Адуляр

Минхо держит за руку и щурится по-кошачьи. Голое бедро Сынмина, где оно не скрыто за шортами, греется о его бедро. В детской спальне Минхо тепло и правильно. Минхо ощущается спокойным, но смешинка все равно щекочет под подбородком. — Ты не знал, с кем провел месяц на крыше, серьезно? Чем вы вообще были заняты все это время? — Сынмин смущается. Ситуация дурацкая, с какой стороны ни посмотреть. Подкармливал парня, как дикое животное, и купался в чужой любви. — Он тоже ни разу меня по имени не назвал, — пытается оправдаться, но смущается только сильнее. Бурчит, — луна это, луна то, откуда я мог узнать? Я знал только, что вы знакомы. — И ты так просто впустил незнакомца на нашу крышу? На нашу крышу — думает Сынмин, чувствуя обиду. На нашу крышу, где ты ни разу не появился за прошедший месяц, отдавшись любви и новым отношениям, а меня сбросив на какого-то чувака, которого даже не представил. Эта нелепая обида разрастается в горле до бутона розовато-бежевой эустомы, и Сынмин мысленно гладит себя по плечам. Эустома расцветает и опадает, и обида опадает с ней. Минхо смотрит тепло и трется щекой о ладонь Сынмина. — Прости, — говорит он, и Сынмин чувствует, как нежность и любовь пронизывают его от макушки до пяток. Никто не любил его так, как любит Минхо, и возможно, это и стало причиной, почему влюбиться в него когда-то оказалось так просто. Не могло быть другой опции, когда кто-то предельно открыт с тобой и тебя любит. Любит по-дружески — исправляется Сынмин. Они делили секреты, спальни, семьи, книги, и теперь когда у Минхо есть кто-то, кого он по очевидным причинам не может разделить с Сынмином, Сынмин чувствует себя обделенным и покинутым. Это не то чтобы первые отношения, но это впервые что-то серьезное. Настолько серьезное, что Минхо забрал ту часть себя, что была у Сынмина, чтобы отдать Джисону. Теперь Минхо и Джисон делят секреты, спальни, семьи и книги, и Сынмин не знает, найдется ли когда-то ему место в этой тесной, переплетенной цветочно-земляничной связи. — И ты меня. Я просто... мне тяжело тебя делить с кем-то. — Я знаю, детка. Иди ко мне, — Минхо закутывает его в объятия и целует в висок, — я не стал меньше твоим, но теперь у меня есть человек, с которым я хочу создать семью. Наверное, рано еще говорить об этом, но я так счастлив. Я так счастлив, Сынмин. Он мое идеальное все. Я надеюсь, что ты тоже найдешь такого человека, милый. Сынмин сворачивается в объятиях и поджимает под себя ноги. Ты мой человек — думает он и утыкается носом в шею. Всегда был ты. Минхо пахнет медом и молоком. Новолуние приветствует Сынмина головной болью. Реакции организма на фазы раз на раз не приходятся. Бывает до полугода все ок, пока какая-то мелочь не заставит слечь с мигренью. Сейчас терпимо — анализирует состояние он — однако домой лучше бы вернуться раньше. После обеда нет пар, но как без него ьъь? Взял ли он что-то с собой? Обычно Сынмин отвечал за еду для двоих. Контейнеры перестукиваются в шоппере. Традиция делить еду, утраченная с потерей Минхо буквально на пару дней, переродилась в традицию делить еду с... Сынмин чувствует смущение. Называть ьъь настоящим именем странно, непривычно, неловко. Как будто планета сошла с орбиты чуть-чуть. За партой он пялится на Минхо и Джисона, перебрасывающихся воздушными поцелуями через класс, и от запаха земляники, стекающего сиропом по глотке, к головной боли прибавляется тошнота. Как предупредить его? Как предупредить его? Можно попросить передать через Джисона или Минхо, они-то явно хорошо знакомы, но Сынмину кажется это побегом. И слишком личным, чтобы доверять кому-то, хотя это только ощущается личным, являясь банальным по своей сути. Может он и не собирался сегодня приходить. Может вообще больше приходить не собирался. Может... Может Сынмин настолько разочаровал его и расстроил, что ласковый флер развеялся, как парфюм. Сынмин влетает в чьи-то объятия сразу, как выходит из аудитории. Теплый шторм охватывает со всех сторон. Его прижимают к себе, и горячие руки обжигают через рубашку. — Ты в порядке, луна? Тебе плохо? Как я могу помочь? — Парень обеспокоенно касается губами лба Сынмина, и кажется, Сынмин умирает внутри. От прикосновения кругами расходится жаркое смущение. — Я... да, все хорошо. Голова. Как вы здесь..? — растерянное облегчение затапливает парня напротив. Он отскакивает, и потеря тепла ощущается почти болезненно терпко. — У тебя есть какие-то таблетки, которые ты можешь принять от боли? — Ьъь вглядывается в лицо Сынмина, и ему явно не нравится, что он видит. Сынмин прячет глаза, но протягивает руку