала головой Микаса и подняла взгляд, сверля глазами Ханджи: — Вы не поняли. Она сжала руки в кулаки, набрала в легкие воздуха, но слова застряли в горле. Ломаным голосом она с болью в теле проговорила, мучаясь от ужасных предчувствий, леденяя от страха: — Что если Армин и правда галлюцинирует? Ханджи замерла. Посмотрела на Леви. Тот спросил: — О чем ты? — Армин галлюцинирует — такое прикрытие у Зика для его отсутствия перед командой врачей, — облизнув сухие губы, проговорила Микаса, едва дыша. — Но сейчас он вернулся из командировки и говорит о возможном прорыве в деле об эльдийской болезни. Но что если… это не прикрытие? До этого момента мы считали, что Йегер просто похитил его и пытает, но вдруг Армин и правда заболел? — Микаса произнесла последнее слово предательски задрожавшим, а потому устремившимся на две октавы вверх голосом. — И именно его болезнь подтолкнула Зика к прорыву? Армин же очень умный, уверена, что даже среди подопытных кроликов интеллект важен, так что… — Но как это может быть правдой? — перебил ее решительно Леви. — Зик держит Армина где-то рядом с собой, скорее всего, в клинике, как ты выяснила от Галлиарда. Он бы не стал возить его с собой в другой город — слишком рискованно. Ведь даже если предположить, что Армин болен, то эта зараза слишком непредсказуема, чтобы с ней можно было незаметно и с комфортом передвигаться по разным городам. Нужны условия. Значит, Армин оставался в клинике. А раз так, то Зик не мог сделать открытие на основании данных, полученных от него, потому что Арлерт был далеко. — Разве перевозить его более рискованно, чем оставлять в клинике без должного наблюдения, да еще и после пропажи Порко? — вдруг спросила Ханджи, и Аккерманы синхронно повернулись к ней. Зоэ мрачно продолжила: — Что, если Зик действительно увозил с собой Армина в Вайтштадт?.. Если предположить, что Армин начал галлюционировать, Зик увидел в нем большой потенциал, а Порко, начальник охранник, который помог поймать его с поличным, вскоре после инцидента исчез, то брать такого спутника всюду, куда направляешься, кажется разумным. Зик знает, что Армин — шпион. Вопрос в том, как много ему известно. Но шпион — это уже ценный материал. Шпион с высоким интеллектом — вдвойне. А если он еще и носитель редчайшей болезни… ему нет равных. Ханджи помолчала, задумавшись и уперевшись подбородком в сцепленные в замок руки. Потом продолжила, глядя куда-то перед собой: — Зик поймал вражеского агента, его человек исчез — логично же, что новая опасность уже может прятаться за углом. Так что оставлять вдали от себя потенциально многообещающего пациента, за которым могли выслать подкрепление, было бы глупо. А Зик кто угодно, но не глупец… Другими словами, ты абсолютно права, Микаса: у нас нет фактов, но теорию о том, что Армин действительно заболел, привел Зика к открытию и все время находится рядом с ним, куда бы Йегер ни отправился, нужно принять в расчет. И, рывком поднявшись на ноги, Ханджи быстро проговорила: — Мы должны срочно доложить об этом Эрвину. Зоэ стала мерить шагами комнату. Леви спросил: — Что это меняет для нас? Только то, что Армин действительно может быть болен? Все остальные фигуры остаются на тех же полях? Ханджи задумалась вновь. Потом остановилась и произнесла: — Все зависит от открытия Зика, от того, насколько оно велико и какие у него дальше планы. Вполне возможно, что это только верхушка айсберга. Если это так, то Армин будет ему нужен еще долго. Значит, его жизнь находится в относительной безопасности: по крайней мере, пока он важен Зику, тот будет заботиться о его физическом благополучии на благо науки. Армина не бросят в клетку под землей и не казнят как шпиона в ночи. Микаса выдохнула с ощущением странного, горького облегчения. Ханджи возобновила движение. — Если Йегер даже тебе проболтался про открытие… — скрещивая на груди руки, проговорил негромко Леви, и Микаса подняла на него, серьезно сидящего в кресле, свои мечущие молнии серые глаза. — Значит ли это, что это что-то настолько невероятное, что его распирает от эмоций? И если это правда, то приведет ли эта убежденность в грандиозности обнаруженного к тому, что завтра на вечере он об этом заикнется, чтобы привлечь инвесторов? — Вполне возможно, — взглянула на него, остановившись, Ханджи. — Но тогда для нас меняется вот что… Если Армин