Renonciation à Dieu.

На меня нахлынула волна неизвестных до сиего момента чувств, давеча я и представить не мог что окажусь в подобном положении. Для начала, стоило бы отметить то, что этот шатен весьма даже изыскан в таких делах как вальс, а в последующем ему бы ещё вежливости в прибавок, и чудно было бы. — Что ты делаешь-с? — напрямую спрашиваю о его намерениях я. — Я? Лично я, наслаждаюсь времяпровождением с тобой, Сигма-сан. — нагло отвечает мне Осаму, словно насмехаясь надо мной. Прежде я надеялся что освобожусь от оков манипуляций и приказов, но этот человек сковал меня в оковы прочнее прежних, но всё же видалось мне в нём некое подобие добродетеля, кое и могло вводить меня в заблуждение. Но не буду я отрекаться я от своих слов до тех пор, пока уже не настанет мой конец, и тогда за погрешность расплата будет велика. В ходе размышлений, я мимоходом и не заметил, как мы очутились на широкой террасе, кою не видал я прежде. Начались слышаться переплёты из клавиш, на коих играли умелые руки ака Бетховена. — Где мы? — Потом узнаешь. Отклонив меня назад и перехватив в реверанс, спасённый мною сумасшедший продолжил сжимать мои руки крепко, но так аккуратно и нежно, что хотелось даже прижаться ближе. Танцуя продлилось несколько минут, потому я остановился. Осаму не перечил моему действию, лишь отстранённо взглянул вдаль. — И к чему это всё? — отдернул я его от мыслей, и походу несколько неудачно, ведь выражение лица с которым он ко мне обернулся было столь пугающе, что я чуть ли не вскрикнул от трепета перед сием. Затем, он преклонился к моему уху, прошептав самим устами: — Танцуй, когда играет музыка, и двигайся за мной. А ежели молчание наступает, надобно остановиться. — Какая ещё музыка, о чём ты вообще? Таинственный, прежде казавшимся мне ещё давеча весьма глупым и ребятническим, Дадзай-сан выглядел словно мертвец. Краткие волосы превратились в такие же длинные, аки Достоевский. Да и впредь казалось мне стал бы он совсем портретом его и духовным, потому я изволил ему освобождение от участи, коей не пожелаешь злейшему супротивнику, и исполнив сию свою некую прихоть, если можно так выразиться, нисколько не пожалел, иль бы даже если мрец был — отроду не каялся бы о содеяном. Канув в размышления, я и не подметил как мы сместились на несколько десятков метров, и сие меня дивило. Затем в памяти яркими огнями вспыхнули слова Осаму, его тихий шёпот, загадочный взгляд. Можно было бы даже сказать, что в неком роде был он мне симпатичен, и уверен я ему тоже, что создавало между нами некую взаимосвязь. Затем, я обратил внимание на то, что вовсе не было на нём бинтов при наших встречах, кои прежде красовались на нём вплоть до ночи, потому и дураку понятно стало бы о причинах сиего действа. — Дак что, Сигма-сан, соизволишь ли ты мне услужить ещё в одной вещи? — прервал мириады моих размышлений голос Дадзая. — Естественно-с, отказать я в любом случае не могу, верно ведь? — Изволил бы возразить, да кабы не могу, да и время не на нашей стороне, потому ни о какой антимонии речь идти не может, чего не хватает нам; потому, приступая к делу хотел бы разъяснить начально о происходящем прежде, но вынужден просить верить каждому моему слову. Как ты можешь слышать, повсюду играет некая музыка; но она необычайная, и является способностью эспера Фёдора Достоевского, которого тебе удостоена честь знать наверняка; он питает информацию и жизненные силы из людей и иных эсперов при помощи игры на музыкальном инструменте, в данном случае это пианино. Я изволил просить тебя танцевать со мной, ведь при этом нуждается полная концентрация на друг друге, дабы не сбить партнёра с ног или чего хуже; в случае ели же ты размышлял о чем-нибудь, это будет перечить моим планам, но всё же надобен простится за то что не объяснился с тобою ранее, потому как не мог. На данный момент мы в звукоизолированном помещении, потому можешь не боятся. Осаму перевёл на меня измотанный взгляд, такая длинная речь видимо истерзала его силы окончательно. — Тебе не нужно так стараться; я пойму тебя с парочки слов. — успокоил его я.(если так можно выразиться) — Ох..кхм.. — парень тяжело вздохнул, видимо разочарованный своими выдумками, кои уничижали его самолюбие и влечение к краткости. Я положил свои руки ему на колени: прикосновения к рукам он до жути не любил, потому я воздержался от подобного риска. Бесстыдный суицидник же в свою очередь положил на них свои руки, чему я подивился, и несколько смутился такому нежному жесту. — Дадзай-сан ... — зачем-то произнёс я, так легко и непринужденно, что хотелось растянуть этот момент на дни, месяцы, года и даже столетия, лишь бы смотреть на него таким же взглядом и быть рядом, чувствовать сиий прилив нежных лепестков сакуры кои будоражили сердце и запах пьяных белых роз, растворяющийся касаниями Осаму, кои неким образом добрались вглубь, в саму душу, в мои тонкие жилы крови, заставляли содрогаться в навеяном романтизме, коей прежде был мне далёк. — ....поцелуйте меня. Оковы разума оборваны, пути назад нет, солнце уже давно ушло в закат. В моих глазах всё темнеет, становится неясным, пока я не чувствую пылкое прикосновение, сопровождаемое словами: — Как пожелаешь, Сигма. Имя он моё произнёс растяжливо, что аж душу пробирало, властный демон похоти заглушал разум, заставляя поддаваться мирским импульсам; сопротивление было бесполезно, ах! Губы Дадзай-сана коснулись моих, впились сладострастно, были они несколько с привкусом этакой солёности, а затем, видимо, решил испробовать на мне французский поцелуй; глаза мои загорелись, и более кроме лёгкого стона и головокружения осознать я не мог; язык его коснулся моего, прошёлся нежно и медленно, затем более уверенно и быстро; далее он подвинул свой корпус ко мне столь близко, что мог я чувствовать его сердцебиение, и окончательно уж сдался: раз сладостраствовать, дак до конца! И хоть было это низко и мерзко на глазах у ангелов (ох как мерзко! ) подобным заниматься, инстинкты и желания преобладали, адская похоть вселилась в наши сердца и затмила в нас то истинно праведное страдание; ежели Господь смотрит на нас ныне, то негодует, нет, даже плачет, но простит нас грешных, возлюбит наново как детей родных, и раскаемся мы ему, и плакать вместе с ним будем, и в слезах и сожалениях наши забудем о всём нечестивом и вернёмся к пути истинному. *** Неведомо было, действительно ли сье было, иль фантазия юноши чересчур разыгралась; в прочем, вскоре всё разъясниться.