варшавская книга зависимости.

ледяной пол уборной ощущается обнаженной кожей ступней, простреливает до самого колена колкой судорогой настолько болезненно, что парень сжимает губы в плотную линию, впивается ногтями в мышцы вибрирующей левой икры. под его ногами снег, тонкая корка капилляров, которые растворяются и несут адреналин к нейронным центрам, спазмирующими толчками напряжения. замытая серая плитка хрустит, не слизывая грязные капли крови и моющего средства. лазарь чувствует, как просторный покрой одежды впитывает отпечатки месяцев, голос шепчет “я тебя предаю”, когда он долбит на раковине кристаллы дисконтной картой в магазин музыкальных инструментов. это могло быть тревожным звоночком, если бы не стало пугающе выученной рутиной жизни. альтернативная гравитация прокуренного туалета клуба трясется под бешенный ритм отвратительной попсы за стеной, руки дергаются, куски все еще непозволительно большие для употребления. он с отчаянием и принятием великомученника измельчает драгоценные крохи, с победной улыбкой и свернутой шеей. осколки зазеркального вещества размокают от тонких ниточек крови с губ, саднят горьким стальным привкусом на корне языка. беспощадно тонкий скелет вновь содрогается от позыва вывернуть кишечник, в холодное марево болотных трав и на заспиртованные ладони. прими моё воздаяние, мне нечего дать кроме алкоголя и своей запуганности, боже. в нем слишком мало, чтобы догнать других, а чтобы догнать себя придется бежать в сотни раз быстрее. в ядовитом неоне пластика двери, в искаженной перспективе взгляд левандовски ловит перетекающие из одной позиции в другую худые ноги и руки, каждой строчкой, битом, парень толкает себя вниз по алкогольно-дурманной спирали. он ведь знает себя до кончиков пальцев, жадного, резкого, мерзкого, выдергивающего за шиворот с броском об стену. и сейчас, когда так блаженно гудит в голове, доза достигает медиаторного сплетения, зрение взрывается искрами и молниями, как если долго смотреть на софиты. он не дышит, ведет юрким языком по небу. онемевшие пальцы слепо тыкаются в карманах, отыскивая дешевую зажигалку и сигареты, пока ноги уже привычно ныряют в еле завязанные черные аирмаксы, брошенные рядом. кроссовки жалостливо хлюпают водяными мозолями, красные подъемы стоп тонут ниже пластмассовой подошвы, цепляют мокрую болотную ряску. лазарь в обуви чувствует себя спеленатым, безвольно погибшим. и в кабинке несет совокуплением и кисло металлом, он сползает, прижимаясь лицом к ледяному стояку раковины, гладит пол. трещина влево, окурок вправо по диагонали сколотого квадрата. у парня синяки на плечах, под стекающей тканью майки и рубашки, фиолетовые и зеленые, аромат дербенника собирается каплями по коже, сбегает до копчика. болит все, что даже не способно болеть. но, на мгновение, преследующие его всюду глаза смыкают веки, стихает шорох вспышек. парень вновь хлопает по своим карманам, будто не помня, в какой именно недавно засунул свой телефон, и правое бедро отзывается ровным прямоугольником. аккумулятор сообщает уведомлением о зарядке в 13 жалких процентов, и вроде бы некритично, но паника начинается уже с половины. он отматывает ленту непрочитанных, кивая на напоминание о несданном списке литературы на диссертацию, пропуск приема медикаментов, отметки об общих фотографиях в инстаграме, пока не спотыкается смиренным кашлем о сообщение. то самое. знаете, с-о-о-б-щ-е-н-и-е. 15:00, вербен: «обещай хотя бы на сеанс прийти в сознании». на фотографии профиля синева узкого взгляда, малая умирающая арктика, перегрызает последний доступ к кислороду. 02:00, заря: «не проси давать обещаний, оба знаем, что окажемся в проигрыше». вкус сигариллы тяжелой ванильной сладостью вылизывает рот, смешиваемый с теперь затхлым воздухом ложной свободы.