Час волка

Дану, дарующая жизнь. Дану, жизнь отнимающая. Богиня, суть которой испокон веков находила воплощение в неисчислимом множестве обличий смертных женщин — повстречавшись однажды с той, чьими устами говорит и чьими очами глядит сама Дану, до конца дней своих не оставишь попытки отыскать её отраженье в иных.

***

…сердце Анвен — что шкатулка старинная, пылью покрытая, на сто оборотов запертая да в угол дальний укрытая: внутри шкатулки той ни счастливого волненья, ни покоя. Должно княгине-вдове голову держать высоко, рассуждать трезво и не давать воли отчаянию: во имя погибшего уже супруга и нерождённого ещё ребёнка — обоих любит княгиня больше жизни, обоих нет с нею рядом — и даже Трое Древних не слышат её рыданий. Рука её ложится на округлившийся живот, ищет знака — всё в надежде почувствовать, как шевелится внутри её тела долгожданное дитя — пусть слабым, пусть лишь косвенным, но всё ж присутствием разделит он с ней эти долгие дни молчания и скорби. Знает она, что ждёт сына. Знает она, что тот будет как две капли воды походить на мужа её, Ательстана, и, хоть и грешно, негоже так думать — страшится этого. Что, если путь этого ребёнка оборвётся столь же безвременно? Как выменять у судьбы жизнь мальчика, какими молитвами взывать к богам, что отдать, чем откупиться? Что остаётся делать ей, Анвен, в этих глухих каменных стенах, на кого уповать? Боль её подобна морю без конца да края — всего не выпьешь и за всю жизнь. Она просит совета у мужа, понимая, что тот не ответит — навеки молодой князь, чьих висков не коснётся седина, безмолвно глядит на неё с потускневшего портрета.

***

…с ранних лет её учили быть смиренной, как и всякую добродетельную деву их рода и крови — никто не учил её этому для того, чтоб ложной кротостью дурманить и очаровывать — сие искусство Орлэйт постигла сама. В легендах старых дней принцесс, подобных ей, обращали в лебедей да голубиц — Орлэйт же обернулась паучихой. В замке своём она словно тень — бесшумна; она слушает — плетёт не гобелен, ткёт не полотно, но заговор. Тяжёлая рука отца ложится на плечо, однако вместо того, чтоб украдкою стряхнуть её, Орлэйт склоняет голову, чувствуя, что государева хватка уже не та, что раньше, ничем притом не выдавая злорадствующего торжества. Заставлять её нет нужды — она, не переча, исполняет надлежащее ей прежде, чем указ слетит с чужих уст — покуда она делает это по доброй воле, сломить её невозможно. День миропомазания — все глаза придворных устремлены на принцессу Каер-Риваллона; в рот её вливают вино — кровь чужого, незнакомого доселе бога. Опускаясь на колени перед хмурым ликом с икон, она принимает его в себя и в себе — после духовник касается лба её смоченными в душистом масле пальцами; Орлэйт улыбается мягко, ласково — и на следующий же день обводит ледяным взглядом тела рыцарей, сложивших жизни за неё в турнире. В каждом кивке её без труда угадывается неприступное равнодушие, покуда не появляется однажды в стенах замка юный Кайден Экбрихт. Склонившись пред Его Величеством в тронном зале, молвил он так: «…отец мой, мир праху его, оставил мне земли Гволкхмэйские. Матушка моя, сломленная горем, старалась их в узде держать; однако в час невзгоды и горестей, государь, дом Экбрихтов под руку Твою перешёл. Тогда был млад я, теперь, гляди же — возмужал. Пора уж мне возглавить своё наследие, по праву крови и чести, дабы служить Тебе верой и правдой. Смиренно молю: возврати мне власть мою. Коль надо, докажу, что я её достоин.» Король стар — и подданства, некогда принадлежащие ему и ему одному, уж делят между собою, подобно падальщикам, бароны — этот же мальчик желает лишь того, что принадлежит ему по праву, держась от низменной грызни особняком. И покуда гордый король, упорствуя, просит взамен от юнца невозможного, Орлэйт видит в нём росток, коему ещё суждено взойти на мёрзлой закостенелой почве.

