Забытые чердаки

возвращаться к себе неизменно больно - снова кости ломать и перестраивать свой скелет. жадно пить, захлебываясь забытой свободой, вспоминать, почему не любила электрический яркий свет. но настоящее счастье в этот момент - осязать, как снова течет в моих венах черного цвета густейший гнев. настоящая радость - снова быть громкой и грозной, быть наполнением, а не сосудом, снова быть молодой и пьяной, смешной и борзой, быть наконец то Дома и не рваться сбежать отсюда. снова стойко выносить все удары, выносить всем им мозг, выносить дверь с ноги, рисовать пальцами карту шрамов на белом теле, вздрагивать, слыша дверные звонки. вспоминать, каково это - всю ночь, зарывшись в тишине, писать стихи, а потом читать их глухой пустоте, считая себя чем то более важным, чем просто тля- мелкая гадина, бессмысленный набор букв. и пока не пришло лучшее время для смерти, пока кричу про детишек, что свято верят в свой милый рай, пока под мою дудку в Аду пляшут черти, я буду посылать их в болота собирать урожай.

Я проснулась и не открывая глаз пошарила по кровати, с удивлением обнаружила, что рядом никто не спит, а простынь на ощупь была соткана из самого нежного щёлка. Ослепившая догадка заставила моё нутро сжаться от страха. Я медленно присела и открыла глаза, в нос ударил тяжелый запах сандала и недавно стираных простыней. Помещение было богато обставлено, тяжёлые бархатные шторы не пропускали ни единого луча утреннего солнца в просторную комнату времён ренессанса, бордовые с золотом обои давили на меня со всех сторон, а массивные кисти свисающие с бархатного балдахина, как будто тянулись к моей шее, стремясь удушить. И самое страшное, эта комната была мне знакома. На противоположной стене от огромной кровати висело старинное зеркало во весь рост, края его были покрыты чёрными пятнышками, время изрядно изъело зеркальный круг. Из зазеркалья на меня смотрела рыжеволосая девушка, длинные патлы с смешными завитками были разбросаны по плечам в художественном беспорядке, а серые глаза без следа сна жадно изучали почти стертый из памяти интерьер. Я сорвалась с кровати и поспешила к зеркалу, ноги запутались в длинной ночной рубашке и я с ужасным грохотом свалилась на пол, проехавшись коленями по ковровой поверхности, стирая тонкую кожу в кровь. Зашипев от боли я растянулась на ковре кое-как сдерживая слезы страха и несправедливости. Снова это место… Серый Дом и его обитатели были просто сном, слишком реалистичным, чёртовым сном, как же я была глупа если думала что смогу так легко спастись, сбежать из своего персонального ада. Жизнь в Доме проносилась перед глазами со скоростью света, вот Ральф тащит меня подмышкой по тёмным расписанным коридорам, вот Лорд засыпает на моих коленях, внимательно прислушиваясь к моему чтению вслух, кажется это был один из рассказов Эдгара По, Табаки катает меня на коляске от класса к классу лавируя между недовольно вскрикивающими прохожими, тут же и Стервятник, который стоит перед мной на коленях глухой ночью на перекрёстке, а вот он же красит ногти и заискивающе улыбается, заправляя выбившуюся прядку мне за ухо, Сфинкс сидит напротив меня и усердно думает о следующем ходе своей шахматной фигуры. Лэрри спящий в обнимку с своими сапогами, в кару за то что их раскидывал по всей комнате или бегущий ко мне с очередной сочной сплетней, Македонский колдующий над туркой в шесть часов утра, со своей этой заботливой улыбкой и ободранными костяшками, Горбач с Наннетой на плече и душой распахнутой настежь о чем говорили его чудные стихи, угрюмый Чёрный и вечно недовольный, но уже такой родной Курильщик, Рыжий, перемазанный моей же кровью, шепчет что-то успокаивающе и старается быстрее зашить рану. И вот он, патлатый, черноволосой, и до ужаса жуткий, с самыми холодными