Детские босоножки и пустые рамы

Когда ты теряешь свою любовь, ее невозможно забыть. Цветущее чувство в твоей груди, которая будто теплела при взгляде на дорогого человека, начинает за секунды холодеть при утерянном воспоминании. Создается ощущение, будто ты оскверняешь память о возлюбленной из-за своей невозможности вспоминать ее с тем же нежным трепетом, который она заслуживает. Каждый раз за представлением ее в своей кровати, половина которой была отведена ей, следом приходит тоска, боль и обида. Он не может представлять ее без голубых тонов. Отныне она не мечта, а символ потери. Малфой всегда больше любил красный, потому вместо отягощения самого себя тоской от любви, ему было легче, когда его взгляд застилал красный от ненависти. Она была другой, когда он видел ее в последний раз. Ее щеки были бледны, как и все ее тело, которое было распухшим, но не от набранного веса, а от скопившейся воды. Живот Гермионы был надут и исполосан растяжками и цветными сосудами, просвечивающими сквозь натянутую кожу. Беременность далась тяжело. У нее выпадали волосы, что особо бросалось в глаза, когда она мыла голову. В ее крови постоянно был дефицит микроэлементов, из-за чего каждое ее утро начиналось с огромной горсти витаминов. Она внезапно стала избирательна в еде, но при этом резко теряла аппетит и страдала от поноса. Плод в животе будто высасывал из его Гермионы все жизненные силы. Каждый раз когда они выходили из кабинетов врача с удлиняющимся списком рекомендаций и противопоказаний, УЗИ показывало, что ребенок только процветал. Это нечто буквально пожирало Гермиону изнутри, пока она угасала. На легкие роды никто даже не надеялся. Когда воды отошли, плод был в неправильном положении, и в срочном порядке было решено делать кесарево. Драко тогда вздохнул с облегчением, держа Гермиону за руку, от того, что ей бы не пришлось мучиться несколько часов, разрывая свое влагалище, в попытках вытолкнуть ребенка из себя. Перед началом операции его попросили покинуть помещение, и он поцеловал ее в покрывшийся испариной лоб. Гермиона подарила ему слабую улыбку, прежде чем закрыла глаза от наркоза. Только убедившись, что она полностью погрузилась в сон, он покинул родильную комнату. Через двадцать минут, когда его пригласили обратно и вручили сверток в руки, ребенок кричал. Гермиона молчала. Он даже не понял этого сразу, вглядываясь в сморщенное красное личико, проглядывающее из вороха сложенных пеленок. Почему ребенка дали ему, а не Гермионе? Он не уронил младенца, только потому что медсестра все это время стояла рядом с ним, будто ожидая этого. Несмотря на пронзительный визг ребенка, ему казалось, что в помещении было тихо. Малфой не слышал дыхание Гермионы, которое обычно покидало ее тело с легким свистом. Холтер молчал, не давя на виски мерным писком. Акушеры смотрели на него с поджатыми губами. Лицо Гермионы было бледным. В стерильно белом помещении, пропахшим антисептиком, Малфой узнал, какого это — скучать по тому, кто, казалось бы, так близко.

