крошка Майки, сын церковницы.

О, Славный Новый Орлеан. Проклятие моей жизни - часть первая, самое начало, с рождения и до самых последних секунд моего существования - мне девятнадцать лет. Я полон ненависти, гнева и отчуждения - весь исписанный чернью, наголо бритый - настоящий и обозленный на весь мир. Новый Орлеан - школа в тридцати минутах езды, грязными коридорами диктующая правила, яростно превращая в конченного эгоиста и последнюю падаль. Последний класс - ветка в сторону - терпение бурлит в голове ядерной смесью из презрения и желчи. Я, неужели, всегда был подобным? Нет, чёрт возьми. Я был лучшим сыном для своих родителей, возился с щенками во дворе и улыбался родственникам, когда те заезжали на каникулы. Ты сделал меня таким. Таким омерзительно грязным, порочным, этаким любителем врезать кулаком по стене и наблюдать за слабостью собственной кожи, треснувшей в костяшках. Вечным страдальцем - стоит лишь глянуть в сторону, и всё - потерян и истерзан. Ты, мальчишка в огромной, широкой, до безобразия несуразной футболке. С этими длинными каштановыми волосами, слегка вьющимися, как у дешевой куклы Барби. Сын церковницы. Мальчик без комплексов: тихий, едва заметный в шумной толпе ядовитых одноклассников. Я буду куда ядовитее их: я буду твоим личным проклятием. Как ты моим стал. Худые, но стройные ноги, открытие колени - твоя мама, склоняясь к Иисусу, должна была порвать все твои излюбленные шорты и выкинуть их, сжечь, ведь ты - её католический сын. Обнаженные ключицы, потому что твоя футболка слишком велика, до безумия - я вижу твои эти косточки и схожу с ума от мысли, что скоро у тебя появится подружка, а ты отвечаешь моему взгляду - своим - обеспокоенным. Когда у тебя будет девочка, ты поймешь, что ничего лучше чужих прикосновений в жизни не найдешь. Ты будешь листать Библию в предоргазменной судороге, вымаливая у Бога прощения за то, что мастурбировал на журналы, найденные в кладовке. Ты ходишь с матерью в церковь, каждое воскресенье, и я вижу это, когда вы идёте мимо моего дома. Я обычно сижу на пороге: выкуриваю последний Данхилл, кручу в плеере новый альбом Девятидюймовых Гвоздей и мечтаю о том, чтобы твои эти волосы на руку намотать. Ты смотришь так смущенно, Боже, так скованно и невинно: карими глазами, облизывая потрескавшиеся розоватые губы, по блядски изогнутые в кошачьей манере. И оба мы знаем, о чем может пойти речь. Мы ни разу не говорили. Твой высоковатый, намеренно женоподобный голосок я знаю лишь по чужим подвигам. По пению, что слышал в школе в пятничные вечера, когда хор снова репетировал в актовом зале и наполнял моё тело этой густой, тянущей пошлостью. Всегда ли ты такой святой? Наблюдешь ли ты за одноклассницами в коротких шортах, обсуждаешь ли их взрослеющие тела в кругу своих друзей? Я могу лишь думать. Могу и смотреть. Проводя рукой по голове, раздраженно вскидывая губу. Ты словно полуголый: в обтягивающих леггинсах, майке без рукавов и с хвостом волос на затылке: с обескураживающей грациозностью ходишь по площадке, кусаешь невинные губы и кидаешь на меня свои взгляды. Ты краснеешь, когда ловишь мои пепелящие всё вокруг глаза: тут же облизываешься, будто я тебя обжёг, сглатываешь от нахлынувшего вдруг чувства стыда. Отчего тебе так нехорошо, малыш? Мои одноклассники вокруг и заставляют тебя смущаться старших? Или ты видишь мой язык, уткнувшийся в кожу во рту, провоцирующий тебя на легкую красноватую дымку на твоих щеках. Я знаю, что тебе шестнадцать, знаю твоего друга Родди, знаю каждого твоего знакомого, да я здесь каждый сантиметр знаю. Ты слегка хмуришься, немного жалобно уставившись на учительницу: может, она отвлечет тебя заданием от меня, такого плохого, что не дает тебе покоя? Я ведь, скрестив ноги, сижу на полу, прижавшись к стене и не сводя