Адуляр

— Он ухаживает за тобой пятый год, а ты все вьешься вокруг моего парня! — Джисон пахнет, как нашатырь. — Даже сейчас, сколько бы мы ни проводили времени вместе, я только и слышу «Сынмин это, Сынмин то»! Да что они вообще в тебе нашли?! Ты, как паразит, приклеиваешься ко всем, кто оказывается с тобой рядом. Кто ты, ведьма? Меня ты тоже заставишь себя любить, да? Не выйдет! У тебя ничего не получится, я не позволю к себе прикоснуться и ничего от тебя не при... Эй, вернись, я не закончил! Сынмин пятится назад, а потом разворачивается и убегает, сворачивая по коридорам в случайном порядке, запутываясь в лабиринте. В голове звучат слова Джисона. Что если он правда такой? Что если он правда заставил Минхо и Чана любить его, потому что хотел убежать от своего одиночества? Что если полтора десятка лет назад, когда Сынмина отвели к соседям, чтобы он не слышал, как ругаются родители из-за того, что его мать оказалась Меропой Гонт... Что если полтора десятка лет назад, когда Минхо укачивал его на руках, Сынмин так сильно хотел, чтобы кто-то всегда был с ним рядом, что всей своей сырой детской мощью привязал его к себе? А Чан оказался под рукой пять лет назад, когда Минхо впервые признался, что ему кто-то нравится. Сынмин вспомнил то утро, когда он впервые увидел Чана. Он возвращался домой после ночевки в новой квартире, куда переехала семья Минхо, и боялся, что это конец их дружбы, и он останется один. Парень, который влетел в него тогда, показался ему таким красивым, что Сынмин зажмурился, загадывая желание найти кого-то, кто всегда будет его любить. Могла ли его бесконтрольная сила поймать Чана в свои тиски? — Значит этого ты всегда боялся? — слышит он голос Чана за спиной. — Не причинить мне боль, как ты показывал, а заставить меня чувствовать к себе что-то хорошее? — Любовь — это не хорошо, — гундосо отвечает Сынмин, сжавшись, как перед прыжком. Он не поворачивается к Чану, стоя у края крыши. — Для того, кто управляет чувствами, ты слишком легко позволяешь им брать над собой верх, — замечает Чан и целует его в плечо, разворачивая к себе — ты мог бы попробовать повлиять на человека во мне, но я волк, моя животная часть не имеет чувств, вернее, они другие. Пару выбирает волк, и он выбрал тебя. Но полюбил тебя с твоими страхами и переживаниями, с болезненными лунами, с тягой к прикосновениям и вежливостью человек во мне. И я люблю в тебе твою жадность к прикосновениям, твою скрытность, твои поцелуи, то, как ты замираешь, когда на тебя накатывают мои чувства, и ты пытаешься их осмыслить. Я люблю тебя за то, как ты морщишь нос, когда что-то тебе не нравится, как распахиваются твои глаза от вкусной еды, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Я люблю тебя, луна, потому что я не могу не, понимаешь? И я восхищаюсь тем, как ты борешься с собой и с силой в себе. Я и Минхо… Мы любим тебя за то, какой ты есть, потому что даже бессознательно ты бы не повлиял на нас. Сынмин чувствует биение сердца Чана в своих ушах. Ровный привычный стук. Горячий ток крови, перекачиваемый мышцей. Когда он обнимает Чана за шею, она скользкая от пота. Его губы на вкус персиковые, как подаренный Сынмином бальзам. — Я люблю тебя, — говорит Сынмин. — Я знаю, — хихикает Чан, и искорки его смеха скачут по плечам Сынмина. — Я хочу, чтобы ты принял меня в свой род, как это происходит? — Сынмин водит пальцем, по груди Чана, утомленный поцелуями и прошедшим днем. Они снова в его спальне, и свежее постельное белье хрустит, когда Чан поворачивает к нему голову. — Я принимаю тебя в свой род, — щелкает он пальцами и целует Сынмина в лоб, — все! Сынмин чувствует себя одураченным. Он сердито садится на постели. — Что значит все? — Принятие в род включает в себя благословение пары от старшего в роду и поцелуй в лоб, а так как я единственный, кто остался из моего рода… — Подожди! — повышает голос Сынмин. — Ты отказался заняться со мной сексом, потому что волки сначала знакомят избранника с семьей и вводят его в род, а потом сводил на кладбище, чмокнул в лоб, и теперь можно? Что вообще изменилось? — Ну… — протянул Чан, тыкая в щеку надувшегося Сынмина, — теперь ты к этому готов. Сынмин закатывает глаза и недовольно думает, что рискует остаться вдовцом еще до того, как заключит брак. За эти два месяца игривая сторона Чана прошла мимо него, слишком закопавшегося в саморефлексию, и только теперь Сынмин замечает, что Чан отстреливается каламбурами по поводу и без, глупо шутит