***

Его жизнь не сильно изменилась. Так ему казалось. Он будто пережил полугодовой отпуск, и сейчас вернулся на полные смены в Аврорат, разгребая тонну бумаг, и живя в двух локациях — офисе и допросной. Аврорат днем, свидания ночью, и тяжелые пробуждения утром. Иногда он просыпается, и видит шоколадные кудри перед своим взором, которые спустя минуту обознаются как шевелюра незнакомой ему американки. Достаточно проморгаться, принять холодный душ, и вернуться в колесо жизни, которое приостанавливалось только в пятницы, когда он встречался с Блейзом и Теодором. Это было легко — бесконечно бежать куда-то в место, под названием «успех». Этот успех подразумевал собой больший деньги, которые у него и так имелись, влияние, которое он заработал, дослужившись до руководителя отдела, и много ответственности. Успех — это когда с тобой вежливо здоровались в коридорах и не смели перебивать на собраниях. По всем показателям этот успех был у него в кармане, но Малфой продолжал куда-то бежать, потому что так было легче. Система удобна, потому что жизнь кажется тебе стабильной, когда ты знаешь, что будешь делать завтра, послезавтра, через месяц и через год. Ты чувствуешь себя не заведенной куклой, как многие представляют, а постоянной ячейкой общества, которая трудится в отведенной комнате, и поддерживает механизм, потому что слаженная работа позволяет каждой шестеренке крутиться. Одни события, разные лица. Одни механические движения — на работе и в постели, которая почти никогда не пустела. Одни слова, которые он выслушивает с завидной периодичностью, будто это прогноз погоды на утреннем радио эфире. Малфоя это устраивало. Аврорат был безопасной территорией, где он пахал без продыха. Мэнор был менее безопасной территорией, до тех пор пока он не отвлекался от опущенных вниз рам фотографий на лицо женщины под ним, которую он видел, как и всех других, первый и последний раз. Когда он проходил мимо шкафа ее литературы в спальне, он говорил себе, что его это устраивает. Когда он находил в шкафчике ванной ее старую уходовую косметику, просрочившуюся на три года, он говорил себе, что доволен тем, где он сейчас. Игнорируя тяжелый взгляд Нарциссы в столовой, он в который раз убеждался — он удовлетворен своей жизнью. Каждый раз, когда он смотрелся в зеркало и вздрагивал от вида злых карих глаз за своим плечом, ему приходилось повторно умываться холодной водой, чтобы потом снова смотреть туда и убеждаться — эти глаза давно закрылись, и сейчас их останки где-то глубоко под землей поместья Малфоев. Гермиона Малфой может идти к черту. Если кто и имеет право быть злым, так это он. В конце концов, дав клятву, она была именно той, кто покинул его, а не наоборот. В течение первого года, когда он топил себя в горе, алкоголе и работе, он не слышал младенческий плач по ночам. С тех пор, как он вручил сверток с ребенком эльфийке Трише, она, вероятно, исправно исполняла свою работу, держа младенца как можно дальше, чтобы Малфой смог забыть о существовании единственной дочери. Он недолго думал над этим решением и руководствовался доводом о том, что если Триша заботилась о Гермионе во время беременности, и даже пустила слезу, когда ей позволили дотронуться до живота, чтобы ощутить пинки, то она не позволит младенцу умереть из-за голода, холода или по другой нелепой причине, которая предполагает то, что за ребенком недосмотрели. На этом его роль как отца закончилась. Иногда он слышал, как Триша и Нарцисса переговаривают о чем-то в гостиных, и когда он улавливал ту смехотворную, сквозящую нежностью интонацию, которой общаются только с детьми, он разворачивался и шел в противоположную сторону. И каким-то образом за суетой, он забыл. Так же как он привык забывать все остальное. Свое имя, когда он упивался вдрызг, Гермиону, когда он вваливался в камин с очередной незнакомкой, свои принципы, обязанности, свою гордость и горе. Нарцисса считала унизительным попадаться на дороге, когда Драко был в компании, и здоровье не позволяло каждый раз ждать его ночами, когда он в будние дни возвращался из офиса глубоко за полночь. И даже осуждающие взгляды, которые она бросала на него через стол во время трапезы, пытаясь испортить ему аппетит, и настойчивые попытки завести разговор о новом жителе Мэнора вскоре свелись на нет. Поттер с Уизли, казалось, пошли по тому же пути. Перед его глазами мелькают кадровые воспоминания о том, как некультурно они врывались без приглашения в течение первого года после, крича на него, иногда хватая за грудки, но постоянно разворачиваясь и уходя вглубь поместья. Куда-то, где теперь находилась детская. Но больше они не появлялись. Они даже не смотрели на него в кафетерии Министерства, когда они пересекались в очереди на обед, но вероятно, бывшие гриффиндорцы просто начали держать связь с Нарциссой. И когда все окружение перестало настойчиво напоминать ему о существовании кого-то, кто ему был не нужен, Малфой смог по-настоящему забыть. Как будто мозг выкинул информацию из его головы, которую не считал должным хранить, при этом пренебрегая логическими дырами. Что бы он себе не говорил, забыть Гермиону было невозможно. Когда человек занимает слишком много места в твоей жизни, его пропажа ощущается особенно остро. Пятничные вечера, по которым у них были обязательные свидания. Обеды, которые они обычно проводили за большим столом кафетерия с ее друзьями. Одежда в шкафу, которая так никуда и не делась, фотографии и воспоминания. Гермиона будто все еще ходит призраком среди стен этого проклятого дома. Некоторые моменты легко заменить. Драко теперь сидит за другим столом в кафетерии, чаще всего в одиночку. По пятницам его пункт назначения в зависимости от настроения — бар или поместье Забини. Но некоторые детали, которые практически довелись до автоматизма, все еще заставляют его задыхаться в осознании. Как когда он выходит из кофейни рядом с Министерством с двумя дымящимися стаканчиками и абсурдно останавливается посреди улицы, не зная отныне, что делать со вторым. Как когда он кладет в свой портфель запасные перья, потому что Гермиона имела привычку их забывать. Или когда первая мысль, всплывающая при взгляде на новый вкус мороженого в кондитерской Фонтескью, — понравилось бы ей? Казалось, Гермиона Малфой была его личным проклятьем, поражающее нейронные клетки мозга. Это абсурдно, как несмотря на всю ненависть, которую ты стремишься породить в своем сердце, оно все еще предательски трепещет при воспоминании о том, кого у тебя больше нет. Иногда ему казалось, что его вот-вот вырвет. Когда солнце заходило, за окном поднималась луна, свет которой отражался от светлых плиток офиса Аврората, и его дыхание сбивалось, потому что на секунду ему казалось, будто он снова стоит в акушерной, и видит, как синий свет приборов уродливо замирает на Гермионе. Иногда ему приходилось закусывать внутреннюю сторону щеки до крови, когда в толпе он улавливал отголосок до боли знакомого парфюма. Иногда он рыдал по утрам, когда ему снились реалистичные сны, после которых ты теряешься и снова мечтаешь оказаться в объятиях Морфея. Иногда в этих снах Драко и Гермиона сидели на противоположных сторонах стола. Он пытался встать со стула, но не мог, поэтому пытался с ней заговорить. Но она сидела, откинувшись спиной на спинку стула, знакомым жестом сложив руки на груди, и вперивалась в него осуждающим взглядом. И никогда ничего не говорила. Иногда они лежали вместе в их спальне, и он проводил всю ночь, лаская взглядом черты лица, которые видел в последний раз годы назад. А потом долго приходил в себя на утро, когда другая половина кровати представала пред его взором пустой и холодной. Когда Гермиона мерещилась ему, он любил шутить у себя в голове о том, что она вырвалась за пределы его сознания и теперь ищет новых жертв. На ее кресле, где у нее была неприятная привычка засыпать и потом жаловаться на боли в спине, в саду, где она поставила деревянную качель, потому что ты вообще видел себя, ты выглядишь так будто скоро умрешь от недостатка витамина D. Иди на улицу. В отражении зеркала, стоя за его плечом, но никогда не обнимая, как она раньше делала по утрам, когда, будучи сонной, искала опору, чтобы подремать стоя еще немного. Он вытравливал это все, как сорняки в клумбах с колючими розами.

