Молчание — серебро, а слова — золото

Эйден так и не научился отводить глаза. Это ещё один урок Спайка — иногда надо посмотреть в другую сторону, отойти, оставить людей справляться самим. Но это не тот урок, который Эйден выучил. Спайк смирился, сказав, что до некоторых вещей нужно дойти самостоятельно — если доживёшь, конечно. Так что, если Эйден что-то замечает, он больше не может притвориться, что этого не было — и постоянная близость Хуана делает его ещё более уставшим и раздражительным, ощущается, как затянутый на шее шарф, насекомые под одеждой, ожоги ядовитого плюща. Маленькая комната смыкается вокруг, и Эйден раздражённо перекладывает постель, чтобы лежать лицом к двери, оставляя за спиной интенданта. Он пообещал не отвлекаться — «уделять внимание». Ублюдок должен остаться жив, вернуться в свой прокуренный сигаретами и благовониями кабинет на Мисси и выползти из мыслей Эйдена — или, по крайней мере, его должна выдуть оттуда хорошая пробежка по городу. — Пилигримы действительно так оскорбляются идеей мытья, или ты у меня особенный? Видимо, Райнер закончил копаться в бумагах — Эйден иногда удивляется, откуда он вообще берёт их в таком количестве, что и зачем на них пишет — и захотел нового развлечения. Свет, пробивавшийся сквозь щели в оконных досках, окончательно угас, и комната освещена только лампами — длинный и худой силуэт Хуана движется по стене у двери, Эйден смотрит на это секунду или три, придумывая ответ, который не был бы «иди нахуй». Осенние ночи долгие, и он не надеется на удачу, что интендант в ближайшее время уткнётся в подушку и заткнётся, а предлагать ему выгулять остроты где-нибудь в другом месте… Эйден не настолько тупой, он понял всю эту штуку с последним составом и людьми Мэтта. Они оба остаются в комнате. Силуэт на стене запрокидывает руки, тянется — сзади слышен низкий стон, такой, какой прорывается сквозь сжатые губы от облегчения и смешивается с выдохом — и пилигрим злится на себя за то, что он настроен на любые издаваемые Райнером звуки с той же обострённой чувствительностью, что на испуганный птичий крик или шорох в кустах во время перехода между поселениями. — Особенный. Чего тебе надо? — Лоан бы сказала, что его воспитали волки, если бы услышала, как он говорит с такой грубостью с человеком, который не сделал ему ничего плохого, а всего лишь был надоедливым и слишком красивым. (Или одобрительно хлопнула по плечу, если бы узнала, что речь о Хуане Райнере.) Но интендант милостиво игнорирует его резкий тон. — Buen peregrino немало странствовал. Расскажи мне, что происходит за стенами нашего славного Вилледора? Когда Хуан спрашивает всерьёз, его тон лёгок и остёр, как лезвие. Но это — это вопрос скучающего человека, который просит его развлечь беседой, и Эйден может признать себе, что почти напуган тем, как легко стал различать тона и интонации Райнера. Он медлит с ответом. О чём говорить? Из них двоих, Спайк был тем, кто обменивал истории на ночлег и миску каши, Эйден отмалчивался, издавая согласные звуки и не особо поднимая глаза. В Вилледоре же «пилигрим» было чем-то вроде почётного звания, которое заставляло уважительно кивать, но в которое никто не хотел вникать — у местных хватает своих проблем, и им никогда не придётся придумывать способы скрыться от разлива горной реки, искать место для ночлега в лесу или ставить силки на птиц ради ужина. Хуан помогает ему: — Какой был твой самый глупый — или смелый, если хочешь так считать, — поступок? Медленно, не находя красивых слов и уходя в долгие паузы, которые должны были бы вызывать у Райнера раздражение, но почему-то не вызывают, Эйден начинает говорить. Он пытается описать, как чувствуется под босыми ногами и глушит шаги мшистая лестная подстилка, как радостно и страшно наткнуться на незнакомое поселение, как Спайк едва не выпорол его, когда в пятнадцать Эйден решил