***

…давно не звали её по имени, да и не имело то более значения: имя её — что пустой звук. Как вольно и хорошо было ей жить отшельницей, сколько она себя помнила, не тревожимой и никем и не принадлежащей никому — до тех самых пор, пока в хижину её не пришла беда. Она хотела бы упасть жестокому и властному мужчине под ноги подкошенным цветком — погибнуть в тот же миг без борьбы и без боли. Лучше б быть ей затоптанной лошадьми иль пронзённой мечом — но вельможа, чьего имени она не знает, как и своего собственного отныне, воспользовался правом первой ночи, не позволив ей ни умереть, ни остаться в живых. Он забирает её в свой замок — она мечется по комнате, скребётся ногтями в дверь со знаком бога Карнона, тщетно пытается вызвать в уме силу, способную взломать замки; низ живота тянет, между ног горячо и липко. В комнату входит её мучитель. И вновь. И вновь. И вновь. Семь раз по четыре недели да трижды по три — девять месяцев, девять вечностей и минуло. Её измученное чрево производит на свет мальчика — как будто бы все её муки обрели вдруг звук и форму, воплотившись в окровавленном, синюшном и жалобно кричащем младенце, которого она исторгла из себя, будто губительную заразу — такое же несчастное создание, как и она сама. Не дав ему имени — в неволе забылось бы оно так же, как и её собственное — она все ж заботилась о нём, как могла. Несчастная, движимая желаньем защищать то немногое, что могла она считать своим, до поры до времени беспощадно не отнятое, не ведала ещё, что всё закончится для неё когда, проклиная своего пленителя на страшную смерть, он отдаст приказ утопить её в реке — а вместе с нею погубить и дитя, в жилах коего текла дурная кровь убийцы и лесной ведьмы.

***

…Юна бросается прочь, но её ловят, крутят запястья, отшвыривают. Не выстояла её деревня, пала под гнётом норманнских набегов; где были нивы — ныне зола, где прежде дом стоял — разруха. Пока её кожу жгут — из неё выжигают душу её, но вместе с тем и выжигают застарелую боль; удары же — притупляют владеющий сердцем страх: и в одно мгновение не остается ничего, кроме жгучей ненависти. С неё срывают одежду, клеймят калёным железом, бьют сапогами, бичом лютым — у неё нет сил выть от боли, рот солон от крови и с трудом даётся дыханье, но ненависть, ненависть, ненависть, клокочущая в её груди ненависть, питаясь страданиями бренного тела, с каждым часом лишь крепнет и свирепеет — не одолеть её. Юна вскидывается и бросается — в ярости, вслепую, наугад — кусает за щеку, вырывая кусок плоти, выхватывает из-за чужого пояса секиру… Зная, что умрёт, решает она напоследок отплатить злу мерой полной, без остатка, сполна; замахнулась, не сжимая век — пал первый удар; и в тот самый миг, когда кажется ей, что в затылок дышит ей её неминуемая погибель… Юна чудом остаётся жива. Неужто на то воля Небесного Владыки? Нет отныне места ни оторопи, ни сомненьям. Той же секирой после срезает она и копну медных вихрастых волос — некогда косы девичьи, что цветом подобны запекшейся крови, въевшейся в мечи ржавчины, беспощадного пламени войны — видят боги, никто более не ухватится за них, намотав на кулак, никто более не посмеет волочь её за собой, будто издохшую скотину: о, никто и никогда более — клянётся она в тот день. И никогда более её собственная рука не дрогнет. Всякий, кто убить вознамерился, да будет готов быть убитым — Юна, заглянув в глаза самой смерти, глядит теперь исподлобья взором горьким и пристальным, ибо знает наверняка — утратившему всё утрат более не ведать. Позади неё — пепелище, и уготованной судьбы не избежать — куда отправится она теперь и кого доведётся повстречать ей на своём пути?