***

Безвкусные хаотичные биты, которые играли в каждом клубе, неприятно давили на уши, но благодаря им Драко не нужно было делать вид, что он внимает Нотту — за подобием музыки он итак не мог его расслышать. Он скользил расфокусированным взглядом по качающимся на танцполе телам, останавливаясь на привлекательных женщинах, пытаясь оценить уровень их доступности. Блондинка смотрела в его сторону и кокетливо подмигнула в тот момент, когда Нотт вальяжно махнул рукой бармену за добавкой. Забини просвистел Драко прямо в ухо, из-за чего он резко отпрянул в сторону, чуть не свалившись со стула у стойки. — Да она горяча, приятель, — пропел он. Вероятно, Блейз был хуевым другом, который слишком быстро забросил идею «вправить Малфою мозги» и начал поощрять все его спонтанные решения. Но в то мгновенье, когда Драко направился к покачивающей бедрами ведьме, ему это было лишь на руку. Будто по команде изрядно подвыпившая девушка обернула свои руки вокруг его шеи, вовлекая его глубже на танцпол. — Я тебя знаю, — прокричала она ему в ухо, прижимаясь своим телом к нему. От нее пахло текилой. — Но я не знаю тебя, — мурлыкнул Драко, проводя кончиками пальцев по узкой спине, вынуждая девушку прильнуть к нему плотнее. — Это надо исправить. Она пьяно рассмеялась, и продолжила плавно двигаться под музыку, вообще не попадая ни в такт, ни в стиль. Повернувшись к нему спиной, она прижалась ягодицами к его ширинке, выводя незамысловатые восьмерки. — Меня зовут Герел, — она откинула голову на его плечо, обнажая шею, и Малфоя заклинило. Словно поводок внезапно дернулся, и он, как псина Павлова замер, пытаясь вспомнить что-то, что безудержно выскальзывало из его рук. Заметив чужой ступор, Герел развернулась, с обеспокоенным лицом положив ладони на мужские плечи. — Что случилось? Тебе плохо? Нет, ему хорошо. В его организме циркулирует, казалось, больше алкоголя, чем крови, в его объятиях красивая дама, а вокруг такие же пьяные люди, которые не обращают на него никакого внимания. Но есть что-то, что не дает ему покой. Герел… Ге… Он впечатал ладонь в свое лицо, прикрывая рот, и рванул к выходу на свежий воздух, оставляя приглушенные музыкой оклики где-то среди толпы незнакомцев. В ту ночь единственной его спутницей по возвращении в Мэнор была тошнота.