доказать, что он уже взрослый и умелый, и в метель навязался с охотниками той общины, где они зимовали, чтобы «помочь». Ещё одна вроде бы очевидная вещь о Хуане Райнере, в которую при этом сложно поверить, — он умеет слушать. Эйден всё ещё не поворачивается лицом к комнате — на облезшей побелке напротив дрожат тени, за спиной слышен скрип пружин, когда Хуан устраивается удобнее. Он поощряет говорить дальше и дальше. Низкое протяжное хмыканье, звук усмешки — Эйден не успевает остановить себя от очень чёткого представления, как складываются при этом чужие губы, — все маленькие приметы внимания. Как хороший слушатель, в минуты, когда Эйден прерывается на глоток воды для пересохшей глотки, Хуан говорит ему, как он смел — и в этом даже почти нет скрытого «но смелость глупа», — как находчив, как хитёр и упорен. Пилигрим не привык слышать похвалу своим действиям — и не привык быть увиденным, быть тем, в ком хотят разобраться и узнать больше. Хуан ведёт себя так, будто он не «диковинка», которую из леса занесло в Вилледор, а ценный человек. Это чувствуется странно. Это чувствуется приятно. К моменту, когда он замолкает, голос хрипит, а язык кажется во рту странно большим и сухим. Он не привык говорить так много. — Всё. Нечего больше рассказывать. Эйден сворачивается на своём матрасе, утыкаясь лицом в тонкую, продавленную почти насквозь подушку. В комнате жарко — поэтому у него горят шея и уши. За спиной слышен протяжный, мягкий звук одобрения. — Спасибо за рассказ, сariño, ты доставил мне немало удовольствия. Buenas noches. Щёлкает винт керосиновой лампы — за пару секунд жёлтый свет умирает. Остаётся только слабое свечение уфэшек, к котому он давно привык. Абсолютная темнота им обоим не нравится. В некоторых поселениях, которые они посещали люди объединялись вокруг религии. Спайк не любит такие места и предпочитал их избегать, Эйден относится скорее равнодушно — он пытался прочитать Библию, услышав о том, что та была величайшей книгой старого мира, но его хватило всего на пятьдесят страниц. Слова были слишком громоздкими и тяжёлыми для него, и он запомнил только то, что в начале был создан свет. В начале мира после Падения был уф-свет, так что всё правильно. Даже на Базаре был Карл и его учения об овцах, волках и пастухах. Это тоже, наверное, что-то из Библии, про жертвенных ягнят, но сейчас Эйден подавляет в себе странное чувство, что ягнёнок здесь он. Или что он принёс жертву какому-то золотому божку. Он видел, как в честь божков лили вино, приносили пшеницу или… Ну, когда они увидели, как обеденный зал обносят чашей чьей-то крови, Спайк приказал ему валить так быстро, как только сможет. Они даже вещи бросили. Его место на матрасе кажется одновременно слишком мягким, слишком жёстким — один край продавлен так, что Эйден почти чувствует доски пола под собой — и слишком жарким. И он всё ещё хочет пить, так что осторожно движется, тянется к рюкзаку, где в боковой карман заткнута бутыль с водой. Вода нагретая и немного затхлая, но сойдёт. Затем он снимает куртку и запихивает под голову, сворачивая. Ёрзает, пытаясь найти удобную впадину, чтобы уложить туда тело и заснуть. Отворачивается от направленной в проём — на его спальное место — лампы. Тело гудит, как будто под кожей поселился осиный рой, а мышцы дрожат, как будто он долго бежал. Эйден сжимает зубы, а затем заставляет себя обмякнуть и расслабиться. Любой ценой, но завтра ему надо выбраться на открытый воздух, потому что с каждым часом комната всё сильнее похожа на клетку. Вопрос, куда деть Хуана — с собой не потащишь, он не захочет, да и опасно. В который раз Эйден скучает по Лоан. Сон не приходит. Он не устал достаточно, чтобы заснуть. В любой другой ситуации можно было бы подрочить, а затем провалиться в дрёму, пока тело мягкое, а сознание плывёт, но Эйден, блять, не будет дрочить, пока через стенку — через проём в стенке — спит Хуан Райнер. Он даже не знает, что хуже — случайно подумать об ублюдке невовремя или издать лишний звук, от которого ублюдок проснётся и что-нибудь скажет. Тем не менее, Эйден двигает ладонь ниже, стараясь не шелестеть, и мягко сжимает себя поверх одежды. Может, всё-таки?.. Тихо встать и уйти в конец коридора, в одну из тех окончательно заброшенных и забитых мебелью комнаток? Ага, и ему придётся оставить дверь открытой, чтобы суметь вернуться. Держи член в штанах, парень — это звучит голосом Спайка. Всё равно не хуже того случая, когда он устроился на ночлег в заброшенном маяке, а к нему сквозь прогнивший потолок провалился заражённый. Когда Эйден был со спущенными штанами. Он пару раз двигает ладонь, медленно и плотно, а затем с сожалением убирает руку. — Эйден, на кровати действительно хватит места на двоих, если тебе там неудобно. От голоса Хуана он вздрагивает и сжимается сильнее. Блять, проснулся. Самое худшее — голос Райнера звучит без привычной мягкости и протяжности, а хрипло и сонно. Как будто он говорит всерьёз. — Нет. Спасибо, прости, спокойной ночи. Эйден заставляет себя замереть и пялится в темноту, прислушиваясь к замедляющемуся дыханию за спиной. Шорох простыней. Скрип пружин. Это стало для него знакомым — слишком знакомым, чтобы чувствовать себя комфортно, но он не может заставить себя уйти. Спайк был бы недоволен — он действительно слишком привязался. В какой-то момент, сам того не понимая, Эйден закрывает глаза — матрас наконец-то обхватывает тело, как надо, а комната от ночной осенней прохлады остывает настолько, чтобы тело перестало ощущаться жарким. На грани сна и бодрствования, он переворачивается на живот и обхватывает руками подушку, распрямляясь и расслабляясь. От подушки пахнет жжёной бумагой, цветочным мылом и чем-то ещё, сладко-терпким и смутно знакомым. Эйден плотнее прижимается лицом, не открывая глаз, и вдыхает. Этим же мылом пахло в комнате, когда он вошёл, и в затуманенном создании вспыхивают картинки следов на полу, белых ключиц, едва пересечённых линией загара, и капель воды на шее, ускользнувших от полотенца. Он прижимается к матрасу сильнее, как будто пытается вдвинуться в это выскальзывающее из памяти воспоминание. Он чувствует себя в тепле и безопасности, как будто его держат… …короткий треск будит его, и Эйден подскакивает на матрасе, нелепо опираясь на локти и колени. С него сползает на пол одеяло, и он промаргивается в сером — очевидно утреннем, блять, сколько он спал? — свете. Он спит без одеяла. Это определённо одеяло Хуана. Эйден оборачивается — Райнер стоит у окна, и дым от его сигареты уходит в просвет между досками — одна из них качается на одном гвозде. — Арбалет?.. — Мой дорогой, до ближайших домов такое расстояние, что никто, кроме твоей подружки, не смог бы пристрелить меня через такую узкую щель. А будить тебя запахом дыма показалось мне невежливым. Эйден трясёт головой и поднимается. Подхватывает сползшее одеяло, неловко складывает и оставляет на краю кровати. Он не знает, что тревожит больше — мысли об арбалетах и прочих угрозах жизни, снова догнавшие их утром, или знание, что Хуан смог подойти к нему, не разбудив, и накинул одеяло. Скудный завтрак им приносят в комнату, как и вчера. Эйден стучит железной ложкой по железной миске, вычёрпывая варево, пока Хуан брезгливо качает свою в ладонях. — Назвать это овсянкой было бы оскорблением для овсянки, — он кривится, но всё-таки подносит миску ко рту и наклоняет, отпивая, как из странной пиалы. — Что, тебе и на этот раз приборы не те? — взгляд, который Райнер бросает на него над краем миски, мог бы заставить скиснуть молоко, если бы оно было в каше. Эйден ухмыляется, чувствуя себя немного увереннее. Вечером ублюдок добрых десять минут ныл о том, что ему не подали к ужину приборы, заставляя есть мясо без ножа. — О, вижу, я