становится главным фигурантом исследований Зика, то добраться до него будет сложнее прежнего. А значит, провести эксфильтрацию и получить важную информацию об открытиях Зика — то есть выполнить основную задачу нашей миссии — становится значительно сложнее. Однако, с другой стороны… — Что? — подалась вперед Микаса. — Он не сможет скрывать его вечно. Если Зик и правда нащупал какое-то зерное истины и куда-то движется со своим исследованием, ему придется привлечь больше врачей. Это было бы логично. Внезапно Ханджи замерла. — Что, Очкастая? — поторопил Леви. Ханджи растерянно посмотрела на него: — Зик ведь разрабатывает вакцину. Никто не знает, как именно он планирует с ее помощью прервать эльдийскую болезнь. Да и о вакцине я узнала случайно, роясь в его записях, то есть он даже не делал официального заявления о продукте, над которым он работает. — И? — свела брови Микаса. — Если он создает вакцину, и благодаря Армину мог случится прорыв, то… либо он совершенствовал вакцину с помощью крови Армина, либо использовал ее на Армине. Микаса застыла, а Ханджи договорила: — Как бы там ни было, эксперименты на людях запрещены. А значит, он не покажет Армина людям, не привлечет множество врачей. Подпустит либо своих близких, либо вообще никого. — Значит, над Армином прямо сейчас могут ставить эксперименты, его могут пытать, и все это при том, что он и без того пойманный шпион? — подытожила тихим голосом Микаса — таким хриплым, что он лег на кожу Леви с Ханджи наждачкой. — Если он важен, если с ним уже столько сделали как с подопытным объектом и шпионом, то наши шансы найти и достать его стали гораздо меньше. Воцарилось молчание. Наконец Ханджи сказала: — Я перерою всю клинику, но обнаружу, где его держат. Нам важно узнать две вещи: что Зику удалось вытащить из Армина, и кто знает о происходящем. — Если у Армина развязался язык… — Капитан! — рыкнула Микаса, порывисто вскакивая с дивана и сжимая руки в кулаки. Но Леви даже не шелохнулся. Смерил ее усталым взглядом, не вставая с кресла, и лениво спросил: — Что вскочила?.. Пиздить меня будешь? Сядь, Аккерман. — Я не позволю вам так говорить об Армине, — не разжимая кулаков, твердо проговорила Микаса, глядя на черную макушку сверху вниз. — Микаса, — примирительно произнесла Ханджи, — присядь. Мы просто обсуждаем варианты. Я прекрасно понимаю, как ты переживаешь, но всем нам нужно держать головы холодными. мыслить критически. Я уверена, что Армин пытается делать то же самое. — Ты сядешь? — уточнил Леви, буравя ее глазами. — Старшие по званию приказали тебе сесть. Внутренне кипя от возмущения, Микаса опустилась на диван и вновь сжала колени пальцами. Она все еще ощущала на себе прежний тяжелый взгляд капитана — капитана, с которым, как она поняла, она только что разговаривала по всей форме. Не считая, конечно, ее дерзости, которой в последние дни почти и не было. Она подняла глаза и выстрелила бьющими из них искрами гнева в глаза цвета молний напротив. Тусклый свет лампы падал только на левую часть лица капитана — правая сторона была погружена во мрак, только глаз горел диким, необузданным огнем. Микаса увидела, как очерченный тьмой подбородок чуть поднялся, как черная длинная челка качнулась на высоком лбу. И какого хрена он на нее таращится?.. Чего сейчас ждет?.. Хренов… хренов… Микаса выдохнула: да что за хуйня? В любое другое время она бы уже обозвала его «карликом», «гномом», «жертвой рахита», «жертвой бронхита», «жертвой ветрянки», «жертвой мышьяка в возрасте двух месяцев от роду», «старой мелкой псиной» — да как угодно. Но сейчас чего-то язык не поворачивался. Стыдно было, что ли, когда он ей жрать по три раза дня выготавливал? А что она, за жратву ему теперь что-то должна?.. — Все успокоились? — вежливо уточнила Ханджи. — Да, Ханджи-сан, — покорно отозвалась Микаса. — Леви? — Так вот, — кресло скрипнуло, и Аккерман поняла, что капитан откинулся на его спинку, отведя от нее взгляд, — если Армин начал говорить, то возникает вопрос: известно ли Зику что-то о нас. Конкретно о нас с тобой, Микаса, — она подняла голову, чтобы снова встретить его взгляд. — Неизвестно, о ком Армин рассказал. Но если он выдал какие-то вещи, которые могут совпать с данными от их собственной разведки, как знать — вдруг нашему с тобой прикрытию уже пизда. — Армин не знал об этих разработках, — решительно