руками на свете, и самыми горячими, сухими губами, с редкой, но такой коварной улыбкой расцветающей на них. Неужели это всё… Они все! Были фантазией больного мозга, всего лишь жалкой попыткой экзальтироваться от удручающей реальности? Боль сковывала место где по сути должна была быть душа, уверена если бы она была физическим органом прямо сейчас бы разорвалась на части. Перед глазами плывут цветные пятна и мне уже совсем не больно и, пожалуй, даже не страшно. То что я испытываю нельзя назвать просто страхом. Мне жарко; каждая клетка моего тела взрывается огнем, перед глазами дрожат разноцветные пятна, и я пытаюсь нащупать своё тело, вцепиться в него, но мои руки находят только пустоту, и мне хочется вдруг заплакать, как ребёнку — как я уже плакала когда-то в детстве. Как в детстве, я пытаюсь найти среди цветового хаоса крошечную черную точку: если достаточно долго смотреть на неё, то можно представить, как она понемногу растёт и заполняет собой пространство. Точка вспыхивает то тут, то там, и меня охватывает приступ ярости — мне отчаянно хочется что-то уничтожить сейчас, сломать, разрушить, но там, где я — пустота. Только багрово-золотые стены, о которые можно биться до крови вечно. Мне хочется закричать, но я не могу выдавить ни единого звука — я будто зависла где-то в этой пустоте. Я даже не уверена, что моё сердце все ещё бьётся. Может быть, я умерла? Но почему тогда мне всё ещё жарко, почему я всё ещё вижу что-то мёртвыми глазами? Кажется что моё тело идёт трещинами и вся я раскалываюсь на части, как фарфоровая безделушка, которая упала с высоты стола на пол. На школьных уроках психологии, ну знаете когда в класс с невероятно серьёзным видом заходит социальный педагог и раздаёт какие-то листочки, нам всегда предлагали представлять сложную жизненную ситуацию в виде такой картинки: шатающийся стол, на котором лежит высокая стопка книг или ещё чего-нибудь, а сверху стоит, например, хрупкая ваза с цветами. Смысл был в том, чтобы правильно расставить приоритеты, то есть удержать особо ценные для тебя предметы, пока они не упали. Однако никто не сказал, что нужно делать, если у стола всего две ножки, книги давно валяются на полу, ваза разбилась к чёртовой матери, сама комната горит, дом сейчас рухнет из-за землетрясения, а за окном ядерная война. Примерно такие мысли крутились у меня в голове, заставляя восполненный страхом мозг остыть. В больнице учили, чтобы паническая атака отступила, надо медленно сжимать и разжимать кулаки, мысленно считая до десяти. Я сосчитала до десяти сотни раз и только после этого нашла силы подняться с пола. Из зеркала на меня снова смотрела прошлая я, слабая и принадлежащая, без воли и права выбора, снова стала вещью самого ужасного человека, и только пара седых прядей напоминали мне о невероятном сне, который дарил долгожданную свободу. Услышав какой-то резкий звук, вздрагиваю как подстреленная лань, в окно врезалась птица, врезалась с такой силой, что по стеклу, прямо от эпицентра удара потекла паутинка мелких трещин. Упитанный снегирь разбился насмерть и остался лежать на козырьке, из маленького клювика текла струйка крови, образовывая небольшую лужицу на холодном металле. На улице царила зима, частная территория особняка была укрыта полотном снега, по которому периодически вышагивали охранники, все в черном, как мрачные жнецы. За дверью послышались торопливые шаги экономки, вот стук и скрип открывающейся двери, перед моим взором пристала сухопарая женщина, пятидесяти лет с седыми волосами собранными в аккуратную шишку на затылке, на ней было серое платье в пол с выбеленным до блеска кружевным воротничком. — Доброе утро, хозяин желает, чтобы вы прибыли к завтраку, далее у вас урок скрипки, а так же литература.