Игра в пересмешника

У Павата, кажется, всегда были отношения. Начиная с первых дней после их знакомства, когда парни в промежутках между съемками сидели прямо на столах, ногами бесцеремонно болтая над скамейкой и обсуждая свои жизни. Дрейк тогда поднял тему партнеров, из-за того, что разошелся с какой-то девчонкой. Ом не без гордости заявил, что они с его девушкой вместе уже восемь месяцев, словно в реакцию на эту информацию он получит овации, а не понимающие уставшие взгляды от друзей. Тогда была, кажется, Лин. Нанон помнит, что она время от времени появлялась на площадке, приносила его другу контейнеры с едой и скромно улыбалась, руки складывая в замок возле талии и кланяясь всем, кто проходил мимо. Она была достаточно милой. Все думали, что это надолго. Потом была Прэу. Она была активной и приветливой блондинкой, Нанон её видел всего раза два — как-то на совместных попойках пересекались. Прэу смеялась громче всех остальных, а когда улыбалась, её карие глаза прятались в полумесяцы. Пават сказал, что расстались они из-за того, что не сошлись характерами. Было бы честно заметить: многие думали, что Ом бросил её, потому что она перетягивала на себя много внимания. Во всех её жестах виднелась зрелая уверенность и самодостаточность человека лет двадцати трех, а парню было от силы восемнадцать. В таком возрасте разница как никогда отчетлива. Потом было ещё несколько. Нанон не помнит, был ли Пават когда-то свободным. Даже в день съемок их поцелуя на крыше, Ом злился на внезапно начавшийся дождь не столько из-за усталости, сколько из-за пропущенного свидания, которое было запланировано на вечер. Он, кажется, уже должен был привыкнуть к тому, что освобождалась вся команда не раньше четырех утра. — Мы бы могли снять другую сцену под дождем, — сказал парень, потирая лоб и склоняясь к камере, которую схватил кто-то из стаффа для записи закадровых моментов, — но поцелуй точно нет. Нанон согласно кивает, вновь возвращая взгляд к ритмичным и успокаивающим ударам воды по поверхности площадки. Ему тоже хотелось поскорее с этим всем расправиться. Не то чтобы торопился куда-то — атмосфера давила. В тот день все ходили поникшими и сосредоточенными. Пи’Оф не вылезал из своего стула, вечно командуя по наушникам операторам для смены ракурсов. Слишком важная сцена. Всё должно было быть идеальным, начиная с игры актеров, заканчивая хорошей погодой. Не срослось. — Чуваки, у вас всё получится, — Дрейк вылез откуда не ждали, и Корапат, честно говоря, был готов влепить ему подзатыльник из зависти. У него выходной, а он всё равно приперся на съемочную площадку, просто чтобы поддержать друзей. — Не уверен, что хочу видеть это, — он пальцем повел от одного к другому, прикрывая «этим» факт поцелуя, который будут в будущем ждать миллионы людей возле экранов, — но вы справитесь. — Придурок. Они справятся. Не в первый раз же. Парни тренировались на воркшопах. Это же можно было назвать тренировкой? Пять часов в небольшом танцевальном зале выполнять различные упражнения по сглаживанию углов игры и созданию «химии», начиная с управления телом другого через слова, заканчивая репетицией поцелуя перед смущенным учителем. После съемок на крыше парни, еле передвигая ноги, спустились к парковке. Нанон чувствовал себя паршиво. Любая роль, любая сцена оставляла в нём неизгладимый отпечаток, заставляла втыкать глаза в мониторы, пытаясь найти ошибку, анализируя собственную игру, жесты, мимику, дыхание. «Ты умница, Нон, — сказал Пи’Оф, потягивая газировку через трубочку из жестяной банки. За их спинами скручивали провода, перемещали аппаратуру. Старший погладил Нанона по немного намокшей макушке, поддерживающе улыбнулся и сверкнул глазами через квадратную оправу очков, — ты справился лучше, чем я мог себе представить!» Корапат не верил похвале. Не в его принципах, не в его компетенции. Слова «сегодня ты накосячил меньше, чем обычно» вызвали бы более бурную реакцию, чем восторженные возгласы. Им почему-то больше доверяешь. — Ты в