с тебя глаз. Молишься ли ты перед сном, когда выключаешь на ночь свет? А я и не помню, когда ты в последний раз был менее привлекательным. Начистоту - я хреновый. Я такой плохой, что тебе и представить сложно будет. Твоя мама никогда бы не разрешила тебе гулять со мной, а твой отец отвернул бы мне голову за любую дерзость. Ты знаешь моё имя: я читаю его на твоих губах, когда ты, выронив баскетбольный мяч, украдкой смотришь в мою сторону. Неуверенное "Фил", краткое и даже раздражающее. Будто тебе нужно упоминание обо мне. Я хочу завести тебя. Открыть в тебе что-то страшное, что-то поганое, чтобы ты извивался под этим чувством и моими руками - ты хочешь этого? Какой звук ты издаешь, когда чьи-то руки касаются твоего тела? Стонешь ли ты от мелких поцелуев по разгоряченной шее, теряешь ли ты свою грязную веру, если твой рот раскрыть намеренно: проникнуть, оставить свою слюну и сбить тебя с толку? Я чувствую себя маньяком, когда ты, Майки, снимаешь с себя одежду после игры. Может ли сын церковницы быть таким великолепием? Грех в чистом виде, до тошноты идеальный, словно создан на позор всем остальным. А я - грязный, я не такой, я хочу пройтись по твоей шее языком и впиться зубами в вены, хочу толкнуть твоё юное тело в стену и услышать, какой звук ты издашь, когда я впервые трону тебя. Зачем ещё ты смотришь в мою сторону? Зачем следишь за моей ладонью, когда я тру шею, зачем же так краснеешь? Маленький грешник. Мамкин сынуля - хлопаешь глазами и кашляешь, потому что дыхание сбилось. Сама чистота. Наивная улыбка, маленький носик, крошка с легким калифорнийским акцентом. Смотришь по сторонам, а все улыбчиво тебе брешут, стараясь заслужить внимание. Тебе нравятся плохие парни? Я видел в твоем шкафчике постеры Голливудских боевиков с культовыми актерами. Тебе нравятся мужчины. Во мне кипит вожделение к тебе. Я хочу тебя всего, маленький засранец, хочу твои дрожащие губы в моих, хочу тонкий голос в свою глотку и лишить тебя девственности, ведь ты не можешь быть настолько чист. Бог сделает меня рабом дьявола за то, что я тебя опущу на свой уровень. Ты подходишь ко мне впервые - весь в нервах, с красным лицом от страха и смущения, твои ноги подгинаются в коленях, а губы ты облизываешь каждые две секунды. - Красивые татуировки. - ты невыносимо, до жжения в горле слащавый. Как приторные, противные сладости в дешевых магазинах на окраинах. Твой голос заставляет меня грубить. Я хочу, чтобы ты сбился снова, чтобы твои глаза стали мокрыми, а ты был на грани. - Что надо? - я роняю это по сценарию. Ты подходишь ближе, осматриваясь по сторонам, пока никто этого не видит; чуть касаешься моей груди плечом, часто и возбужденно дышишь. - В левом крыле, - твой голос дрожит, как и ты сам, пока дыхание скользит по моему виску, - после урока. Святоша. Маленький дьявол в ангельской пыли, и вот ты согласен на что-то грязное. Школьные коридоры построены по подобию лабиринта, но левое крыло - это мужские туалеты. Ты уже ждёшь меня, когда я закрываю дверь и опаляю тебя. И что же тебе нужно, маленький зайчик? Ты снова хлопаешь глазками, кончиком языка ведешь по нижней губе, кусаешь её, сдерживаясь. Тонкая струйка вязкой слюны заставляет тебя повторить это снова. - Что? - спрашиваю я, подходя ближе и упирая руку в стену, рядом с твоим лицом. Ты задыхаешься, потому что думал об этом. Потому, что твоя слюна вязкая, а бедра дрожат, потому что ты хочешь этого. Чтобы тебя испортили. Я вдруг ощущаю себя куда более сильным. Словно рожденным заново, - соизмеримый Богу. Я - часть от самого низа социальных устоев. Татуированный, одетый в кожаную куртку, школьный грубиян, на которого чьи-то дочери жалуются после уроков родителям снобам. Тебе, Майк, нравится. Ты осматриваешь меня с интересом, не упускаешь деталей, всё