***

В конце концов, это когда-то должно было произойти. Шестеренки системы изнашиваются, и нуждаются либо в чистке, либо в замене. Это был вопрос времени — когда же износится Малфой? Он не был поражен, когда проснулся, лежа на полу своего кабинета с кучей окруживших его людей. Скорее неприятно удивлен. — Мистер Малфой! О Мерлин, как же вы нас напугали! — запричитала аврор Отис, которая сидела на коленях рядом с ним, колдуя диагностические заклинания. — Медик еще не успел прийти, — отчитался Кеннет, моментально делая шаг назад, когда Малфой принял сидячее положение. — Хельги ради, аккуратнее, вы очень сильно приложились головой, — взвизнула Отис. Ее громкий голос взрывал маленькие фейерверки у Малфоя под глазами, пока пульсирующая боль отдавалась ему куда-то в затылок. Авроры начали расступаться и возвращаться к своим делам — то что они, придурки, и должны были делать все это время, вместо того, чтобы отбирать воздух у человека в обмороке. Посмотрев на циферблат своих наручных часов, Малфой поднялся с пола, схватившись за руку Кеннета и повернулся к нему. — Дело Риджент-стрит на тебе, — безапелляционно заявил он помощнику, обнадеживающе похлопывая его по плечу, и развернулся на выход, отправляясь домой в двенадцать часов дня. Кеннет беспомощно хлопал ртом, как задыхающаяся рыба. Выйдя из зеленого огня камина, Драко тяжелой поступью пошел по Мэнору в направлении своей спальни. Поместье встретило его той же давящей тишиной, отражающей эхо собственных шагов. Но он уверен, что Нарцисса вломится в его спальню как только прознает о раннем возвращении. — Стоит запросить у Триши обед с высоким содержанием белка и восстанавливающее зелье, — мысленно перебирал Малфой, расстегивая манжеты на своих локтях, когда пустующий коридор пронзил сначала писк, а потом звук неровного топота. — Бабушка! — тонкий голосок казался инородным в этом месте, и морально Драко уже был готов падать в обморок второй раз. — Ты вернулась! Из-за угла выскочила маленькая фигурка, вглядывающаяся в огромное пространство прихожей. Драко почти развернулся обратно к камину с точкой назначения в Святого Мунго, пока не вспомнил. О. Ей должно быть уже около четырех лет. Этой маленькой девочке, смешно обряженной в платье с нелепыми оборочками — определенно каприз Нарциссы, мечтающей о дочери. Светлые, почти белые волосы, были заплетены в косу, рядом с носом-пуговкой блестели голубо-серые глаза, выделяющиеся на фоне бледной кожи. В ней нет ничего от Гермионы. — Ой, — пискнула девочка, заступая обратно за угол, ведущий в коридор. Малфою кажется, что его вот-вот вырвет. — Твое имя Ева? — внезапно сорвалось с его губ, пока он сглатывал тошноту вместе с внезапно зародившимся дискомфортом от этого вопроса. — Что? — захлопала глазами девочка, и фыркнула, прямо как Нарцисса, — Меня зовут Скорпиона! Слава Мерлину, подумал Малфой. Он бы не пережил, если бы у нее было то имя, о котором часто фантазировала Гермиона. По крайней мере она кажется здоровой и упитанной. Нет признаков того, что с ребенком плохо обращаются. Поэтому Драко одернул лацканы своего пиджака и прошел мимо, по направлению к своими покоями, чтобы в этот раз упасть в постель, а не на кафель. Напуганные глаза прожигали ему спину, но ему не приходилось прикладывать усилия, чтобы это игнорировать.