порядке? — Пават, потряхивая белым пакетом, висящим на запястье, ущипнул друга за локоть. Дождь не совсем прекратился. По прогнозу он должен был идти вплоть до утра, поэтому минутные перерывы в орошении столицы были сейчас на вес золота. — Иди и отоспись. — Всё нормально, — не поднимая глаз, ответил Корапат. Те опухли. На душе было так же скверно, как и на улице. Пятая серия поистине казалась душераздирающей, и чувства внутри смешивались. Хотелось, чтобы её оценили. А ещё хотелось скрутиться в позу эмбриона и плакать от бессилия. Кто там говорил, что актером быть легко? — Пойдемте выпьем, — сказал Пром, который даже в два ночи, в дождь и в свой редкий выходной выглядел как с иголочки. Парни подшучивали над ним из-за любви к дешевым понтам. На самом деле он собирался сегодня заглянуть в клуб, но друзья слились, выбирая всевозможные отмазки. «Настроение не то», «завтра вставать рано», «я заболел». Вообще-то достаточно весомые отмазки, но Пром так или иначе уже начал жалеть себя и выставлять брошенным на произвол судьбы. На произвол текилы и одинокого скитания по забитому под завязку танцполу. — Какой «выпьем»? Мы пьем каждые выходные. Так и до алкоголизма недалеко, — выдал Дрейк, толкнувший друга в спину. — Да ну. От одного стакана пива только крепче спать будешь. — Вот! — Сатабут вытянул палец вверх и свел свои монументальные брови, одним взглядом выдавая «Я же говорил», — Это типичная отмазка будущего алкоголика! — Нанон с Омом устало хмыкнули, впервые давая губам растянуться в улыбке, — но я всё равно в деле. — Класс. Удачи вам, — скрещивая руки на животе добавил Нанон. — Я сейчас ни на что свою кровать не променяю. — Даже на кровать с какой-нибудь красоткой? Дрейку прилетел заслуженный подзатыльник. — Нон, я не давлю. Если не хочешь, езжай. Но у тебя завтра выходной, а ты сейчас явно в том состоянии, когда нужно дать мозгам разгрузиться и выбить одну информацию другой. Выпьем по стаканчику, перекусим и по домам. Ты как? — иногда парень говорил дельные вещи. Можно было подумать, что он манипулирует, но слишком понимающий и чуткий взгляд, поджатые губы выдавали только реальную озабоченность. — Лучше головная боль на утро, чем подавленность. — Боже, откуда ты слова-то такие знаешь? — Ладно, только если ненадолго. — Нанон глубоко вдохнул ночной, со свистом скользящий по легким воздух и зажмурил глаза, расслабляясь. Он отдавался ситуации и пытался отпустить тяжесть в груди. Обиднее всего было то, что Ом как ни в чем не бывало безмятежно стоял рядом, не проявляя ни грамма усталости в жестах, а потом попрощался, сел в машину и с ухмылкой заявил, что его планы на ночь так просто отмениться не могут. Все знают давно, что у него за планы. Парень облюбовал Лав.

—

Небольшой полупустующий бар встретил парней с распростертыми объятьями. Тяжело спокойно посещать подобные места, когда твое лицо сверкает в каждой четвертой рекламе по телевидению, а баннеры с именем украшают добрую половину станций метро. Но здесь их казалось никто не знал, и от этого встречи ощущались как безмятежные посиделки друзей, а не прятки от толпы девушек, следующих за тобой по любой геопозиции из историй в социальных сетях, словно по зову сердца. Обычно они занимали отдельную небольшую комнатку со скромными коричневыми диванами вокруг стола. Она не полностью изолировалась от остальной части бара — в качестве ограды служили стеллажи с разными декоративными сосудами, пыль на которых почему-то вызывала доверие. Вот синий графин, вот старая бутылка из-под коллекционного вина. Вот Чимон опять сорвался в бар среди ночи, едва услышав о намечающейся пьянке. Нанон устало потирал виски. — Мы не будем нажираться, — повторял он каждый раз, когда глаза кого-то заходили в меню на столбик крепких напитков. Его слова были успешно проигнорированы, и вот Пром глотает чистый джин, Чимон — виски с колой. Лишь Корапат с Дрейком соблюдали обет полутрезвости, иногда под шумок глотая полусладкое, словно наличие корня «полу» дает им абонемент на