возразила ему Ханджи. — Даже если Зику и известно что-то о тебе, или Микасе, или мне, то у Зика не будет ни малейшего представления о том, как мы выглядим, чем здесь занимаемся, и так далее. — Ну, я бы не был так уверен, — возвразил Леви до ужаса спокойно и посмотрел на нее: — Твое-то прикрытие Армину известно. — Армин бы не стал!.. — Микаса снова кинулась защищать друга, но Леви все так же спокойно произнес, глядя ей в глаза: — Микаса. Тебе когда-нибудь вырывали ногти? Микаса сглотнула. — Отвечай. — Нет. — А Армину могли. Могли прострелить колени. Могли сломать ноги и руки. Могли выбить зубы. Все эти физические трудности ведь не помешают изучать его кровь. Главное — чтобы Армин хорошо кушал и сладко спал. А остальное приложится. Разве я не прав, Ханджи? — Прав, — после паузы признала Зоэ. — Так что нужно мыслить здраво, — Леви положил голову на спинку кресла: — Если он еще не сдал Ханджи, то это лишь вопрос времени. Сколько его у нас есть — неизвестно. Поэтому наша задача — отыскать его разработки как можно скорее, достать Арлерта, вызвать вертолет и съебаться нахуй из этой ебаной в рот страны как можно скорее. — Признаюсь, я думала об этом, — кивнула Ханджи. — Но потом решила, что с момента поимки Армина прошло несколько недель, а в отношении меня так ничего и не поменялось. Никакой слежки, Зик все тот же. Поэтому, думаю, пока время точно есть. Завтрашний вечер поможет прояснить ситуацию, узнать, что разузнал Зик, возможно, лучше понять местоположение Армина. — Неужели никто из персонала так и словом не обмолвился о его пропаже? — спросила Микаса. — Нет, — качнула головой Ханджи. — Но, если наша с вами теория о повышенной важности Армина верна, — использовала эвфемизм Зоэ, не глядя на Аккерман, — эксперимент расширится, и Зику и правда понадобится больше врачей для наблюдения… Значит, моя задача — стать его палочкой-выручалочкой. Надо подобраться еще ближе… Ханджи вернулась в кресло, уперлась локтями в колени, лицом — в ладони. — А что Фингер? — подал голос Леви, и Ханджи подняла на него непонимающий взгляд. — Она не может предложить тебя Зику? — Но Пик непричастна к этому, — отозвалась Ханджи. — Почему ты так уверена? — Она рассказала, что якобы родные Яна запретили кому-либо, кроме Зика, приближаться к нему. Он один работает над этим делом. — Но где гарантия, что Фингер не скрыла от тебя свои карты? — спросил Зоэ Леви. — А? — удивилась Ханджи. — Нет, ты что. Нет. Она ведь сказала… — Ты сама говорила в своих отчетах не раз, какая она фантазерка, — перебил ее решительно Леви. — У нее ум стратега, она осторожна, но умеет принимать твердые решения. Она видит картину целиком и знает о людях очень, очень многое. Ты правда считаешь, что она бы тебе не наврала, Очкастая? Микаса посмотрела на Ханджи и едва удержала на месте свои брови от попытки взметнуться к корням волос: Ханджи-сан выглядела очень озадаченной. Она была похожа на человека, который впервые в жизни услышал, что Земля на самом деле круглая. — То есть… — начала говорить Ханджи, но голос сорвался на хрипотцу. Она судорожно прочистила горло, натужно рассмеялась, замахала руками, сменила позу в кресле, вцепилась пальцами в колено правой ноги, заброшенной на левую, и, активно используя мимику, попробовала еще раз: — То есть ты считаешь, Леви, что на самом деле Пик известно о потенциально реальной болезни Армина, она скрыла это от меня, но, если она ко мне расположена, она может замолвить Зику за меня доброе словечко? — Да, — просто кивнул Леви. — Компашка эльдийцев-психиатров очень плотная, но с таким рекомендательным письмом, да еще при наличии хорошего послужного списка в глазах Зика ты вполне можешь оказаться обречена на успех. В конце концов, ты на Марли больше года, они знают тебя, видят твою работу. В их глазах ты еще и с Яном закорефанилась. Так что не вижу, почему нет. — Надо обсудить с Эрвином, — кивнула Ханджи и вдруг стала обмахиваться ладошками: — Дай мне листик, а, Леви? Будь другом. Надо сделать для командира пометки… Кстати, интересно, знает ли Зик реальное имя Армина?.. — Даже если знает, это неважно, — раздался тихий голос Микасы, и она увидела, как Леви медленно кивнул из темноты. — После вступления в разведку в наших документах задним числом появилась дата смерти. Если Зик и станет искать мальчика по имени Армин Арлерт, он