Адуляр

Чужая влюбленность ощущается маминым молоком от простуды со сливочным маслом, медом и минералкой. Вкус настолько тошнотный, что Сынмин прикрывает рот рукой и отлучается в туалет. Склоняется над унитазом. Голова кружится, и Сынмин в который раз жалеет, что пришел на вечеринку, куда его позвал лучший друг. Пустые сухие порывы не приносят облегчения, и он чувствует себя совсем больным. Тупой розовый коврик в голубых пятнах рябит перед глазами, и Сынмин прислоняет голову к холодной керамической чаше. Челка мерзко липнет к потному влажному лбу. — Хэй, ты в порядке? Перепил? Когда он закрывает глаза, чей-то теплый голос раздается сразу за скрипом двери. По шее пробегают искорки любопытства, и Сынмин открывает глаза. Какой-то парень смотрит на него с теплым беспокойством. Он кажется знакомым, но Сынмин уверен, что они никогда не встречались лично. — Да. Нет. Все нормально, простите за беспокойство. Я сейчас… Голос звучит хрипло и тихо. Не стоило выходить из дома в полнолуние. Сынмину одновременно жарко и холодно, он чувствует, как замерзают ноги и пальцы на руках, но голова горит. Парень в дверях щурит глаза и подходит ближе. — Совсем развезло, да? — теплый тон оглаживает шею, и Сынмин ежится. Незнакомец сначала протягивает к его лицу пальцы, как к коту, чтобы не волновался, и Сынмину кажется это диким и нелепым, потому что у них такое никогда в семье не практиковали, но он все равно по-кошачьи тычется в пальцы носом. Парень хихикает и уже тогда нормально приседает на корточки рядом. — Давай-ка мы тебя поднимем, луна. Тепло поднимается по шее выше и ласково щекочет затылок. Сынмин не понимает, почему эмоции этого парня такие, но ему слишком нравится. И это достаточно ненавязчиво в сравнении с тем, что было в гостиной. — Меня зовут не луна, — уточняет он обиженно и слышит, как парень смеется. Его хихиканье разбегается мурашками по плечам и груди. Нельзя быть таким — думает Сынмин и поднимается с чужой помощью. На балконе в прохладе правда становится легче, но когда он уже в состоянии это признать, обнаруживает, что незнакомец исчез. Ну и не надо — думает Сынмин. Ну и пожалуйста. Следующим утром в универе он обнаруживает, что миловавшаяся на вечеринке парочка, видимо, ночью все для себя разрешила и теперь без стеснений целуется прямо в коридоре. От цветочно-земляничной влюбленности несет, как из свадебного шатра. Сынмин морщит нос, проходя мимо. Он ненавидит землянику, хотя она ему как раз ничего и не сделала. Устроившись за партой, Сынмин думает о том, что сегодня тоже не стоило выходить. Нужно было запереться в квартире, соврать что-нибудь про болезнь (и это даже не было бы такой уж ложью) и провести весь день в кровати. Есть шоколад с соленой карамелью и орешками, накручивать мороженое на ложку прямо из ведерка и ничего лишнего не чувствовать. Можно было бы даже поплакать, баюкая разбитое сердце, но немножко сложно баюкать то, что не разбилось. Как назвать чувство, когда знаешь заранее, но все равно расстраиваешься, находя этому подтверждение? Если так подумать, даже забавно, как он смог влюбиться в человека, абсолютно точно зная, что ничего не выйдет, потому что этот человек уже влюблен в другого. Сынмин смотрит, как Минхо входит в класс, обнимая Джисона, и грустно улыбается. Минхо машет ему рукой и показывает на Джисона: смотри, мол, с кем я, видел. Сынмин болтает рукой в ответ и чувствует, что как бы ни было разбито его сердце, в нем все равно радость оттого, что радостно другому. Земляничное счастье пронзает его даже издалека, и это заставляет поморщиться. Минхо понимающе ухмыляется. Ничего он не понимает. Впервые за два года Сынмин оказывается на крыше в обеденный перерыв один. Он вытаскивает плед из рюкзака и бенто-бокс. В термосе розовый чай. Сынмин неловко подминает под себя ноги, как будто оставляя место для кого-то другого, но уже знает, что к нему никто не присоединится. Джисон утащил знакомить Минхо со своей компанией друзей-старшекурсников, и это явный знак, что между ними что-то очевидно серьезное. По крайней мере, пока Сынмин один, чужие эмоции не дерут ему горло. Сынмин много думал вчера ночью, что было бы, вцепись он Джисону в горло, не подпусти он к нему Минхо. Может, если бы он поставил Минхо ультиматум — Джисон или их нежная дружба, Минхо бы выбрал его. Сынмин не поставил, возможно, потому что не был так уж уверен. А может потому, что он давно не видел друга таким счастливым с кем-то. А может потому, что он даже возненавидеть Джисона не мог, зная, как тот мучается, пахнет кислыми грязными носками от ревности и обиды, и как осознание взаимности резко заставило его расцвести. Чувствуя больше других, Сынмин даже не может обижаться, потому что чужое счастье, в отличие от горя, не портит ему воздух. Он не знает — дар это или проклятье — знать о других больше, чем он бы хотел. — Ого, ты и правда на крыше, как сказал Хо, — слышится голос со стороны лестницы, и Сынмин