отсутствие похмелья и накатившей тошноты. Через час подъехал Марк. Он редко с ними тусовался, поэтому парни неуверенно переглянулись для вида, пытаясь сообразить, не паленый ли алкоголь сегодня им принесли. — Меня вообще-то Пром позвал, — пробурчал гость, падая на диван и по-хозяйски закидывая на его спинку локоть. Не глядя в меню заказал десятку шотов. Нанона затошнило от его приятного парфюма из зависти. Сам он был второй свежести. В поношенной жилетке поверх белой футболки и с печатью усталости под глазами. — Знаете, какие любимые цветы Иисуса? — Дрейк привлек к себе внимание щелкая по бокалу. Все с сомнением перевели на него взгляд, нахмуриваясь. — Гвоздики. — Ужасно. Я вообще-то буддист. — Буркнул Чимон. — Я думал, мы все, — Пром окинул взглядом друзей. — Я агностик. — Сказал Нанон. — Это как? — Это я не верю в Бога, но и не верю в то, что его нет. — Ты дебил. — Нет, — Нон закатил глаза и по слогам вытянул, — аг-нос-тик. — На двух стульях пытаешься усидеть. Через ещё минут тридцать бессмысленных препираний о том, кто прав, а кто должен слопать ложку васаби целиком, не запивая, по торцу стеллажа пальцами побарабанил появившийся из ниоткуда Ом. — Я уверовал, — хватаясь за сердце из-за излишней пугливости выдал Дрейк, сидящий ближе всех к выходу. — Ты откуда тут? — Планы отменились, и я вспомнил, что вы хотели пропустить «по стаканчику», — с иронией отметил Пават, взглядом обмеряя запасы алкоголя на столе. Словно не он выглядел как промокший, брошенный на обочину котенок. — Понятно, кому-то обломали секс, — подытожил Сатабут, и все парни, включая Нанона залились пьяными смешками. Место Павату нашли быстро. Он решил не устраивать последний день Помпеи, когда остальные явно уже на полпути к белому другу, поэтому заказал себе пол-литра светлого нефильтрованного и с наигранным удовольствием и слишком громкими вздохами припал к ободку стакана. Они обсуждали, кто каким спортом раньше занимался (Марк поднял футболку и показал всем свой живот без капли стеснения, мол, «вертел я эти ваши спорты на одном месте»), какую еду кто готов есть до конца своих дней, какой у каждого был самый экстремальный секс. — Вы когда-нибудь представляли себе секс с другом? — спросил Пром, опуская подбородок на сгиб запястья, демонстрируя готовность слушать. Они порядком набрались, у кого-то щеки были ярче майского заката. — Да, у меня была подруга в школе, мы дружили лет пять очень близко, но мне всегда казалось, что, — Дрейк невесомо прокрутил руками в воздухе, облекая в жесты «ну типа», — это что-то большее. Мы правда мелкими были, но я всё равно представлял. — Реализовали? — Нанон посмеивается, поднося к губам бокал с пивом. Медовая жидкость пенится и привлекает ароматом. Корапат по-прежнему выглядит, будто проснулся не раньше, чем полчаса назад, и Пром даже тискает его за щечки, умиляясь. — Какой там, она по девочкам оказалась, — бурчит недовольно парень, и все друзья заливаются смехом. У Чимона пиво носом выходит. — Я с Ноном представлял, — пьяно-трезво выдает Ом, но уже никто не смеётся. Теперь нервно кашляет Нанон, и получает ободряющий хлопок по спине от сидящего рядом Марка. — А контекст? — спрашивает кто-то. Корапат даже не придает значения. — Ну нам же предстояло в лакорне сниматься, — Пават на пробу столкнулся с лучшим другом взглядом и почему-то неуверенно подмигнул. Сам уже пожалел, что озвучил это? — я подумал тогда, что нужно быть готовым. — Спать с ним? — Сниматься в этом. — Нихуя себе, — спустя минуту молчания вперемешку со звоном бокалов выдал наконец Чимон, словно его мыслительная система не обрабатывала больше пяти мегабайт в секунду. — Вот это новости. А ты, Нон? — Что я? Я нет. — Словно оправдываясь, быстро сказал парень. Не был он к такому готов абсолютно. Ему как ушат воды на голову вылили. В мыслях вообще-то итак каждую секунду на съемках один «Пават, Пават, Пават», что неадекватно. А тут ещё и плюс один таракан в копилочку его мозга, который будет вылезать в неподходящие моменты, назойливо