никогда не узнает, с кем он связан и что с ним случилось, ведь он умер много лет назад. — Я бы не был так уверен, — скептически заметил Леви. — Вы с Армином из одного приюта. Если он назвал твое имя, то Йегер свяжет вас. А там, глядишь, заинтересуется и своим однофамильцем. Микасу передернуло при одном лишь упоминании Эрена. Она нервно сглотнула. — Мы уже об этом говорили. Вряд ли наше с вами прикрытие под угрозой, капитан. Пусть Зик знает о Микасе — что с того? Пусть поймет, что она японка — а дальше? Фотографии, если и раскопает, в делах из детдома детские, нам там сколько — восемь? Мне сейчас 23, и здесь я в парике и тонне косметики, меняющей черты лица. Он не сможет узнать меня, руководствуясь такими мелочами, как имя, этническая принадлежность и детская размытая фотокарточка. — Да, это не самый вероятный исход событий, — кивнула Ханджи, принимая протянутый Леви лист и присаживаясь за стол, который обнаружила в углу комнаты. — Риск есть, но Микаса точно не первая и далеко не последняя японка, которая ступила на землю Марли. Даже в клинике у нас появилась Мизуки, клинерка. И еще в городе есть известное японское ателье, Кисетсу. Это значит «времена года», кстати — у них и правда фасоны такие, что на каждый месяц можно отшить красоты… Так что не переживай, Леви, — даже не верю, что говорю это тебе. — Тсь! Двигай ручкой, Очкастая. Ты столько всего нагородила, что нам и правда лучше поскорее связаться с Эрвином — вечер в театре меньше, чем через сутки. Чем раньше мы поставим его в известность, тем скорее он сможет внести в план коррективы, если посчитает это нужным. За тем, как Леви и Ханджи связывались с центром, Микаса просто наблюдала. В процессе она не участвовала: без нее возле радиоприемника и так собралось слишком много народу. Ханджи быстро зашифровала послание для Парадиза, и Леви стал дозваниваться до нужной радиостанции с одноразового номера. Ведущий бодро вещал: — Итак, господа, ночь близится к завершению. Если остались те, кто хочет передать любимым привет с помощью песни, то скорее звоните нам! 555-555-0! Повторяю: 555-555-0! У вас осталось ровно 5 минут до конца передачи, наши райские пташи, чтобы передать привет родным и близким с помощью их любимого хита. Если же вы не знаете, какая мелодия особенно запала им в душу, не стоит переживать: наши диджеи подберут для них лучшую возможную песню! 555-555-0! Повторяю: 555-55… У нас, кажется, звонок! Алло! Да! Вы дозвонились на радио! Здравствуйте! Слушаю! Микаса увидела, как Леви закатил глаза, поднял плечи, поднял брови, странно улыбнулся, как-то как будто беззубо, и сказал — сказал, мастерски подняв голос и изменив выговор, интонацию и темп речи: — Э-э… Вечер добрый. Это радио, верно? Да? — Это радио, да! — Я бы хотел заказать песню. Для своей племяшки. Ханджи зажала рот рукой, а Леви отмахнулся на нее, на мгновение придав лицу прежнее выражение. Затем он вновь поднял брови, готовясь продолжать разговор. Микаса с интересом наблюдала за этими двумя: она впервые видела, как капитан связывается с центром, а видеть Зоэ с Аккерманом в одной комнате она как будто и отвыкла. — Чудесно! Представьтесь, пожалуйста. — Меня зовут Карл. Я электрик, но вообще по образованию парикмахер, вот такой вот жизненный курлыкс. — Курлыкс? — изумился ведущий. — Это неологизм, Карл? Что за любопытное словцо? — О! — прижал к груди ладонь с широко расставленными пальцами Леви, замерев на месте. — Курлыкс — это как парадокс, только его как будто курочка принесла, ко-ко-ко. Как яичко. А курлык — это звук курочки. Ну то есть это парадокс, но от куроки. Это я так племяшке объяснял. У нее день рождения, кстати, потому и звоню. — О! Восхитительно! Как ее звать? Сколько ей лет? — Звать Хильда, ей исполняется 9. Мы вот сегодня и празднуем. Тортик, свечки. Истории малышки слушаем. У нее, знаете, одна интереснее другой. День любопытнее, чем вся моя жизнь. — Охотно верю вам, Карл! — орал ведущий в гулкой темноте подвала из динамика радиоприемника. — Что бы вы хотели пожелать Хильде? — Очень много чего! — вздохнул тяжело Леви-Карл. — Но все-таки это радио, так что скажу коротко, потому что остальное только лично… Пусть с твоего милого личика не сходит улыбка. Пусть, глядя на небеса, ты не перестаешь мечтать. Оставайся здоровенькой, расти богатенькой. Всех тебе благ, моя ты дивная русалка.