ловит флешбек раньше, чем успевает осознать, кто пришел. Чужой голос снова пробегает по шее мурашками. Это даже не эмоция, просто ощущение какой-то потусторонней теплоты. — Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? — Все хорошо, спасибо, что позаботились обо мне. — На «вы» со мной после всего, что между нами было, луна? — Игривый голос оглаживает плечи, и Сынмин ежится. В голове он судорожно перебирает вчерашний день. Ничего же не было? — Вы просто вывели меня на балкон. — Неужели правда не был пьян? — удивляется незнакомец, и Сынмин думает, насколько же плохо он, должно быть, выглядел, если отсутствие острого алкогольного отравления вызвало такую реакцию. — Просто... — он делает неопределенный жест рукой и закусывает губу. Спросит или не спросит? Спросит или не спросит? Решается. — Просто полная луна. Парень щурится, но слова Сынмина как будто заставляют его что-то для себя уяснить. Сынмин держится за левое запястье. Спрашивать неприлично. Никто не спрашивает. Это интимное. Никто не знает. Даже Минхо не знает, а Минхо почти все знает. Почему он боится, если никогда такой проблемы не возникало? Шею щекочет теплом. По спине соскальзывает щекотное, будто погладило перьями или мехом. — Сегодня тоже хреново? — спрашивает парень, и Сынмин чувствует облегчение. Неуверенно улыбается и кивает. Показывает на свободное место на покрывале и, когда парень присаживается, придвигает контейнер с сэндвичами к нему. — Позвольте вас угостить в качестве благодарности. Незнакомец тихо смеется, и Сынмин вынужден зажмуриться от рассыпавшихся мурашек. Что за эмоции даже определить трудно, но Сынмину они скорее приятны. На следующий день парень снова приходит. И через день. Через через день Сынмин начинает брать с собой второй контейнер. Они почти не разговаривают, так что незнакомец так и остается незнакомцем. В какой-то момент Сынмин для себя замечает, что отсутствии имени не мешает ему думать о нем. Мозг присваивает ему какой-то похожий на ьъь! звук. Осознание заставляет Сынмина засмущаться, но он все равно смеется. О ьъь он никому не рассказывает, хотя это не то чтобы тайна. Просто Минхо слишком занят Джисоном, а больше особо и некому. Минхо подходит к Сынмину, и от него исходит ровный теплый свет дружеской нежности. Сынмин мысленно готовится к кринжу и одновременно с этим вдруг чувствует, что, кажется, отболело. Не прошло и месяца, как изматывающая влюбленность, дерущая горло и легкие, улеглась вокруг сердца привычной любовью и благодарностью за годы дружбы. Это осознание дает ему силы искренне улыбнуться. Улыбка вянет, как только Минхо открывает рот. — Я рад, что вы с Чаном так хорошо сошлись. Признаться, я переживал за вас, за тебя даже больше, но ты выглядишь спокойно и счастливо, да и он практически летает. Сынмин морщит нос. — Кто такой Чан? — Кто такой Чан? — повторяет Минхо, и его недоумение сиренево шумит в голове. — Кто такой Чан? — еще раз повторяет он, а потом смеется, и Сынмин, чувствуя его облегчение, напрягается еще больше. — Боже, я уже успел забыть о твоем чувстве юмора, — Минхо несильно ударяет его кулаком в плечо. Сынмин снова морщится. Ему кажется, что кто-то что-то недопонял, и Сынмин даже не может быть уверен, кто именно. — Давай соберемся вместе в эту субботу у меня, как раньше? Пицца, кола и гравити фолз, хорошо? Я скучаю. Сынмин чувствует, как чужая вина мятной конфетой перекатывается на языке. Холодно. Особенно холодно, когда от конфеты остается послевкусие досады. Досады и раздражения — думает Сынмин, когда в обед от ьъь узнает, что Джисон уезжает к родителям на выходные. Незнакомец радуется, что у Джисона есть возможность съездить в другой город к родным, и Сынмин чувствует впервые за месяц, как приоткрывается нежная и теплая мурашковость. Тоска, болезненная тоска и острое одиночество мешают ему дышать. От холода трясутся пальцы, как будто на него вылили целое ведро ледяной воды. Он накрывает своей ладонью ладонь парня, чтобы отвлечь его и согреться. Ладонь горячая, и Сынмин чувствует, как жар заливает его щеки. Он отдергивает руку, но ее перехватывают, и сжимают в своей. Парень гладит тыльную сторону ладони своим большим пальцем и смотрит так, что даже если бы Сынмина не ударило теплом от этого прикосновения прямо в район солнечного сплетения, он бы все равно все понял. Чужое обожание, счастье и нежность переплетаются в Сынмине, и это настолько сильно его ошеломляет, что он не может сдвинуться с места. — Ты впервые прикоснулся ко мне, луна, — ласково шепчет ьъь, и Сынмин чувствует, как у него горят уши. Вдруг он вспоминает. — Простите, а вы не знаете, кто такой Чан? — Чан? — повторяет незнакомец, и отпускает его руку. Сынмин раздражается. Почему сегодня все повторяют за ним, будто у него проблемы с дикцией? От эмоций ьъь в горле першит: тоска, недоумение и что-то болезненное, острое, что Сынмин не хочет чувствовать из-за ьъь. — Ты не знаешь, кто такой Чан?