всё-таки смог внести в твою голову немного правил приличия, cariño. Осталось освоить урок об уместности проявления своей обширной и разносторонней эрудиции. Он змеиного яда каша сразу становится слаще и гуще, так что доедает свою порцию Эйден с удовольствием. А затем наступает период ожидания. Новостей по поводу начала переговоров — изначальная цель всей этой поездки уже кажется Эйдену далёкой и туманной — до сих пор нет, Хуан продолжает перебирать ящики с бумагами, а сам пилигрим раздражённо перетряхивает спальник и в очередной раз перекладывает немногочисленные вещи в рюкзаке. — Идём, — Хуан поднимается из-за стола. Редкий для осени луч солнца проникает сквозь прореху в досках на окне и ложится на его стол, блестя на стеклянных гранях переполненной пепельницы. Эйден только непонимающе смотрит, но тоже разгибается. Смотреть, как Хуан накидывает куртку, кажется странным — оказывается, он уже привык видеть Райнера в одной рубашке. Тот прихорашивается, как птица, перед маленьким круглым зеркалом, поправляет волосы и мокрой рукой зачёсывает пряди назад. И если тот птица, то Эйден чувствует себя нетерпеливым псом, рвущимся в дверь. Идут они недалеко — до соседней двери, где разместился их эскорт. При виде вплывающего в дверь интенданта происходит небольшая суета, связанная с попытками стряхнуть разложенную карточную партию и несколько цветастых журналов за край кровати. Вержбовски выскакивает вперёд, прикрывая спиной сослуживцев. — Здравия желаем, товарищ интендант, что привело вас спуститься в наши скромные казармы? — Исключительно в силу моего хорошего настроения, рядовой, я решил сам, лично, со всем тщанием, — интонация в этих словах тянется, как мёд, — провести проверку личного обмундирования и снаряжения. Будьте любезны. Хуан устраивается на одной из кроватей, опирает на колено деревянный планшет и — Эйден вздыхает — наслаждается суетой. Он не сразу замечает направленный в его сторону взгляд. На него, на дверь. На него… Если Райнера и придут убивать, то будет тяжело сделать это посреди казармы. И даже если Эйден совершенно верит в способность ублюдка довести кого угодно до слепой ярости, вряд ли кто-то из 4-04ых решит взять на душу такую ответственность перед лейтенантом Роу. Так что Эйден выскальзывает в дверь и с удовольствием вдыхает пыльный, сырой и пахнущий бензином от генераторов воздух. Он выберется через крышу — так проще избежать людей Айтора, с которыми он неизбежно столкнётся, если пойдёт через главный зал Терминала и проходную. Не то чтобы у него были какие-то близкие знакомства среди них, кроме самого лейтенанта и… И Андерсон, мир её костям, но Эйден всё равно не хочет мозолить им глаза. Туннели ему очевидно не простили. Как и Хакона. Люк поддаётся легко после вчерашней вылазки — на плечи осыпается ещё немного ржавчины и высохшего голубиного помёта, но он не не тратит времени даже на то, чтобы отряхнуться. Воздух кажется пьянящим, и Эйден делает несколько глубоких вдохов, от которых даже кружится немного голова. Он подбирается к краю крыши, как к краю обрыва. Миротворцы не обвивают свой штаб страховочными тросами, мостками, и лесами, как выжившие, так что ему придётся спуститься, цепляясь за лепнину, а потом перескочить на забор, избегая колючей проволоки. Он повисает на руках и нащупывает в старой кирпичной кладке щели, в которые можно упереться носками кроссовок… — Эй, нарушитель! Замри! А ещё у миротворцев есть сторожевые вышки по всем углам стен. Эйден неудобно выворачивает голову и смотрит, как осеннее солнце блестит на кончике арбалетного болта — это не тонкие дротики Лоан, это больше похоже на стенобитное орудие, — и проклинает себя за крайний идиотизм. Хуан, блять, никогда не заткнётся об этом. А ещё руки начинает сводить от того, что он неподвижно висит на стене, цепляясь лишь за выбоины кладки. На землю он спускается под