— её сдержанная фальшивая улыбка и холодные карие глаза ощупывающие меня, безумно раздражали, но всё что я могла, это фальшиво улыбнуться в ответ и поблагодарить. — Спасибо Тереза, я буду готова через пятнадцать минут. Пришлите кого-нибудь, чтобы мне помогли одеться. —Да, конечно.— не заставил себя ждать чопорный ответ. Этот дом, в некотором смысле застрял во времени, по всюду сновали служанки, на кухне работали повара, так же тут был и дворецкий, ходили все в одежде, которая отдавала ренессансом, как и весь дом, который будто застыл где-то в Англии восемнадцатого века, в эпоху правления королевы Виктории. Только вооруженная охрана, расставленная по всему периметру рушила эту странную атмосферу. В моём шкафу висели пышные платья с корсетами, на этих полках не было места джинсам, толстовкам и другой удобной одежде, была парочка элегантных вечерних платьев, но и те выходили в свет крайне редко. Моя ежедневная рутина состояла из уроков скрипки и фортепиано, занятий по школьной программе с учителями, трапез и чинных чаепитий. Обычная жизнь, обычной певчей птички в золотой клетке. Я пела для него, потому что он любил мой голос, иногда он любил беседовать со мной, на темы философии и литературы, часто он звал, чтобы я отобедала с ним или разделила завтрак, а иногда он избивал меня. Избивал за какие-то мелкие проступки, но чаще просто так. Этот человек испытывал странное удовольствие избивая меня до состояния мясной отбивной, зато после присылал щедрые подарки, которые должны были отбелить его душу и стереть кровоподтёки с моего тела. По лицу он не бил меня никогда, ему было жаль моей красоты или же просто не желал смотреть на отекшее лицо. Он называл это очищением, говорил, что я грешная и призывал очиститься перед Господом и прочий религиозный бред.

***

Вокруг меня порхали две служанки, затягивая корсет нежно-голубого платья, позже они приступили к заплетению волос. А я то надеялась, что всё это кончилось, видимо конец мелькает, только где-то в моих мечтах. Безумно хочется закурить, но моя зависимость осталась в той, другой реальности вместе с сигаретами. — Маленькая госпожа, у вас в волосах седина! — ужасается одна из служанок. «Маленькая госпожа», какое мерзкое чувство вызывает это обращение, будто моё слово что-то решало в этом доме, будто псих, правящий всем этим викторианским цирком, хоть на миг прислушивался ко мне. — Пусть будет, скройте её причёской, — моему безразличному тону могли позавидовать даже скульптуры из холодного мрамора. Эти пряди, единственное что осталось в память о лучшем времени моей жизни. Я иду по коридорам в сопровождении экономки, её туфли на каблуке цокают по деревянным полам оповещая всех вокруг о нашем присутствии. Коридоры этого дома были светлы, а стены увешаны портретами, с которых на меня то и дело смотрели высокомерные лица. В огромной зале уже был сервирован длинный стол, всего на две персоны, один на одной стороне стола, другой на противоположной. За трапезой не принято разговаривать, поэтому за столом слышно только позвякивание столовых приборов о тарелки. Он смотрит на меня из-под густых седых бровей, во взгляде его толи презрение, толи вожделение, никогда не понимала этих странных перемен его настроения. В одну минуту он восхвалял меня, а в другу на мою спину уже сыпались розги. Этот пожилой мужчина с мерзким поплывшим лицом, выиграл меня. Выиграл у моего отца, заядлого картежника. Тот в нашу последнюю встречу на коленях умолял меня о прощении, рассыпался в обещаниях вернуть меня, но уже тогда было ясно, что это ложь. До сих пор помню, как он сказал мне собирать вещи поздно вечером, а после в квартиру вошли двое в чёрной одежде, усадили в машину и увезли. Отец даже не смотрел в след, стыдливо опустив голову он буравил взглядом асфальт. Страшно это когда тебя продают, как