дыши.

бомгю страшно. ему было страшно раньше существовать, жить, да и в целом дышать — как будто это что-то из числа запретного или плохого. бомгю боялся сделать неправильные движения, сказать неправильные слова, потому что знал: он обязательно станет куском пушечного мяса, на котором жестокие дети-ровесники отыграются молотком для отбивания — ну, тем, что с шипами, чтобы отбивалось лучше, — и он не получит ничего, что смогло бы спасти его от жестокой судьбы одиночки с последней парты. и вот теперь бомгю страшно стоять здесь. на пороге новой школы, где он был незнакомым и чужим, похожим на котенка в дверях нового дома, бомгю боялся, что его точно так же, как и в средней школе, просто выставят за дверь за шкирку. и будут делать так каждый раз, каждый божий день, до тех пор, пока не изведут и не убьют окончательно. бомгю вздыхает: не может быть хуже, чем было до этого. и шагает вперед. он планирует не выделяться. существовать отдельно, шагая в новых кедах через коридоры и лестницы, жить в своем маленьком мире учебы и музыки, готовиться к поступлению и не привлекать внимания. шуршать выглаженной рубашкой и маленьким фантиком от клубничного леденца, который уже сгрыз. гулко вздыхает — сердце колотится как после километрового забега от собак в прошлом районе, — и переступает порог кабинета физики, где в восемь утра так тихо, будто здесь вовсе никого не было. на деле — пара девочек, что рассыпали сплетни вместе с бисером, мальчик с книгой, безнадежно пытающийся доказать, что не знает физику, второй парень, что уперто убеждал его в его же навыках, и тот самый третий, что умудрялся так просто игнорировать весь внешний мир, просто засыпая на своей парте. остальных бомгю не заметил — или их вовсе не было, — попытался незаметно проскользнуть на место подальше, но заметил, как два любопытных глаза смотрели на него с интересом. — что? — кажется, бомгю говорит это так тихо, что не слышит даже сам себя. — тут обычно сидит енджун. — енджун? — да, — эти два любопытных глаза были боже похожи на щенячьи. парень, что доказывал другому его великие познания, старательно убирая с лица темную челку и поправляя рубашку, немного ерзает на своем стуле, дружелюбно улыбается. бомгю кажется, что если тот встанет, он будет на две головы выше чхве. — можешь сесть на парту вперед, — он указывает на место рядом со спящей красавицей, принимает роль навигатора и протягивает крупную ладонь, зевая. — я кай. — бомгю, — он не планировал знакомиться. но, видимо, кабинет физики заряжен какой-то силой притяжения, а за каем следует негромкое знакомство с тэхеном (тем самым, который не знал физику и очень старательно пытался доказать, что действительно ее не знает) и субином, что еле продрал глаза, помахал рукой и забурчал, что енджун наверняка опоздает. кто такой енджун, бомгю не имел понятия. и, если честно, ему было просто интересно узнать, что за опаздывающий парень сидел на парте прямо за ним, почему субин так недовольно говорил о нем, по какой причине енджун действительно опаздывает и зачем кай так сочувствующе смотрел на него, понимая, что, очевидно, чхве бомгю будет сидеть прямо перед этим самым енджуном. но это было не так важно, как то, что у бомгю совершенно не было энергии. зато был страх привлечь больше внимания, чем он уже привлек; бомгю все еще хотел существовать призраком, прятаться в тетрадных листах, спать под учебником по физике и учиться в свое спокойствие, не разыскивая никаких проблем на задницу. у него почти получилось убедить себя, что он здесь действительно спокойно: перекидывающие недовольные вздохи трое парней, тихие девочки и преподаватель, что глазами пробегался по журналу, отмечая присутствующих. тогда, в тот момент, спустя пять — или десять, бомгю не считал, — минут от звонка на пороге тихого кабинета появляется катастрофа: в выправленной рубашке, немного мятой на краях, с растрепанными волосами, что никак не хотели приглаживаться под тонкими пальцами, со всем, что могло бы значить неминуемую гибель всего живого и неживого в радиусе вытянутой руки от нее. катастрофа носила на запястьях кучу кислотно-цветных браслетов, горела смольными глазами, от нее несло сладко-цитрусовыми духами на весь класс, и она невозмутимо улыбалась во все тридцать два в раннее утро понедельника, неловко поправляя лямку потрепанного рюкзака на плече. сказала: — здрасте, извините за опоздание! — и в попытке найти всех своих друзей-покемонов, что на ее фоне явно были просто сонным царством, зациклилась взглядом именно на бомгю. бомгю еще не знал, как его зовут, но почему-то понял, что это тот самый чхве енджун. енджун на пару секунд завис в проходе, но казалось, будто он вот-вот взорвется от переполняющей его энергии — бомгю никогда не видел людей, в которых ее было бы так много в ранее утро понедельника. затем он пролетел между рядами парт, пожал руки трем своим друзьям и совершенно по-домашнему упал на свой стул, кидая рядом портфель. он ерзал даже на этом стуле: повернулся к окну и обратно, потопал ногой, огляделся и принялся судорожно рассказывать каю и тэхену историю об опоздавшем автобусе, бездомном котенке и вредной соседке. субин хотел кинуть в него карандаш и даже замахнулся, но оказался слишком сонным для этого, поэтому хватило лишь на раздраженные угрозы. бомгю изо всех сил надеялся, что енджун не повернется к нему. не обратит внимание на какого-то серого-простого новенького, не решит разглядывать его своими пламенем горящими глазами и не скажет ни одного слова в его сторону. он выводит свое имя на новой тетради — котенок на ней хоть как-то подбадривал и призывал не сдаваться в первый же день, — но так безбожно отвлекается на мелькающие перед глазами кислотные браслеты, что это становится почти что полным провалом в попытке сконцентрироваться на самом себе. катастрофа продолжала уничтожать все в радиусе вытянутой руки — взрывала планеты, рвала свою новую тетрадь, заворачивала в нее клубничную жвачку, распространяла по душному кабинету цитрусовые духи, вызывала головную боль и кишила странностями, как кишит тараканами голова бомгю в эти моменты. ровные буквы становятся хаосом, когда енджун наконец-то перестает звенеть своими запястьями и начинает звенеть своим смехом. его успокаивал преподаватель и субин, что все-таки кинул синий карандаш в наглое лицо десятиклассника, осуждающе смотрели оставшиеся ученики и из-за него тихо хихикали девочки на задних партах, но ничего из этого не могло остановить бомбу, которая уже была запущена, и никто из людей не видел провод, который нужно было перерезать, чтобы чхве енджун замолчал. бомгю тяжело вздохнул. понял, что нужно найти место подальше от неоновой катастрофы, и обреченно огляделся: место за спокойным субином казалось намного лучшим вариантом спасения своей нервной системы.