шевелить усами и взывать к странным мыслям. Боже, кажется, они с Омом не разговаривали нормально уже около месяца, хотя съемки идут каждый день. — Понятно. Нанон вспомнил, как последние недели небрежно сбегал из гримерок, как отказал Чимону в предложении позвать друга к ним на регулярную ночевку с чипсами и жирными следами от них на двух джойстиках. Двух джойстиках на троих. Раньше всех устраивало. Нанон подумал, что отношения между ними портятся. Как еда с любовью от мамы в прозрачном пластмассовом контейнере. Сначала со стикерами «Хорошего дня», потом без всего. И как будто уже более сухая, быстрее остывает. Он не один виноват, но Пават даже сейчас так спокойно и безмятежно следит за друзьями, натягивает слабую улыбку и держит стакан за ручку уверенно, словно его ничего не беспокоит. Ом не слишком часто слышит от других людей, о том, что он в жизни мало чем отличается от Пата. Он хуже. «Чувак, я устал». «Нон, отойди». Брезгливые взгляды и прикусывание губы, когда Нон «не так» отыгрывает или слишком чувствительно реагирует на что-то, заставляя половину съемочной команды на него оборачиваться с умилением и беспокойством. — По-детски как-то, — резко выдает виновник мыслей в ответ на рассказ Прома о сорвавшихся на сегодня планах. Корапат дергается, он пропустил много реплик мимо ушей, но эта словно знак свыше и ответ на все его волнения. Когда он приходит в себя и вылезает из пузыря мыслей, тема меняется уже в пятый раз. Сейчас они обсуждают политику и почему-то мать Дрейка, которую «лучше не упоминать всуе». Домой хочется, как никогда.

—

— Хотите у меня переночевать как в старые добрые? — говорит Чимон, когда они втроем залезают в такси. Водитель дергает носом от запаха алкоголя, что не ускользает от взгляда Нанона. — Можно, — сладко и с опущенными веками отвечает Ом, словно старые добрые всё ещё имеют для него какую-то ценность. Чимон кивает, называет свой адрес, даже не уточняя мнение сцепившего на заднем сиденье руки в замок Корапата. Он никогда до этого не отказывался. Любит стряпню мамы друга, которая всегда битком заполняет холостяцкий холодильник, любит его мягкую кровать, на которой они вдвоем вырубались посреди разговора. Когда парни добираются до пункта назначения, они успевают немного протрезветь. Свежий воздух, пропитанный влагой после долгого ненасытного дождя, пускает мурашки в ход. Ом прячет нос в воротник косухи, проверяет телефон. — Погнали втроем на моей, могу фильм на фон включить. — Давай. — Можно я в душ сгоняю? — спрашивает Нанон у спины лучшего друга, который наполовину погружен в дебри холодильника. — Да. Полотенца там есть, одежду я принесу. Они заваливаются на широкую двуспальную кровать в комнате парня, Чимон посередине, остальные — по бокам. Прикроватный светильник слабо делится с гостями желтым теплым светом, погружающим в сон. Хозяин вообще-то вырубается уже на пятой минуте фильма, голову в неестественном положении закидывая на подушку. Чихает разок. Следить за происходящим на экране не так интересно, мыльные оперы сейчас не то чтобы не трогают, даже раздражают. Корапат хочет погрузиться в сон следом за друзьями, вальяжно распластавшимися по кровати, встает, чтобы сделать глоток воды из графина на прикроватной тумбе, вынуть пульт из-за складок покрывала, бесцеремонно выброшенного на пол, и щелкнуть по кнопке выключения. Он разок на пробу оборачивается в сторону кровати и дергается. Ом не спит, лежит с подложенной под голову рукой и взглядом цепко исследует каждое движение другого бодрствующего друга. — Я выключу? — наконец говорит Нанон, делая вид, что его сейчас действительно беспокоит этот вонючий телевизор. — Ты даже не спросишь, что я там себе представлял? — Что? — когда суть вопроса доходит до предательски медленно соображающего мозга, Корапат находит в себе силы подключить резервы профессионализма и сыграть, — и что я должен спрашивать? В каких позах и при каких обстоятельствах? — раздражение неосознанно слетает с языка. — Миссионерская. На кухне.