скотину, мол единственная твоя ценность это смазливая мордашка и нужно пристроить её, как можно быстрее и как можно выгоднее, и наплевать если тот кто тебя купит окажется… Нет, не просто злым человеком, а гораздо, гораздо хуже. Страшно… Завтрак прошёл в молчании, мужчина просто буравил меня взглядом, пока я ела, с трудом сдерживая приступы, подступающей тошноты. Он доел, и так же молча, встал и вышел из трапезной. И только после этого я смогла выдохнуть и перестать давиться едой, которая стояла поперек горла. Корсет давил так сильно, что казалось вот вот отпечатается на селезёнке, а тугая коса мерзко тянула корни волос. Чтобы отвлечься от дискомфорта, пробежалась взглядом по помещению. Помню как однажды «хозяин» взбесился из-за того что я не следую этикету и избил меня прямо тут, в трапезной, вот на это ковёр я плевала кровью, а потом на него же свалилась без сознания. Он испугался и вызвал частного врача, чтобы сплетни не ползли, и врач сказал что из-за сильного удара, фаллопиева труба надорвалась, матка уцелела, но деформировалась, а один из яичников лопнул и требовал срочной операции. После той операции я была буквально стерилизована, конечно шанс заиметь и выносить ребёнка есть, но он настолько ничтожно мал, что и задумываться не стоит… Рядом деликатно откашлялись. — Вас ждут в классе музыки.— мерзкая гувернантка ухмылялась стоя по правое плече от меня, так и хотелось воткнуть вилку в один из ее гадких глаз. — Спасибо, — я встала и двинулась к выходу из столовой, но на полпути развернулась и обратилась к всё ещё ухмыляющейся экономке, — о моё окно разбилась птица, распорядитесь чтобы её убрали с козырька, кажется она всё ещё там. Может я бы и озаботилась похоронами для бедного снегиря, но боюсь желание самой закопаться в могилку, станет совсем непреодолимым. В музыкальном классе меня ждал преподаватель скрипки и фортепиано, это был мужчина среднего возраста с тонкими французскими усиками и прилизанными волосами смоляного черного цвета, на глазах сидели очки в тонкой оправе, к дужкам которых была прикреплена цепочка, чтобы очки оставались висеть на шее после того, как их сняли. И вообще весь его образ превращал довольно симпатичного мужчину в подобие большого таракана. — Доброе утро, приступим? — его голос был звонким и достаточно высоким, если бы он говорил что-то из другой комнаты можно было бы подумать, что голос женский. — Да…— я подняла в руки непривычно тяжелую скрипку, и смычек с идеально натянутым конским волосом. От скрипки пахло воском и тальком, острые струны врезалась в нежные подушечки пальцев при первой же стойке. Смычок никак не хотел ложиться в руку, как будто обжигая ладонь, за несколько часов занятия из скрипки я выдавила не самые приятные на слух звуки и недовольные замечания от преподавателя. С фортепиано дело обстояло не лучше, я постоянно путалась пальцами в клавишах, а ноги не успевали правильно вдавить педаль, мысли плавали розоватым киселём и были крайне далеки от гамм, нот и произведений классиков. Страдая над несчастным инструментом два с половиной часа, окончательно довела учителя. — Вы сегодня совсем не сосредоточены, поза скованная, руки вялые, смычок так и норовил выскользнуть, — от его презрительного тона жгло глаза, — надеюсь следующее занятие пройдёт более продуктивно. Я вышла из кабинета, когда как раз пришло время обеда. Обедаю я обычно в одиночестве, что неплохо если начать рассматривать альтернативу. Тарелка супа остаётся нетронутой, а салат выходит съесть только наполовину. Засмотревшись на фарфоровую чашку в которой заварен крепкий дарджилинг*, неосознанно начинаю водить пальцем по заполненными золотом трещинам. Вспоминаю что недавно читала о технике изготовления подобного сервиза, и оказывается за ней стоит целая философия. В Японии