***

бомгю не любил таких — точнее, боялся: такими беспардонными бывали школьные хулиганы, типичные неуправляемые подростки и дикари, что из-за любого отказа смогут начистить тебе лицо. бомгю знал это очень хорошо, потому что именно из-за таких ярко-ненавистных, как енджун, он оказался в новой школе, заставил переезжать своих родителей и все никак не мог дойти до психолога. спина чхве субина, которого классный руководитель позже представила ему старостой, что «поможет со всем, о чем попросишь», выглядела безопаснейшей дистанцией от странного подростка, искрящего ненормальным адреналином. сначала бомгю казалось, что енджун под кайфом: не могут люди так резво себя вести, на все правила плевать и не чувствовать ни капли стыда за все сделанное. — он всегда такой, — тэхен дружелюбно разломил злаковый батончик, посмотрел на разноцветные тетради, поправил свои очки. — спасибо, — половинка от батончика была настолько кстати, что бомгю умял ее почти сразу, протянул в ответ жвачку «love is…», осторожно посмотрел на енджуна, все так же мерцающего кислотными аксессуарами перед глазами, и поджал губы. — я заметил. — не думай о нем ничего плохого, — попросил тэхен. вздохнул, когда громкое «извини!» вместе с его тетрадью слетело, но вернулся к разговору. — это только кажется, что он странный. на самом деле, он намного страннее, — он усмехнулся, и на лице бомгю вылезла мягкая улыбка. он ничего не сказал в ответ, ни о чем не спрашивал и разглядывать катастрофу вблизи не стал; подумал, что так будет лучше для всех, если никто из присутствующих в классе не хотел ядерного взрыва. зато катастрофа смотрела за ним так внимательно несколько дней подряд. жевала алюминиевый кончик карандаша, выдавливая оттуда розовый ластик, что обычно только развозил грязь по листам, без конца роняла листы от рассеянности, кажется, разглядывала в бомгю каждую деталь, запоминая, фотографируя глазами, выбивая целое досье в собственной памяти. старалась не смотреть, когда взгляд бомгю поднимался из-под отросшей челки, быстро отвлекалась на субина, что спрашивал его об игре в приставку, и звенела в ушах своим необычным голосом. но бомгю казался ему красивым. нет, не в банальном смысле слова «красивый»; в каком-то таком, катастрофически-енджуновом, в том, в котором ни один человек не понял бы красоты, кроме самого енджуна. вокруг него будто была какая-то тишина и искрился воздух, резкие цитрусово-ванильные духи становились нежным запахом апельсиновых цветков, и вся эта красота так сильно отличалась от мира енджуна, что ему казалось, он вот-вот взорвется, лопнет, растеряется, съест ластик от карандаша, который случайно выскочил из алюминиевых пожеванных оков, и превратится в кислотную сахарную вату. бомгю взглянул на него неловко, мягко и неуверенно — енджун улыбнулся, по-кошачьи сузил свои глаза и помахал ему ладонью. заискрил дружелюбием и, не получив ничего взамен, расстроенно отвернулся к учебнику по математике.