пристальными — и откровенно недружелюбными — взглядами десятка солдат. К Айтору его протаскивают с тычками прикладом арбалета под рёбра и комментариями про крыс — Эйден опускает голову и сжимает зубы. В прошлый раз его так притащили в заброшенный сортир и предложили сделку. В этот?.. Ну, в этот, по крайней мере, его ведут сразу в кабинет. Блять. Хуан, наверное, должен об этом знать. В небольшой кабинет Айтора вместе с ним втискиваются двое солдат. Почётный конвой. — Поймали, когда спускался по стене, лейтенант. Пытался сбежать, — Эйден вскидывается, но прикусывает язык. Не сбежать, а… Прогуляться? Это даже звучит тупо. Он настолько не выдержал сидеть в одной комнате с Хуаном, избегая и его, и своих мыслей, что решил побегать по окрестностям? Ближе к правде, но всё ещё тупо. — Пилигрим, — Айтор смотрит с усталостью. Эйден молча смотрит в ответ. Тогда, при первой встрече, Айтор показался ему слишком мягким для командира солдат. Округлые черты лица, ещё не оконченная татуировка звания, тон человека, который не привык отдавать приказы. Прошедшие месяцы не сделали Айтора больше похожим на Роу и его способность занимать собой всю комнату — или хотя бы на сухую уверенность Мейер. Айтор стал похож только на свою тень, и Эйден заставляет себя не думать, чтобы бы было, если бы он не бросил лейтенанта в туннелях, а оттащил его навстречу помощи. Или вообще не дал ему зайти в туннель. Или сдал Хакона, или… Эйден не любит думать о «что, если бы…» — Лейтенант. — Объяснись, — Эйден открывает рот, пытаясь выдавить что-то — и ему под ребро всё ещё упирается приклад… — Я… Я хотел… — Пропустите, — снаружи, приглушаясь дверью, раздаётся недовольный голос Хуана. Облегчение такое острое, что Эйден едва не пошатывается. Хуан умудряется протиснуться между солдат, не лебезя и не пригинаясь — просто проходит, как раскалённый нож через воск. Снаружи толпится сопровождение 4-04х — в кабинете быстро становится душно и тесно. Хуан выходит вперёд — почти задевает бедром Эйдена, опирается ладонью на стол, наклоняется к лейтенанту — тот откидывается в кресле, ещё более серовато-бледный на фоне вытертого жёлтого плюша. Эйден совершенно неуместно понимает, что чёртов Райнер ниже его самого на полголовы. Он смотрит на уложенные светлые прядки сверху, когда интендант стоит перед ним. Голова пуста и вместе с тем гудит, как пчелиный улей. — Объясните, лейтенант, какие у вас претензии к моему человеку? — презрение обёрнуто в уверенность. Вторая неуместная мысль — даже Хуан чёртов Райнер бы уместнее смотрелся к кресле командира. — Ваш человек, господин Райнер, пытался покинуть территорию без разрешения. В обход поста, скрытно. Вы действительно считаете, что это не требует объяснений? Хуан не смотрит на Эйдена, но немного расслабляет плечи, прекращая так сильно нависать над столом. Эйден упрямо не смотрит никуда, кроме его затылка. — Он выполнял моё задание, — Хуан игнорирует вскинувшегося лейтенанта, только делает тон настойчивее, — мне разрешено привлекать наёмников, может спросить майора, и я полностью доверяю ему выполнение более деликатных миссий, на которые ваши доблестные солдаты не способны в силу своей заметности, — Эйден почти слышит непроизнесённый ядовитый комментарий про общую тупость, но Хуан разворачивается шёлковой подкладкой. — Конечно же, он уведомит вас о результатах наблюдения. У нас у всех здесь общая цель, лейтенант Айтор. Когда Эйден или Спайк простужались, они заваривали двоелистник. Жёлтые пушистые цветки с тонкими лепестками, похожими на шерстинки, и почти треугольные листья, шершавые и цепляющиеся за кожу сверху, но бархатные изнутри. Он не может избавиться от мысли, что Райнер похож на такой цветок. Только в другую сторону. — После заката ворота закрываются. На любое нарушение периметра я приказал стрелять, и исключений не сделаю, — это капитуляция, которую понимают