после того, как фарфоровое изделие разбивается, его собирают по осколкам и объединяют с помощью золотого тиснения, это называется—кинцуги. Концептуально взгляд кинцуги близок философии и состоит в принятии недостатков и изъянов. Японская эстетика высоко ценит детали, подчёркивающие износ от использования предмета: с такой точки зрения кинцуги выигрывает как с практической стороны, позволяя продолжать использовать вещь после её повреждения, так и с эстетической, выделяя трещины и следы ремонта в контексте продолжения, а не окончания, её жизни. Очень символичная техника, чем-то затрагивает и философию возрождения, если говорить о Фениксе, который умирает и возрождается в огне. За подобными мыслями прошло всё время до занятия литературой, на котором я так же как и на музыке не блистала. Мои мысли витали где-то далеко от этого странного, по театральному гротескного места, они были в несуществующем Сером Доме, над котором постоянно собирались такие же серые тучи, мои мысли ползали по коридорам, закрадываясь в тенистые углы, цеплялись за одежду жителей, или гневно бились в закрашенные стекла. Я вся была там, воспроизводя в своей памяти каждый уголок этого места, в моей голове просто не оставалось свободного пространства, чтобы отвечать на вопросы учительницы, которая раздраженно стучала острыми ногтями по дереву парты.

***

Так проходили дни, снег в округе уже начинал подтаивать, природа готовилась к весне. Я снова вернулась в круговерть насилия и претенциозности, дни проходили спокойно, но наступало особое время, время когда мне нужно забиться в какой-нибудь угол и ожидать вечера, будет ли чего очередное избиение или просто чинная беседа в каминной комнате, неопределённость убивала. Я жила свою жизнь, но мысли о Сером Доме топили меня. Временами мозг подкидывал мне галлюцинации, то на стенах этих ужасных коридоров начинали проявляться надписи и рисунки, то желтоглазая тень мелькнет и скроется за поворотом, но невыносимее всего было ощущать фантомные прикосновения холодных рук-пауков и донеприличия любимый запах лесной хвои. Мне слышалось, как по коридору едет коляска, и громкий голос Шакала, звуки падающих шахмат и еле уловимый флёр кофе, смешанный с сигаретным дымом. Я сходила с ума и это помогало мне, стало легче абстрагироваться от боли во время экзекуций. Так прошёл месяц… В этот вечер, заперевшись в своей комнате, сославшись на плохое самочувствие, я металась из угла в угол, стараясь выкинуть из головы Дом, он был неправдой, он был спасением, таким желанным и таким нереальным. Сегодня прогуливаясь по дому я увидела на одной из стен рисунок Леопарда, тот самый прекрасный белый бык и это выбило из колеи моё и так шаткое спокойствие. От злости хотелось кричать, рвать и метать, но я могла только отчаянно биться о стены в исступлении стараясь пробить стену этой реальности и снова оказаться в Четвертой. Остановившись посреди комнаты, я снова смотрела в старинное зеркало, в нём была фурия, страшная и злая, с горящими глазами и загнанная в угол, готовая на что угодно. Зеркало треснуло под моим взглядом. Я выберусь отсюда, так же как и в прошлый раз… Я выберусь. В десять вечера меня оповестили, что хозяин ждёт меня в бильярдной. Приведя себя в порядок, я выскользнула из комнаты и припустила в строну лестницы, бильярдная находилась на третьем этаже, а моя комната на втором, в коридоре свет был приглушен и от этого я то и дело запиналась о ковровое покрытие лестницы. Я шла торопливым шагом игнорируя насмешливые взгляды портретов, держа руки в карманах легкого вечернего платья, краем глаза опять заметила знакомую желтоглазую тень, скользнувшую на периферии зрения. — Передай брату, что я скучаю…— шепнула я в темноту коридора и двинулась дальше. Дверь в бильярдную была приоткрыта и из