***

Ханджи ушла, и Леви отправился ее проводить. Микаса слышала, как он, заперев все двери, вернулся в магазин и утих. Аккерман осталась сидеть на диване в темной, прохладной комнате наедине со своими мыслями. Но в своей голове она уже не была одна. Даже больше: она почти не слышала собственного голоса. Вместо Микасы звучали, как пластинки на повторе, Ханджи и Зик Йегер. Первая повторяла, что Армин действительно может быть болен, и что, если он сыграл важную роль в возможном «прорыве» Йегера, то спасти его будет еще более непросто, чем они считали раньше. Второй пренебрежительно отзывался о японке-уборщице и распушал перья, которые Микаса страстно мечтала выдрать из его тела голыми руками, с мясом, забрызгав чистенькие стены его дурдома брызгами багровой крови мерзкой обезьяны — да-да-да, Эрвин Смит велел по радио называть Йегера «ловкой обезьянкой». Ох, этот блядский центр!.. Сколько же они будут копаться с сообщением? Когда пришлют ответ?.. Нервничая, Микаса встала с дивана, деревянной походкой, не размахивая руками, не двигая корпусом, приблизилась к боксерской груше, висевшей в дальнем углу комнаты. Не отражая лицом никаких эмоций, но чувствуя, как мучительно щемит в груди от мыслей об Армине, она втянула в легкие побольше воздуха и надела перчатки. Закрыла глаза. Потянулась. Открыла глаза. Прищурилась. И ударила: раз, два-три, четыре, пять-шесть, семь, восемь-девять-десять-одиннадцать-двенадцать, тринадцать-четырнадцать-пятнадцать-шестнадцать-семнадцать-восемнадцать… — Микаса. Она замерла, высоко подняв ногу, обернулась. Темные волосы разметались по бледному, как мел, лицу: — Иди спать. Микаса опустила ногу: — Но, Леви… — Что — «но»? Сообщения от центра я сам дождусь, а ты иди спать. — Но… — Я не понимаю, ты пытаешься озвучить какую-то зверушку?.. — изумился Леви. — Шуруй наверх. — Я не могу. Я должна дождаться… — Микаса не договорила. Не договорила, потому что в горле сам по себе образовался ком, и она сжала кулаки, и от досады запрокинула голову, уставившись в потолок, стараясь не моргать, утопая в унижении из-за внезапно подступивших слез. — Простите, капитан… — тихо-тихо проговорила она. — Это непростительно. Со мной такого не бывает. Леви ничего не ответил. Она его даже не видела, но слышала, что он не шелохнулся. Потянулись минуты. Она дышала глубоко, стараясь взять себя в руки, но желанию дать выход эмоциям через слезы некуда было бежать в этом темном, тихом подвале. Слезы застряли в ней, заблудившись в лабиринте ее сложных эмоций, спутали печаль с гневом, а гнев — со стыдом. Вызвали лифт, загрузились — но он не ехал. Вот они и сидели у Микасы поперек горла — незваные гости, которые все никак не могли уйти. — Разве безопасно было пользоваться радиостанцией, если… если Ханджи-сан показалось, что она была саботирована? — Мы уже пользовались ею дважды и не замечали ничего странного, — резонно проговорил Леви, отошел куда-то. Зажурчала вода. Шаги раздались вновь. — Не думаю, что к Ханджи пытались подключиться. Даже если это так… Сегодня вечером все точно было, как нужно. Теплая рука коснулась ее руки так неожиданно, что Микаса вздрогнула всем телом. Прикосновение было таким внезапным и таким нежным, едва ощутимым, что в голове у Аккерман пронеслась какая-то совершенно идиотская мысль: а ей ли оно предназначалось?.. «А кто еще здесь есть кроме тебя, дурында?» — резонно заметила она самой себе. Ей казалось, что время замерло, но, конечно, все произошло за секунды. Но что произошло? Она даже не могла описать это событие. Это и событием-то назвать нельзя. Или можно?.. Просто ее