все в кабинете. Эйдена отпускают, и он неловкой тенью плетётся за Хуаном — вокруг собирается «коробочка» 4-04. Его торжественно, с делегацией, блять, провожают на прогулку. Челюсть Райнера слишком сжата, и Эйден с болезненным любопытством косится на то, как чётко обрисованы мышцы шеи под воротником. О, он в бешенстве. — Talento pequeño, примени свои навыки взлома и проникновения по делу и прогуляйся к Базару. А потом дай нашему доброй лейтенанту удовлетворительный отчёт, — Хуан шипит, как гадюка, пытаясь не привлечь всех местных солдат. Их конвой делает очень незаинтересованные лица. — Я не знал, что у них всё просматривается. Раньше я уже лазил через стену, и на заставах… …Эйден хочет провалиться прямо сейчас, сквозь пол, и своим ходом по тоннелям убраться нахуй из города. Конечно, он раньше мог через стену — после доверительной беседы с лейтенантом Айтором. Или с лейтенантом Роу. Или с любым другим человеком-со-званием, который, видимо, приказывал не превращать его в особо большого ёжика, набитого арбалетными болтами. — Блять… — Я безмерно рад, что в твоей голове всё ещё что-то есть, кроме ветра. Так что постарайся быть очень полезен лейтенанту. До Эйдена доходит ещё одно осознание. — Хуан. Мэтт же не одобрял тебе собственного наёмника, да? — ответный взгляд настолько выразителен, что у Эйдена чудом не скручивает кишки в особо остром отравлении. — Понял, понял. Буду полезен. Из Терминала его выпроваживают через главную проходную. Когда за спиной со скрипом закрываются тяжёлые железные створки, пилигрим с места срывается на бег, спеша исчезнуть в тени домов и чёрных провалах окон — ему не нравится открытое пространство, и сейчас оно не нравится ему вдвойне — в спину смотрят со сторожевых вышек, и Софи будет последней дурой, если не наблюдает за штабом миротворцев со своей стороны. Эйден просто надеется, что маска и капюшон новой куртки не дадут узнать его слишком быстро, а затем он пойдёт такими маршрутами, что их знают только крысы и редкие птицы. И Хакон. Мышцы почти сразу начинают сладко ныть, а дыхания едва хватает. Он перепрыгивает подоконник, пробегает короткий коридор заброшенной квартиры, знакомый до последней плитки, и вырывается во внутренний дворик. Вверх, вверх! Пристройка, он до сих пор знает, куда ставить ноги, карниз второго этажа, в ладони впивается острый край черепицы, когда он вытягивает себя на зеленеющую мхом крышу. С другого конца двора, в арках двигаются тени кусак, но не высовываются на свет. Только здесь, когда он прижимается спиной к раме мансардного окна и стряхивает с перчаток хлопья ржавчины и грязи, что-то в его груди разжимается. Эйден упирается лбом в колено и дышит. Как учил Спайк — вдох, раз-два-три-четыре, выдох, четыре-три-два-один. И только здесь, он может признаться для себя, что Старый Вилледор оказался для него слишком… Слишком. Вдох. Он не был готов увидеть Айтора. Айтор не должен был лезть за ним в туннели, Эйден предупреждал. И вообще, он не привык, что рядом с ним кто-то есть! И он не знал, что Хакон тут же побежит к Вальцу, а Вальц сам выйдет его встречать! (Он догадывался. Он бы понял, если бы подумал хоть немного, если бы не был таким самоуверенным и доверчивым мальчишкой, каким его всегда попрекал Спайк, он…) И в конце концов, с Айтором всё в порядке, Эйден нашёл лекарство и договорился, он всё исправил, он не должен думать за лейтенанта. (Он так и не набрался смелости зайти в медпункт в те пять дней, что прошли между моментом, когда Айтор пришёл в создание, и моментом, когда тот вернулся в Старый Вилледор. Он вообще избегал Мисси.) Выдох. И Эйден не был готов к тому, сколько воспоминаний у него будет вызывать буквально каждый чёртов угол. На соседней крыше — там, где тонкие силуэты деревьев и корпус улья с облезшей жёлтой краской — они сидели с Хаконом, передавали друг другу фляжку чего-то сладкого