щели лился тёплый желтоватый свет. Я вошла в комнату освещаемую лишь огнём в камине и парой ламп над столом для игры в бильярд. Хозяин стоял в раскоряку и целился кием в один из шаров, кажется он играл даже не по правилам или же это вид игры не знакомый мне, взгляд зацепился за чёрный бильярдный шар с восьмёркой, который несколько недель назад оставил внушительный след на моём животе, где-то в районе печени — Добрый вечер, Виктор, — оповестила я о своём присутствии, смиренно приклоняя голову. — Аааааа, душа моя, ты уже здесь, присаживайся, в ногах правды нет, — добрый тон мог обмануть кого угодно, но не меня.— как прошёл твой день? Он внимательно присматривался к шарам просчитывая следующий удар. Я торопливо прошла к креслу стоящему в одном из углов комнаты и не вынимая рук из карманов села, стараясь принять, самую непринужденную позу из возможных. — Сегодня на философии меня зацепила одна тема, знакомо ли вам понятие «Парадокс всемогущества»? — О да, знакомо! Это невероятно интересная тема, расскажи мне как ты для себя интерпретировала саму суть парадокса? — его голос был полон энтузиазма, и возможно он был заразителен, но я слишком хорошо знала этого человека. Виктор Силлинман был одним из крупнейших держателей нефтевышек в стране, он владел несколькими крупными бизнесами, один из которых был связан с грузоперевозками по воде, а также одной из самых престижных гостиниц столицы. Богатейший человек, у которого было странное пристрастие к избиению несовершеннолетних и какая-то странная религиозность. Пока я формулировала мысли, на столике у моего кресла появилась чашка зелёного чая, и дворецкий осведомившись нужно ли нам ещё что-то, учтиво отклонявшись исчез из комнаты. Я отхлебнула горячего чая и начала излагать свои мысли. — Обычно парадокс формулируют в виде вопроса: «Может ли бог создать камень, который он сам не сможет поднять?». Парадоксальность заключается в том, что если ему это удастся, значит, его всемогущество утратило силу, а если нет, то он и не был всемогущ. — Ты совершенно точно определила суть, но ведь найдутся люди, которые спросят: «А зачем Богу создавать такое?». Что ты бы ответила на подобный вопрос? — он сделал очередной точный удар, загоняя тот самый черный шар в среднюю лунку и уставился на меня из-под стёкол очков-половинок. — Я бы ответила, что не стоит зацикливаться на условии «Бог». Его легко можно заменить на условие «Сверхкомпьютер». Тогда вопрос будет звучать следующим образом: «Может ли сверхкомпьютер создать себе задачу, которую сам не сможет решить?». Да и вообще глупо искать правильный ответ в философическом парадоксе. — А сама для себя ты искала ответ? Парадокс на самом деле вызвал у меня интерес и в силу своей нерешимости стал отличной задачкой. Некоторые философы утверждают, что парадокс может быть решён, если определение всемогущества включает взгляд Декарта, что всемогущее существо может сделать логически невозможное. По этому сценарию всемогущее существо может создать камень, который оно не может поднять, но также может поднять камень в любом случае. По-видимому, такое существо может также сделать сумму 2 + 2 = 5 математически возможной или создать квадратный треугольник. Эта попытка решить парадокс проблематична в том, что само определение лишено логической «непротиворечивости». Парадокс может быть решён, но только при полностью перевёрнутой логике. Но высказать это вслух казалось ужасной глупостью: — Я думаю что парадокс никогда не будет решён, но для себя я взяла из его изучения всё самое полезное и интересное. — Ты умная девочка, просто не по годам, мало кто в шестнадцать лет, может так легко ориентироваться в философическом потоке, хвалю, — он присел в кресло напротив меня и плеснул в свой пузатый бокал бренди. —Благодарю, — я учтиво