так наполнило теплом — от ног до самой макушки с хаотично торчащими во все стороны черными прядями-антеннками — это осторожное прикосновение к ее руке. Просто она вспомнила, что в этой комнате она не одна. Но дальше произошло что-то странное. Капитан словно обнял ее пальцы. Как будто нежно некоторые из них попытался переплести со своими. Микаса замерла: «Что происходит? Что он пытается сделать? Мне поступить так же? А почему это я должна поступить так же? Что вообще…» Ее кисть подняли в воздух, и ладони коснулось прохладное стекло. Микаса машинально сжала его и поняла — со странной смесью облегчения и стыда — что Леви просто вручил ей стакан с водой. — Пей, — тихо, низко, бархатисто прозвучало под самым ее ухом. — И собирайся уже, блять, с мыслями. Леви помолчал и добавил: — Веришь или нет, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но то, что тебя пидорасит только от упоминания что одного, что второго, не делает эту ситуацию легче. Ни для кого. Так что если хочешь помочь Армину, наматывай сопли на кулак и пиздуй в койку. Через 20 минут я зайду и проверю, чтобы ты лежала под одеялом в пижамке, готовая утопать в объятиях Морфея. Ты меня поняла? И мне абсолютно похуй, насколько тебе такое не понравится. Тебе ясно… Микаса? Микаса опустила голову. Разглядела из-за челки совсем близко мрачное лицо капитана, зло напрягшего сухие губы. Он выжидательно смотрел ей в глаза взглядом, от которого у многих кровь стыла в жилах: — Я не слышу ответа. Его глаза угрожающе блеснули в темноте. Микаса внутри зло усмехнулась — усмехнулась и поняла, что…сработало, она отрезвела от пьянещего кровь вина под названием «Паника, Марли, 20…ый год». Она посмотрела на Леви сверху вниз, на его острый подбородок, на бледную пухлую нижнюю губу, чуть курносый нос с отличным нюхом на дерьмо любого происхождения, тонкие, угрюмо изогнутые брови, прикрытые рваной черной челкой. — Как у вас всегда получается такой чуб, капитан? — неожиданно даже для самой себя озвучила Микаса вслух собственные мысли. Но, несмотря на то, что она позволила победить своим мыслям-налетчикам, она ощутила странное чувство удовлетворения от того, как на лице капитана проступило недоумение. — Чуб? О чем ты? — Ваша челка. Она всегда как будто на маленьком пьедестале. А моя… моя просто приклеивается ко лбу. Никакого объема. — Откуда мне знать? — мрачно качнул головой Леви. — Волосы такие. У тебя все? — Про вас или вообще? — Раз рот работает нормально, значит, и мозги отошли, — резюмировал он и сделал шаг назад, разворачиваясь на пятках. — Вали наверх. 20 минут — и я проверю, чем ты занята. — Как скажете. — Еще одно «вы» — и я дам тебе штрафной. — Какой? — изумилась Микаса, глядя на удаляющуюся от нее стройную спину под мятой белой рубашкой. — Будешь готовить завтрак. И делать это до тех пор, пока мне не понравится, — бросил он не оборачиваясь. — А я охуеть какой придирчивый. — Ребята хвалили мою яичницу, — спокойно заметила Микаса. — Мне до пизды твоя яичница, — встав на первую ступеньку, Аккерман повернул голову, стрельнул глазами в Микасу: — Будешь ебашить творожную запеканку. Брови Аккерман взметнулись к корням волос. — Со всем уважением, Леви… Это не самое реалистичное наказание. — Ты забываешься, Аккерман, — Леви отвернулся от нее и скрылся в лестничном пролете — его голос растворялся в тишине подвала и опустившейся на город ночи: — Я твой капитан. Я могу делать с твоей реальностью все, что захочу. И с тобой тоже. И он ушел. А Микаса осталась стоять, пялясь ему вслед и сжимая в руке стакан поданной им воды. В теле до сих пор было тепло.