и терпкого, а ещё крепкого до боли в горле, и Хакон рассказывал ему нелепые истории о знакомых миротворцах, тыкая пальцем — Эйден слишком отчётливо помнит вытертую шерстяную перчатку без пальцев и остриженные до мяса ногти — в сторону Терминала. А через три квартала к северу, туда, где виднеется увешанный флагами остов башенного крана, он нашёл Хакона на чердаке, со шрамами от кастета Лукаса. В Сентрал-Луп было проще — тот совсем не был похож на радужные рассказы Хакона, и там не было общих воспоминаний, но была Лоан, Фрэнк, Роу… Хуан. Другие имена, другие лица, которых не слишком интересовало, что произошло в Старом Вилледоре. Второй, блять, шанс сделать правильно. Вдох. Эйден не привык возвращаться по своим следам. Вся его грёбаная жизнь — это забег в один конец. И он не готов увидеть Базар, потому что знает, что после его ухода — бегства — были стычки между Выжившими и Миротворцами, и они не были бескровными. Он не знает, кого он не увидит. Выдох. Он сидит так ещё некоторое время, забившись в углубление заколоченного мансардного окна. Мимо его ног медленно движется тень, снизу бродят кусаки — он прослеживает бессмысленным взглядом два иссушённых голодом и временем тела. Им осталось ходить до ближайшего патруля миротворцев, те яростно зачищают территорию в радиусе квартала вокруг штаба. Солнце уже перекатилось за середину и медленно сползает к закату. Он должен вернуться до заката. Эйден поднимает себя на ноги и заставляет двигаться — вначале тело кажется заржавевшим, как петли двери заброшенного дома, и двигается с таким же усилием, но становится проще. Острые тёмные шпили Базара виднеются над домами, как ориентир. Эйден держится стен и узких улочек, проходит сквозь здания, там, где может — встретить парочку кусак для него сейчас проще, чем кого-то из Выживших. Проходит мимо одного из торговых постов — останавливается, чтобы присмотреться. Оранжево-зелёные флаги полиняли от воды и солнца, а местами сильно подраны. Со своего места на опорах рекламного щита он видит тёмный провал с обломками двери и перевёрнутые, но пустые ящики, где раньше продавали овощи. Он отворачивается и бежит дальше. Он не может быть виноват и в этом — сильные мутанты всё ещё случаются, отказы уф-ламп всё ещё происходят. Что он может — собрать информацию для Хуана и Айтора, а затем понадеяться, что интендант сможет пиздеть так хорошо и долго, что в городе установится мир. Бег помогает не думать. В первые годы Спайк заставлял его бегать кругами вокруг места ночёвки, чтобы измотать его, как следует, потому что «мои кости стары, мальчик, и я не собираюсь терпеть гиперактивного щенка». Сейчас Эйден делает это сам, и постепенно голова становится лёгкой и пустой. К Базару он приближается не со стороны штаба, это было бы слишком очевидно, а делает крюк до старой часовни, где среди мусора как-то обнаружил старое убежище Ночного Бегуна. Это было его любимым местом для ночёвки, когда Базар оказывался слишком шумным, а выебоны и доёбки Барни слишком невыносимыми. Эйден устраивается на крыше и достаёт бинокль. Смотреть на Базар странно. Там по-прежнему есть цветные флажки и ленты, но теперь меньше. Он может видеть свежие железные заплатки на стенах и воротах, и они явно были вынуждены подвинуть западную стену, сдавая улице часть территории. По-прежнему есть козы (он слышал, старый Альберто умер, ему жаль чудака). Из дверей показывается огромная фигура Германа, и Эйден подкручивает оптику. Герман, Софи и Барни. Трусливый гадёныш машет руками, идя спиной вперёд, и что-то доказывает Софи. Эйден сидит так ещё некоторое время — тени становятся длиннее, огибая его ботинки. Ищет знакомые лица, считает людей и оценивает укрепления — что захотят знать Хуан и Айтор? Что будет полезным? Что он должен сказать, чтобы не начать новую волну стычек? Он так скучает по Лоан. Она бы выслушала его, сказала