и хватает чужое предплечье, чтобы успокоить его тревогу. Как и в прошлый раз, от прикосновения к парню его заливает обожанием и счастьем. Сквозь эти чувства по-прежнему слышна тревога, но она уже не бьется так громко в ушах. Отдаленно какая-то другая часть Сынмина отмечает, что головная боль утихла, свернулась хвостом у ног в обещании вернуться. — Пойдем, — говорит он и тянет за собой Чана. На крыше, даже залитой солнцем, уже ощущается подступающая осень. Залетный ржавый лист хрустит под кедом Сынмина. Он впихивает свою сумку в чужие руки, расстилая привычный плед, следом бросает шоппер и утягивает парня вниз, сходу вписываясь в его объятия. Тот позволяет безмолвно собой командовать, но как только Сынмин оказывается в его руках, прижимает к себе крепче, обхватывая, как плюшевую игрушку. Сынмин чувствует себя маленьким. Не ребенком-ребенком, а маленьким, как крохотный кактус, карликовая собачонка, единичная малина в ладонях, сложенных чашкой. Приятно крошечным, как будто он никому ничего не должен кроме своего существования, но о нем все равно заботятся. Ьъь трется носом о его затылок и судорожно выдыхает. Его тихий смех окутывает Сынмина солнечными крапинками. Сынмин щурится, стараясь дышать как можно тише, но его все равно переполняет что-то, и это что-то ласково шкребется за ребрами. Чужие чувства согревают до кончиков пальцев, к спине и животу прижимается ровное и горячее. В его руках комфортно ровно настолько, насколько может быть комфортно в руках того, кто очень, очень сильно тебя любит. Сынмин не знает причины и отпускает ее, потому что иногда такое встречается. Парфюм парня древесный с какими-то водными нотами и чем-то тяжелым и пряным в основе. Сынмин делает еще один глоток. Зимнее, древнее, сильное, обжигающее пальцы, как рождественское печенье, растекающееся по языку и в груди. Спиной Сынмин чувствует, как мощно и ровно бьется чужое сердце. Сердце самого Сынмина трепещет заполошной птичкой. Уши и шея горят. Чужие губы касаются затылка. Наверное, это должно ощущаться странно — думает Сынмин, но ощущается странной только естественность всего происходящего. Его проводят до самого дома, когда Сынмин говорит, что хотел бы вернуться, пока мигрень не достигла полудня. Головная боль все еще подметает землю под ногами, но Сынмин чувствует, как давление нарастает. Если не поберечься сейчас, не спрятаться в молчаливую темную комнату, потом его разметает, расплещет по всем углам и стенам. Боль не станет бережно накатывать волнами, она расширится изнутри, как бомба, у которой таймер достиг нуля. Самое обидное, что Сынмин не знает: сколько там на часовом механизме, когда это произойдет, сейчас или через минуту, час, сутки. Сейчас — понимает Сынмин, когда заходит в квартиру и пульсация становится нестерпимой. Он на цыпочках добирается до кровати и на следующие сутки выпадает из жизни. Он засыпает, просыпается, плачет. В какой-то момент начинает тошнить, и он едва добирается до ванной комнаты. Его рвет в раковину, потому что он не успевает добежать до туалета. Пахнет кисло и едко, от запаха тошнит только сильнее, и в какой-то момент Сынмин чувствует себя настолько плохо, что ему кажется, что он так и умрет здесь один, стоя босиком на ледяном кафеле и нависая над чашей. Шум воды усиливает боль. Тишина усиливает боль. Волчий вой и царапающие звуки за дверью усиливают боль. Боль-боль-боль. Тыльной стороной ладони Сынмин протирает губы, полощет рот ополаскивателем над раковиной, и острый мятный вкус обжигает слизистую холодом. Его укачивает, пока он добирается до кровати, и он снова засыпает. А когда просыпается, чувствует, как мигрень клонится к закату. Тело дрожит от слабости. Во рту кисло. Сынмин чувствует, как он воняет потом и рвотой, на манжетах рубашки, которую он не смог снять, вернувшись из университета, засохли желтые пятнышки. Ему душно, и он с трудом находит в себе силы подняться с постели, чтобы открыть окно. С шумом улицы, ворвавшимся одновременно со свежим воздухом, в голове проясняется, и Сынмин вдруг понимает, что ему настолько плохо не только от уходящей мигрени, но и потому что плохо не только ему. Чужая тревога на грани паники пробирается в квартиру удушливым запахом лилий. Сынмин опасливо смотрит в глазок, а потом широко распахивает дверь. Ужас перехватывает ему горло. На придверном коврике скрючившись сидит Чан. Его глаза красные, в уголках засохла соль. Руки трясутся, когда он протягивает их к Сынмину. Под ногтями кровь. — Господи, луна, ты жив, ты... Сынмин затаскивает его в квартиру и думает, что теперь точно настало время поговорить.