***

В темном коридоре раздался гулкий стук сапог. Жан что есть мочи несся к Эрвину, стараясь одновременно и бежать, и не бежать. Замерев перед дверью, он набрал полную грудь воздуха и заставил себя постучаться как можно спокойнее. Однако бумажка с криво отпечатанными на ней буквами кричала о том, что ничего и отдаленно похожего на спокойствие Жан не испытывал: на месте его пальцев образовались влажные просветы. — Войдите, — раздалось мерное по ту сторону двери. Жан толкнул ее, в один шаг оказался внутри, закрыл ее и замер: — Командир! — нервно начал он, пытаясь заставить себя звучать уверенно и хоть немного жизнеутвердительно. — У нас донесение из Марли. Эрвин враз поднял голову от бумаг. — Будь добр, озвучь. Жан поднес к глазам бумажку, кашлянул в кулак и зачитал транскрипцию радиопередачи из Марли, словленную на волне «Праздничный хит» по номеру 555-555-0. Смит рывком поднялся из-за стола: — Вечером 9 июня, то бишь сегодня, Аккерманы вышли на связь с Ханджи-сан? — переспросил он, и Жан усиленно закивал. — У нее много информации о клинике и требуются инструкции по благотворительному вечеру, я верно услышал? — Верно, сэр. Сначала было про здоровье, потом про богатство. Так как богатство желалось на втором месте, то запрос на инструктаж, то есть мечтательность при взгляде на небеса, относится именно к нему. — Срочно организуйте линию связи с Марли, Жан, — шагая к двери, бросил Эрвин, а затем добавил, уже из коридора: — Я в архивы. Буду в разделе архитектуры. — Есть, сэр! — рявкнул Жан и кинулся к Конни с Сашей исполнять поручение командира. Пусть он и был рад тому, что Ханджи-сан, Леви и, конечно, Микаса сумели встретиться и были в порядке, пожелание всех благ дивной русалке заставило его сердце биться чаще — только не от радости, а от безумного волнения и дурного предчувствия. Ведь самым парадоксальным — или, подумал Жан с тоскливой усмешкой, «курлыксальным» — во всей этой истории шифрования шпионских посланий через поздравления родным и близким было то, что «все блага» означали «опасная вероятность», а «русалка» относилось, конечно же, к… — И с чего это я русалка? — изумился в его воспоминаниях четырнадцатилетний Армин. — С того, что на море хочу попасть? Тогда я… не знаю, я ракушечный страж! — Чего тогда уж не «ракушечный король»? — поразился Конни, чавкая чипсами. — Потому что у Армина не такое самомнение, как у некоторых! — ехидно проговорил Эрен. — Ой, да завали ты уже варежку, великий праведник! — фыркнул тогда Жан, жуя яблоко и с тоской глядя на Микасу — она сидела на берегу реки, опустив в воду по щиколотки голые ноги, и задумчиво глядела вдаль. Вечернее летнее солнце золотом легло на ее иссиня-черные волосы — такие красивые, что у Жана все сжималось внутри от неверия и нежности. — Сам завали, лошадиная морда, — чуть сморщив нос, парировал Эрен. — Армин, в отличие от вас, скромный. — Может, в отличие от «нас», Эрен? — не поворачивая головы, невозмутимо заметила Микаса, хотя и казалось, что она вовсе не слушает разговор. — А я так и сказал, — стушевался тот, начав щипать траву, вытерев рукавом нос. — Ты… ты не так услышала, Микаса. — Ну да, конечно, — сузила глаза Саша. — Ну ты и хитрюга, Эрен. — Не то, что Армин, — не сдержался Жан. — Знаешь, что делают с жалкими лошадьми? — вскочил на ноги Йегер. — Знаешь, что делают с жалкими говнюками, которые думают, что они самые правильные? — Не заставляйте меня подниматься, — раздалось тихое с самого края берега. «Конечно, Микаса» и «прости, Микаса» от Эрена и Жана прозвучали почти одновременно, после чего они, надувшись, разошлись в разные стороны. Микаса же продолжила смотреть вдаль, даже не шелохнувшись. И никто не мог видеть выражения абсолютного покоя, какое приняло, расслабившись, ее лицо.