Адуляр

Скорбь Чана пахнет ладаном и звучит католическим хором. Сынмин смотрит вверх, а потом сразу в сторону, чтобы натянуть слезную пленку, но она все равно смачивает нижние ресницы. Сынмин чувствует себя оглушенным, пустым. Чан кланяется предкам и представляет его могилам. С одной стороны, ему обидно, что ради этого они прервались в тот раз — неужели его желания в волчьей системе занимают место в иерархии ниже, чем мертвые, которые никогда уже не поднимутся, но даже если, то будут не теми. С другой стороны, боль Чана настолько проникает в него, что Сынмину кажется, что по его рукам ползут трещины. Мощь и одновременная хрупкость волчьей души ошеломляют его. Сразу вспоминается разговор на крыше, когда Сынмин еще не знал его имени, но уже задыхался от чужой тоски и одиночества. Насколько чужой — думает Сынмин — если они пара? Теперь это их тоска и одиночество, потому что, даже если Чан и не знает об этом, он делит его эмоции. Сынмин случайно поглаживает скорбь, когда она ластится под его пальцы, и быстро отдергивает руку. — Ты сегодня без кулона? — Как ты узнал? Сынмин обнимает Чана со спины и устраивая подбородок на его плече. — Просто спросил. Они молчат. Сынмин вдруг выпадает из облака Чановых эмоций, как если бы был совсем один, и целую минуту слышит шелест листвы. Какой-то мелкий грызун копошится в сухой траве за пределами серой квадратной плитки. Высоко кричит птица. Сынмин ненавидит кладбища. Он ловит нежный порыв ветра и снова оказывается в болезненном коконе, перепеленутый памятью о семье. — Почему тебе страшно, луна? Сынмин вздыхает. Ночь полнолуния он проводит с матерью. Она накрывает на стол, традиционно отмахнувшись от его помощи, и разливает чай. Сынмину нравится, что рядом с ней так же тихо, как одному, но при этом кто-то находится рядом. Не слышать ничего кроме голоса — освобождает, как повязка на глазах и беруши. Он водит пальцами по облупившемуся дереву. Мамина еда пахнет маслом, перцем, яйцами, рисом, мясом. Простые ароматы, раскладывающиеся по полочкам. Никаких температур, никаких прикосновений и цветов. От облегчения Сынмин почти готов расплакаться. — Волк признал во мне свою пару, — тихо говорит он, когда разговор сворачивает в тупик. Мама поднимает на него глаза, призывая продолжить, — я уже питался от него, но понемногу, так чтобы он не заметил, а потом его стало слишком много. — Ты пробовал от него закрыться? — Я подарил ему кулон из лунного камня, и сначала это работало, но с каждым днем я чувствую его все сильнее, буквально, как часть своего тела. Иногда до меня долетают его эмоции, когда он в своей квартире, а я в своей. — Ты боишься потеряться? — Это тоже, но больше я боюсь потерять его. — Сынмин вздыхает и отрывает взгляд от кружки. — Что если он узнает и бросит меня, как отец? — Твой папик бросил нас, потому что я заигралась в семью и перестала на него влиять. Такая дура! Решила, что он останется со мной ради нашего ребенка и полюбит самостоятельно. — Мам… — Все хорошо, ребенок. Иногда что-то не получается, и это нормально. Поэтому я воспитывала тебя так, чтобы ты не попал в такую ситуацию. А по поводу волка… Он привязан к тебе. Чтобы ты ни сделал — он уже часть тебя. — Меня пугает, что он любит меня, потому что так решила его волчья сущность, а не он сам. — А разве мы выбираем, кого любим? Мама ворошит волосы Сынмина, и он чувствует ее любовь в голосе и теплом прикосновении пальцев, в улыбке, в мягком выражении глаз. Это так похоже на то, что он испытывает рядом с Минхо, потому что Минхо не задавливает его своей любовью, протягивает руку, не ожидая ничего в ответ. Сынмину не страшно обнимать Минхо, как не страшно подставлять лоб под мамины пальцы, потому что это молоко, и мед, и мамины сладкие цветочные духи — не иллюзорные, а самые настоящие, которые он сам дарит ей на каждый день рождения. Может быть он потому и любил Минхо, что с ним было просто? Никакой магии, никакой связи между парами, только дружба, проверенная почти двумя десятилетиями. Сынмину хочется обвинить Джисона в том, что тот украл его друга, но он не может. Он не может, потому что сам отдал его, тогда, в полнолуние, он был всесилен, он бы все пофиксил, починил бы их обоих, но он не смог. Не смог так поступить с Минхо, как бы сильно его ни любил, потому что иногда любить — это позволить быть счастливым с другим человеком. И если бы тогда он не ушел, чувствуя, как переполняет его желание переплести чужие нити судьбы, почти болезненная жажда поддаться собственным чувствам, побыть хоть раз в своей жизни эгоистичным, алчным, он бы не встретил Чана. И не полюбил бы иначе, не так, как он любил Минхо, но тоже очень, очень, очень сильно. — Не бойся быть уязвимым с теми, кто тебе дорог, утенок. Иногда даже ежики дают потрогать свое пузико. Иногда даже ежики дают потрогать свое пузико — думает Сынмин, вытаскивая из стонущего перед ним парня страхи и наматывая их на руку. Парня корежит от кошмаров, и на губах Сынмин чувствует брызги горько-кислого лаймового сока. Чистый, концентрированный дым обвивает его запястье, и он чувствует, как наполняет его полночь, какими четкими становятся вдруг очертания, как свет луны скользит по его коже, заставляя ее сиять мягким потусторонним светом. Взметается справа вверх его ухмылка, обнажая клык. — Никто не смеет красть у фейри, — шипит Сынмин, пиная скрючившееся у его ног тело, — фейри обидчивые и мстительные. От них невозможно спрятаться. — Он натягивает жгут сильнее, и пальцами другой руки вплетает ужас, покорность, вину. Парень у его ног — человеческий подросток, почти ребенок. Сынмин показывает худшую сторону себя, чтобы больше ничего не могло удивить, чтобы когда Чан увидел его таким и понял, что Сынмин такое, Сынмин смог вырвать любовь из своего сердца с мясом. Фиолетово-зеленая ночь принимает в себя его тело и его свет, его способности и его сущность. — Свободен! — пинает Сынмин парня в последний раз и отпускает дымный шнур. — Смотри, Чан, что может случиться, если я увлекусь. Тебе не страшно? Ты носишь на себе адуляр, чтобы я не смог сделать этого с тобой? — скалится Сынмин и чувствует, как усталость расслабляет его лицо. Пьяный от страха воришки, он покачивается, подбирая вытащенный неудачником кошелек Чана. Он думает о том, что перегнул, и не глядя, смягчает убегающему парню часть пережитого ужаса, заменяя эмоции на более спокойные, чтобы красть больше не мог, но травма не была настолько глубока. Утром подросток будет вспоминать эту ночь, как случайный страшный сон, кошмар, что-то, чего не могло быть на самом деле. Чан смотрит серьезно и вытаскивает из-под футболки кулон, крепко сжимая его в кулаке. Вот оно! — торжествует Сынмин — Так и должно быть! Чан дергает кулон на себя, и цепочка рвется. Он убирает оберег в карман и протягивает руку Сынмину. — Пойдем домой, луна моя. Ты дрожишь.