разлука

речи барбатоса подобны меду: лениво растянувшись на чужих коленях, он игриво вещает о совсем маловажных вещах. голос его тих и особенно приятен, когда полушепотом льются бесстыдные и нежные признания, он их глушит кожей запястья моракса – покрывает дымкой невесомых влажных прикосновений губ и смущается, стоит лишь мужчине провести другой рукой по растрепавшимся косам, поймать лазурного цвета кончик. нежные пальцы музыканта, ласкающие струны лиры в песнях о далеких безликих героях, очень легко сплетать в плотный замок, целовать костяшки и рассматривать еле видную сеточку вен под тонкой кожей.

***

моракса птицы не слушаются – воробьи не прячутся застенчиво в ладонях, а аисты взмывают ввысь, стоит ему лишь направится к ним. он поднимает длинное перо, трогает его мягкий край и с сожалением думает, что оно совсем не такое, как у его... нет, барбатос ему точно не друг. от его присутствия теплеет в груди, покалывает щеки розоватыми пятнами румянца. к хрупкому силуэту тянутся руки в нежном жесте объятий, трепещет выдуманное – настоящее – сердце, стучащее сквозь кокон плоти и каркаса костей. моракс не зовет его в своей голове никак иначе, кроме как по двум именам – барбатос, архонт ветра и свободы, бог вина и песен, и... венти. последнее имя он назвал, когда они, спустившись с высоких пиков гор, шли по пристани гавани. и оно отчего-то кажется в тысячи раз роднее, чуть обжигает кончик языка, когда моракс его так зовет. может, спустя годы-века-тысячилетия, гео архонт обретет смелость признать одну из своих главных слабостей. она так очевидна, думается ему, лавируя среди потоков людей в гавани. у музыкантов эта слабость – чувства – воспевается в балладах и рассказах, у писателей пляшет ровным хороводом в строчках на страницах; любовь превозносят творцы и простые работяги, считают божьим даром способность любить, пока их почитаемое божество жалко страшится признать это. моракс возводит горы, их вершины режут облака и не видны людям, и под искусными руками мастера оживает камень и прозревают некогда слепые создания, но его скульптуры выходят неправильно, неверно и чуждо глазу – одним лишь жестом мраморное изваяние оплетают паутины трещин и стираются в пыль его изгибы. статуи в его руках холодны и обнажены в своей пустоте – совсем не такие, как теплые ветра венти, не такие, как его атласная кожа. моракс рушит все свои бесполезные творения, мечется в собственной тайной мастерской раненным диким зверем. ничто не может стать заменой ушедшему анемо архонту. он жив. он точно жив, слышится бормотание в ночной горной тишине. единственное этому подтверждение – молчание небесного города и их же полное бездействие. мораксу так отчаянно хочется в это верить, что он мог бы прийти в мондштат – пересечь каменные врата, леса и поля, полные пушистых одуванчиков, – и распахнуть двери церкви, слиться с прихожанами, скрестить руки в молитвенном жесте и взвыть в витражный потолок. потерявшие свою сладость ветра бьют в печальное лицо несильной пощечиной. моракс теряет свое имя с гнозисом, переданным в руки синьоры. теперь он просто чжун ли. господин чжун ли не ждет на вершинах гор в окружении адептов, погруженных в печаль такую же, как и у их правителя. он работает в похоронном бюро, возится с перепутанной документацией и рассказывает истории случайным слушателям. да и новость о том, что барбатоса больше нет – сверкнувший ферзь в чужом рукаве, – его не тревожит. ху тао, оставшись с ним наедине в кабинете, гладит его по плечу, говорит, что он выглядит как человек, потерявший что-то важное. она таких любит. порой сломанные люди хранят в себе гораздо больше бессмысленно счастливых, хмыкает она на непонимающий взгляд. этот ребенок странный, думает чжун ли. перепутанные документы и счета, кажется, мыслят также. — мне так венти говорил,— девушка нарочно внимательно рассматривает кольца на пальцах, в голове у нее отсчет до момента, пока ее невольный собседник дернется от имени. — кто?— в горле на миг становится сухо, будто он оказался в пустынях сумеру в полдень. — я. распахнувшаяся со скрипом дверь являет смеющегося барда, в мальчишечьих руках убаюкана закрытая винная бутылка, а зеленый берет небрежно съехал с макушки. ху тао испаряется как-то совсем незаметно, хотя вроде как даже успевает перекинуться парой слов с гостем на пороге, а затем дверь закрывается обратно, отрезая чжун ли и венти от внешнего мира. да, он стоит совсем рядом – их разделяет лишь дубовый стол, – совсем не изменившийся за пять сотен лет своего отсутствия. глаза его стыдливо опущены в пол, рассматривают лакированные ровные доски и собственные туфли, пока подбородка не касаются чужие пальцы. руки чжун ли свободны от перчаток в порыве ощутить потерянное много лет назад тепло, что он почти смущен таким жестом. венти не извиняется словами. ему, в общем-то, просить прощения и не за что, но он прижимается губами к центру теплой ладони и бормочет что-то о боли и разлуке, длинном сне и нескрываемой радости встречи. язык у него на такие речи длинный, дыхание сбившееся, будто он боится запнуться и в тот же момент быть выкинутым за дверь, ухваченным за воротник, будто он нашкодивший щенок. чжун ли бы и рад, наверное, выставить его за порог – прогнать из головы, стереть эрозией малейшее воспоминание и вырвать забившееся сердце его же руками, чтобы больше не возвращался и не уходил, не заставлял испытывать эту тоску заново. только руки тянут его к себе, что едва карамель костей не трещит под пальцами. страшно открывать глаза  страшно делать следующий вдох, страшно разжать объятия. хочется вплавить венти в себя, чтобы не отлепить было от грудной клетки, и для верности связать цепями. из своего же тела построить темницу и закрыть вечно ускользающую птицу. как же это неправильно, как противоречит всему, набатом стучит между ними.  поцелуи на вкус полны соли и жженого сахара.