склонила голову. Далее мы просто молча сидели друг напротив друга, он погружённый в свои мысли, а я погружённая в темень своих ожиданий, так продолжалось около часа, чай успел остыть и понемногу начал горчить, наше молчание могло затянуться ещё дольше, но Виктор встал из кресла и медленно подошел к окну. На вид мужчина был статный, высокий, спортивного телосложения, мало кто в свои шестьдесят мог так хорошо выглядеть, он был благотворителем, спонсировал детские дома, помогал беженцам, и на публике он был самым очаровательным человеком в мире, но его глаза выдавали его с потрохами, радужка болотного цвета, светилась безразличием, иногда взгляд был не просто стеклянным, а пластиковым, как самая последняя пустышка, в его глазах не было и капли малахитового благородства… Он всматривался куда-то в темень живой изгороди и хмурил густые брови, о чём-то усердно думая, спустя пару минут он заговорил: — Знаешь, а ведь у меня была дочь…— я вздрогнула, он никогда не говорил о том что у него были родные, а мужчина продолжил— зеленоглазая, рыжеволосая, красивая была как фарфоровая кукла. Широким шагом он мерил комнату, шагая вдоль стола и обратно к окну, в руках покоился пузатый стакан с бренди. Он остановился и облокотился поясницей на край стола неподалёку от меня. — И умная была не по годам, пела как ангел, смеялась заливисто, — по хрипотце в голосе стало ясно что его горло пересохло и он поспешил смочить его бренди.— Вы похожи как две капли воды. Он отставил стакан на зелёное покрытие стола и уставился на меня: — Она была грешницей… Покончила с собой, представляешь? Он начал угрожающе приближаться ко мне, а к горлу подступил предательский комок. Из последних сил собираюсь и встав на ноги, всё крепче и крепче сжимая руки в карманах говорю: — Но я не ваша дочь, я очень сожалею… Договорить не дают руки сомкнувшиеся в смертельном кольце на моей шее. Лицо душителя изуродованно яростью и болью. Вот в чём всё время был его мотив, он злится на дочь: — Почему ты убила себя?! — крича он брызгает слюной— Почему?! Не получив ответа звереет ещё больше, и вот я уже впечатлена в стену, а воздуха всё меньше и меньше. От асфиксии начинает плыть перед глазами и слышится такой родной голос: — В любом сне, главное— вовремя проснуться. Рули сюда, детка! Голос Шакала придает сил, а за спиной Виктора маячит мой желтоглазый бестелесный знакомый. Сил, которых придал мне голос состайника хватает на то чтобы покрепче сжать моё единственное оружие и не целясь мазнуть по траектории. Кривой осколок старинного зеркала из моей комнаты рвёт шею моего мучителя, от шока его руки разжимаются и я снова могу дышать. Кровь хлещет рекой, на меня, на пол, на бильярдный стол, заливая отполированные до блеска разноцветные шары. Бывший хозяин хватается руками за шею и смотрит на меня с ненавистью и вожделением, жгучая смесь в предсмертной агонии. Я закрываю глаза, когда он хрипит мое имя: — Ариадна… Когда открываю он уже мёртв, пустая оболочка без души лежит в огромной лужи крови, а в камине весело потрескивают поленья, на стенах бильярдной всё ярче и ярче проступают домовские надписи, а в углу комнаты Тень смотрит на меня и заливается беззвучным смехом… Вся в крови я в вприпрыжку бежала по ночным коридорам особняка, на лице сверкала улыбка, а в руке до сих пор зажат зеркальный тесак, отражающий мои глаза горящие истинным безумием. Я на верном пути… Резкий запах леса заставил меня остановиться посреди коридора и начать принюхиваться. Головокружение наступило внезапно и заставило ноги подкоситься, послышался шум леса, как тогда, при встрече с Ловцом детских душ. — Пора возвращаться домой.— в голове прозвучал нежный, но настойчивый голос Лося. И в следующий миг я тонула в чёрной вязкой жиже, ставшей уже привычной средой для сна.