не думать о херне, а минут через пять неожиданно выдала бы что-нибудь полезное. …он сидит едва ли не на второй по высоте точке в районе, и на Базаре есть хороший ретранслятор. Эйден торопливо вынимает рацию и щёлкает настройкой подтона. Он надеется, Лоан не меняла частоту. — Лоан? Лоан, приём, как слышно? Лоан, приём! — …ден! — даже хрипящий и трещащий, это лучший звук за весь сегодняшний день. Ну, кроме ворчания Хуана над овсянкой. Может быть. — Эйден! Рада слышать тебя живым, приём! — Лоан… — он медлит, не зная, что сказать. Всего слишком много, и обычно Лоан понимала половину по его лицу, а вторую вытаскивала едва ли не щипцами. — У вас всё в порядке? Приём. Рация хрипит несколько мгновений. — Да, нормально. Фрэнк каждый день ворчит, что зря ты в это полез, я уже устала слушать, выбралась до фермы… — он несколько минут внимательно вслушивается в легкомысленную болтовню Лоан о подготовке Рыбьего глаза к зиме, жалобах Фрэнка и новых расценках поставщиков. — Эйден, ты в порядке? Приём. — Да, в норме. Приём. — Про поезда. Я сказала, поезда остановлены, приказ сам знаешь, кого, говорят. Ну, ты знаешь, как выбраться, если что. Серьёзно, если начнётся что-то крупное, уходи оттуда. Зови меня, встречу на нашей стороне. Приём, — он морщится, радуясь тому, что его лица не видно. Да, он знает — через туннели и заброшенный автозавод. Снова зайти туда, снова затащить с собой отряд миротворцев, теперь и с Хуаном. Потому что он так хорошо учится на своих ошибках. С другой стороны, он давно ничего не слышал про Вальца — настолько, что даже следы остыли, и он гоняется за старыми тенями. — Всё нормально, разберусь, приём. Они недолго говорят после этого — Лоан спрашивает, как ему живётся с ублюдком Райнером, Эйден отделывается пустыми словами — он пока не готов объяснять что-то, что изменилось между ними за эти дни, даже самому себе. Он многое не рассказал Лоан — в том числе и подробности Старого Вилледора. Но, с другой стороны, если бы он рассказал или признался сейчас, ей бы хватило упрямства и тревоги за него, чтобы самой пролезть через автозавод и туннели. Так что лучше он помолчит. — И скажи своему лейтенанту, — он намеренно не отжимает кнопку рации, ухмыляясь и зная, что где-то на другой стороне Лоан протестует против «своего», — что я тебе сказал. А то Роу мне оторвёт голову, что не связывался, и сыграет ею в мяч. Приём. Даже если каждый из солдат 4-04го и лично Айтор связывались с лейтенантом, тот всё ещё обожающий всё знать и контролировать мудак. — Да-да, давай. До встречи. Рация, нагревшаяся от долгого разговора, замолкает у него в руке. Эйден ласково обводит большим пальцем царапины на корпусе и убирает её в карман куртки. Обратная дорога до Терминала, как ни странно, легче. Он заходит в ворота, когда солнце наполовину скрывается за крышами, и оранжевый свет бликует на металле сторожевых вышек. Разговор с Айтором тоже короткий — с ними по-прежнему набито в кабинет два солдата, потому что Эйдену здесь больше не доверяют, но то ли физическая усталость, то ли та вспышка эмоций на крыше оставили его достаточно опустошённым и лёгким, чтобы не тонуть в вине снова. Так что он смотрит на какую-то запыленную картину с чашкой кофе за плечом Айтора и отчитывается о том, что видел на Базаре — без деталей. Айтор и не спрашивает, кивает и отпускает его. Возможно, ни одному из них не был нужен этот разговор. На третий этаж, где разместили делегацию, Эйден поднимается с тем же усталым оцепенением. Кивает солдатам — на этот раз «своим». В комнате накурено так, что дым щиплет глаза, а под потолком сизое марево. Эйден держит дверь открытой, чтобы выпустить немного дыма, и бездумно смотрит на обернувшегося от окна Райнера. Какой смысл был отрывать доску, если тот всё равно все эти дни курил и курит в комнате? …Возможно, ему тоже слишком тесно. — Как прошла прогулка?