ещё не в силах восстановить дыхание, так слабо бьющееся в груди. Возбуждаешь меня так, что в глазах темнеет. - У меня от тебя ноги дрожат. - ты тонко и едва слышно признаешься в своих грехах, а я счастлив, потому что сейчас я смогу сдавить эти твои ноги в своих пальцах. Я делаю это с жадностью, я цепляюсь до твоего сдавленного, сладкого, до пульсации в черепе, стона. Ты скользишь в мои руки добровольно: плечами жмешься в стену, а голову опрокидываешь назад, тяжело дыша и широко раскрыв карие глаза. Ты мило, практически как ребенок, пыхтишь: недоволен этим положением, не хочешь медлить, не можешь разрешить себе застонать снова. Стыдишься своей сущности, своих желаний, меня. - У меня ещё ничего не было. - ты шепчешь мне на ухо, но не можешь даже дотянуться. Практически плачешь - прижимаешься ко мне пахом, едва касаешься мокрыми губами моей скулы и наконец растянуто, глубоко стонешь, стоит моим ледяным пальцам тронуть резинку твоих леггинсов. Я толкаю тебя к стенке снова, лишь бы ты еще раз издал этот звук: уже рваный, сбитый и испуганный. Чтобы твои руки затрепетали вокруг моей шеи, а ноги лишь крепче обхватили мою спину. Ты такой сильный, Майки, терпеливый мальчик. Маленькая, назойливая крошка, что пытается вытрясти из меня все эмоции: касаешься моей напряженной шеи пальчиками и раскрываешь рот; пытаешься обхватить губами кожу, но жалобно воешь, когда я стаскиваю с тебя твои обтягивающие шорты, пуская руку по коже. Ты закрываешь глаза, потому что твое лицо раскраснелось; ты уже готов, немного слаб и силен одновременно, правда, совсем юн и боязлив. Я смотрю на тебя кратко, а затем прерываю твои попытки привыкнуть к моим ладоням. Открываю твой рот пальцем, проникаю внутрь, обжигаясь, но тут же касаясь языка. Ты готовно охватываешь мои пальцы, проводя по всей длине, похабно, глядя прямо в мои глаза, намеренно сомкнув губы и жадно причмокнув: такой гадкий ход, но такой хитрый. Естественно, ты возбуждаешь меня. И я едва держу себя в руках: мне нужно что-то грубее, ведь я не могу просто так дать тебе спокойно дышать. - Сделай что-нибудь... - ты хочешь звучать уверенно, но вместо этого - скулишь, как дворняжка, как маленький щенок, жалобно и пискляво, и я хочу тебя отшлепать. Может, тебе нужно грубо? Тебе хочется, чтобы я затолкал свои пальцы куда поглубже и заставил тебя извиваться, не в силах даже вздохнуть. Судя по твоему взгляду - ты только этого и хочешь. Твои губы хватают три моих пальца еще глубже, ты берешь в себя все три фаланги, но твой рот куда глубже, чем ты хотел бы. Жалостливо вздохнув, ты раскрываешь губы, облизывая их. - Прошу. - смотришь на мои мокрые пальцы с дрожащими ресницами, чуть всхлипываешь и крепче жмешь ноги вокруг моей спины; тебе это нужно, маленький извращенец, так вот ты какой. Я стаскиваю твои обтягивающие бриджи, пуская руку под резинку боксеров и жмусь в твой подбородок. - Держись крепче. - мой хрип звучит озабоченно, когда я заталкиваю в тебя, нежного и девственного, сразу два пальца. Ты задыхаешься, судорожно завывая, а ногами сжимаясь вокруг меня. Смущенно закрываешь глаза, стыдливо хнычешь, но не просишь это прекратить: я лишь делаю это глубже, я толкаю пальцы дальше, пока не слышу слабый крик, пока не чувствую твою агонию в легких ударах твоими пятками по собственной спине. - Терпи, если хочешь ещё. - я кусаю твои губы лишь секунду, потому что дальше ты просишь больше; пытаешься втянуть в поцелуй, сделать меня заложником мягких губ, но я не хочу терять твоих просьб. Кто бы мог подумать: ты сказал это вслух, не побоявшись того, что твои демоны могут сожрать тебя изнутри. Смелый. Смелый, прекрасный мальчишка. Моя персональная слабость, словно капли, которые хочется смахнуть ладонью с окна, когда идёт дождь. И что же, сын церковницы, теперь ты мой?