***

Внезапный толчок и чёрная масса буквально выплюнула меня на поверхность, к неяркому свету горящему в Четвертой. Я резко втянула ртом воздух распахивая глаза и тотчас щурясь от света., в нос ударил специфический запах потных носков, мужского одеколона, мази от прыщей и благовоние с ароматом лаванды, которое видимо было призвано перекрыть всё предшествующее. Пытаясь выпутаться из одеяла я начала дергаться, как ополоумевшая и в конце концов свалилась с кровати, с громогласным матом падая на пол с высоты второго этажа. Тут уже на меня обратили внимание все… Македонский кинулся меня поднимать, а Табаки принялся стрекотать на разные лады: — А вы говорили подохла, подохла, посмотрите, — он указал на меня свободной от трубки рукой, — живее всех живых. — Так ты сам громче всех кричал, что померла.— цыкнул на него Сфинкс и обратился ко мне, — привет дорогая, ты что-то в этот раз долго… Жадно осушив стакан воды, который подал мне Горбач, я улыбнулась ему: — Простите, заблудилась по дороге обратно… Выяснилось что со смерти Помпея минуло три дня, все эти три дня я провела в отключке, по дому ходили проверки, но так как я не была официально зарегистрирована в этой комнате, внимание на комок одеял на верхней полке никто не обращал, считая меня ещё одним неразумным. За эти три дня в Доме произошёл казус с Лордом и его увезли в Наружность, узнав это я была готова покусать Чёрного, но трёхдневный сон отразился на мне, и пока я могла только медленно ползать держась за стеночки, постоянно хотелось пить, а мышцы отдавали мстительным покалыванием от каждого движения, почки и мочевой пузырь болели не меньше. Но самым большим разочарованием стало то, что я снова вижу, это значило только одно, Слепой снова был слеп. Вожака в комнате видно не было, но состайники по которым я успела безумно соскучиться отлично отвлекали от мыслей, да и я была спокойна, ведь мне всегда известно где он. Я курила сигареты одна за другой с таким удовольствием, которое не испытывала ни разу в жизни, и с удовольствием жевала шоколадку, которую принёс Стервятник пока я спала, помимо шоколада из гнездовья в дар приносили фрукты, а Рыжий в свою очередь притащил откуда-то пачку моих самых любимых тонких виноградных сигарет. Нанетта постоянно прыгала вокруг меня забираясь то на плечи то устраивая лежанку у меня на макушке, Табаки не затыкаясь ни на секунду трещал, рассказывая какие-то истории и байки, даже упомянул, что обо мне заговорили стены Дома и что обозначают меня на них, как кинжал… Интересно, надо будет сходить посмотреть. Прозвенел звонок на ужин и все потянулись к двери, когда я убедила их что всё будет хорошо и я в силах побыть одна полчаса, состайники ушли и моя персона осталась в гордом одиночестве. Рассматривая комнату мне захотелось расплакаться, от счастья что я вернулась сюда, собственно парочка слезинок и скатилась из глаз, но быстро высохли. Я ущипнула себя по меньшей мере сотню раз, чтобы убедиться, что не сплю. — Слепой, а Слепой, убеди меня что я не сплю.— длинная тонкая фигура в тёмном свитере отделилась от стены, которую подпирала последние пять минут, думая что оставалась незамеченной. — Ты не спишь, поверь мне, — он наклонился и взяв мое лицо в руки запечатлел короткий поцелуй на моем лбу и сел на пол рядом с кроватью. — Я была в очень плохом месте, Слепой… — Я смотрел твои сны, не знал как тебя вытащить, поэтому оставалось только наблюдать.— он закурил и протянул сигарету мне, а я не отказалась. Он видел… — Хорошо что видел, не придётся рассказывать. Развалившись на кровати звездой, я курила, всматриваясь в неровности выбеленного потолка. Слепой повернулся ко мне и в молочных глаз мелькнула печаль: — Почему ты так долго? — Я заблудилась… Если я разбитый фарфор, то пусть Слепой станет моей золотой заплатой.