и все вот это. — Давай, луна, иди ко мне! Кто дуется, тот лопнет! Чан тянется к Сынмину и тянет его на себя. Сынмин тяжело вздыхает прямо в поцелуй, но едва ли серьезно. — Детеныш, когда я сказала «пузико», это было про уязвимость, а не про оскал! Ну чудовище! — Мама хохочет на истории Чана, а Сынмин раз за разом останавливает ее на середине каких-то нелепых неловких штук про него. — Только не про купание в той луже! — Ах, про эту нельзя рассказывать, тогда вот про другую лужу, из грязи! — Мам, только не про пионы в бассейне! — А у меня и про пальму есть! — Мам, только не про это, ну мааам, ну хватит меня позорить! Его щеки горят, и он вот-вот от стыда провалится сквозь землю, но мама продолжает набрасывать на вентилятор столько дурацкого, что он сбегает посреди очередной истории в туалет, а потом скрывается в спальне, в которой законсервировано его детство. В ней пахнет пылью и светлыми воспоминаниями, когда все было смешно и просто, когда он не приводил парня знакомиться с мамой, когда максимумом его проблем было то, что Минхо не пришел в школу из-за простуды, или то, сколько праздников ему не хватает на новый велосипед. — Прости за это, — говорит Сынмин, когда чувствует, как подплывает к нему горячая любовь Чана. Он в десяти шагах, и Сынмин с гордостью и самодовольством отмечает, что расстояние еще немного увеличилось. Он чувствует, как будто Чан стоит совсем рядом, тогда как тот, не будь волком, не услышал бы его слова. — У тебя прекрасная мама. — Да, — улыбается Сынмин, — ты прав. — Что случилось с Джисоном? — спрашивает он, оторопело глядя в коридоре на парня Минхо, сверкающего заплывшим глазом и красновато-зеленой щекой. От него пахнет горчицей и плесенью. — Я доходчиво объяснил ему, почему не стоит лезть к моему жениху. — Сынмин чувствует смятение. — Вы же лучшие друзья! Стоп, почему жениху? — Я ввел тебя в род, выше этого только брак, — игривая радость Чана ластится к ногам Сынмина, и он поглаживает ее мимоходом. — А спросить? — А я что, ты же сам попросил принять тебя в род. — Я думал, мы переспим, а не поженимся. — Сынмин замирает, ошеломленно наблюдая за тем, как лавирует Минхо, обходя Джисона в толпе. Джисон следит за ним больными глазами. — То есть не то чтобы я против в свете сложившихся обстоятельств, но предпочел бы сначала предложение и кольцо. Кстати, что это такое? — Он обводит рукой устроенную Минхо сцену, а потом и самого Минхо. На нем кожаные штаны, между бортами пиджака виднеется кружевная сетка. — Ты что соблазняешь кого-то? — спрашивает он напрямую у виновника происшествия, но отвечает Чан. Голос довольный и горловой. — Хо не разговаривает с Джисоном, пока тот перед тобой не извинится, а чтобы это произошло побыстрее… Сынмин упирает руки в бока, и смотрит на них обоих с укоризной. — Мне не нужны его извинения, а вы оба бросили его одного! Как вы могли вообще, ему же больно! Взгляд Чана темнеет, и отвечает он сухо: — Как и тебе. Минхо раскачивает Сынмина в своих объятиях и с рук кормит пиццей. После очередной восторженной паузы о свитере Мэйбл, он целует Сынмина в висок и обнимает крепко-крепко. Его эмоции теплые, как летнее море — Сынмин впервые слышит от Минхо запах соли, и пытается распознать, что это за состояние, заинтригованный и смущенный. — Я рад, что все так получилось, детка. Я чувствовал себя ужасно, когда ты страдал по мне, а потом сам по себе, — Минхо зарывается носом в его волосы и вздыхает. — Я думал, что провалился как друг, понимаешь? Я должен был всегда тебя поддерживать, но я не мог. И когда с Джисоном вдруг закрутилось — мне все еще стыдно, что я целовал его прямо перед тобой, зная о твоих чувствах — я подумал, что это могло бы стать отличным поводом отдалиться от тебя, чтобы ты смог перебороть свою влюбленность. — Ты знал о моих чувствах? — спрашивает Сынмин, второй раз за неделю готовый сгореть со стыда. — Мы знакомы с трех лех, разумеется, я знал о твоих чувствах ко мне. Мы всегда были слишком близки, я тоже был влюблен в тебя какое-то время. — Ты был влюблен в меня? — Детка, чему ты так удивляешься, мы были первые друг у друга, конечно, я был в тебя влюблен. И я счастлив, что это закончилось так, как закончилось. У меня есть Джисон, а у тебя есть Чан. Сынмин оборачивается к Минхо и улыбается, чувствуя растущее в нем облегчение. Несмотря на то, как легки слова Минхо, его эмоции вихрятся вокруг, а на скулах видны розовые пятна. — У меня есть Чан? — игриво повторяет Сынмин. — Кто такой Чан?